Идея и исполнение

      Мел, который Антон держит между пальцев, крошится, трескается — в какой-то момент от него даже отлетает четвертинка. Взглядом нерадивый одиннадцатиклассник впивается в рисунок на доске, будто пытаясь выпытать у белого конуса, как нужно «найти угол между его образующей и плоскостью основания, зная угол развёртки». Криво построенное Тяночкиным же геометрическое тело решить задачу из учебника не может — лишь страдальчески смазывается, пока ученик старается его подкорректировать.       Добить лежачего — то бишь Антона — после химии решила геометрия. Угроза тройки за первый семестр дышала в затылок всю эту перенасыщенную контрольными неделю, и вот, настал момент истины. Русоволосая учительница интеллектуальные потуги, проявлявшиеся в перечитывании условия в третий раз, пока что никак не комментировала, отдавая предпочтение почти пустующему на некоторых страницах классному журналу. Безбожно втыкать у доски — удовольствие последнее. Особенно, если рьяно просился отвечать, чтобы исправить оценку и спасти репутацию в глазах математички, когда-то выделявшей его среди остальных за «умение справляться с заданиями повышенной сложности». Сначала было даже стыдно и обидно. Потом выяснилось, что даже здешнее светило, Алинка Чайкина, без слёз на тетради по точным наукам не может взглянуть, и стало легче. Совсем попустило, когда пришло осознание: Марину Артёмовну не сильно волнует, что те упражнения, которые ещё два года назад были помечены звёздочкой в их учебниках, теперь должны были решаться старшеклассниками ради натянутого «удовлетворительно».       Лишь благодаря шепоткам Чайкиной с центрального ряда, прорешивавшей эту задачку на днях с репетитором, Антон кое-как выводит подробную основную формулу — даже при всём желании он не понимает, на кой чёрт множится эта несчастная градусная мера угла на какую-то там дробь. Подставить значения, благо, ума хватает: со скрежетом зубов, если не мозга, Тяночкин расписывает высосанное из пальца решение, давя на мел с излишней силой. Выходит какое-то иррациональное число — парень решает не углубляться и довериться старосте.       — И в ответе тогда получается... — Он говорит это нарочито громко, чтобы поскорее отстрадать свою четвёрку и прилипнуть к стулу у своей парты до конца учебного дня.       — Стой, погоди, какой ответ? — Марина Артёмовна возмущённо разворачивается на стуле, пытаясь быстро включиться в то, что накалякал бывший любимчик. — Ты ж на беззвучном всё делаешь. Хоть бы одноклассникам объяснил, что да как.       — Да я просто по схеме, как вы давали, и всё, — рукой Антон указывает на всё решение, пытаясь понять, что из этих чудес выпускного класса является буквами формулы, а что — полноправными числами.       — Ну так, давай, рассказывай, как ты...       Тяночкин уже готов позорно мямлить хоть какие-то умозаключения, но женщину по-хамски перебивает протяжная трель звонка, моментально смешивающаяся с шелестом закрываемых книг, дневников и тетрадок, и внезапно раскрывающаяся дверь.       — Староста ваша где? — внимание на себя и свой бас нагло обращает парень из «В» класса. Скрестив руки на груди, он пытается выискать знакомую активистку.       — Тут, — Алина поднимает руку лениво, явно предвкушая либо собрание школьного актива, либо выговор за какие-то грешки класса. — Что уже, Лёш?       — Завучи зовут всех старост одиннадцатых по поводу танцев.       Алинины осветлённые брови ползут вверх, лицо её вытягивается, а испуганный взгляд падает на Тяночкина — и всё от мысли, что у них нет даже черновика списка желающих танцевать. Заявлять о таком одному из самых строгих педагогов школы — самоубийство.       — Марина Артёмовна, я могу Антона с собой забрать? — не отводя глаз от друга спрашивает она голосом чуть выше обыкновенного.       Учительница косится то на одного юношу, то на другого, то на разнервничавшуюся отличницу. Сострадание гиперответственной девушке берёт верх, и она, демонстративно вздыхая, вновь наклоняется к журналу:       — Ну, если уж надо. Свою четвёрку он отработал — идите. — Она отмахивается, и этот жест кажется Тяночкину самым любезным вариантом просьбы сгинуть с глаз её долой.       Чайкина подрывается с места, крепко сжимая в руке телефон в бежевом чехле. Она практически летит к выходу, оглядываясь через плечо и следя, чтобы Антон не отстал от неё. Тот же, бросив, пожалуй, неуместно громкое «спасибо большое», широким шагом идёт следом за старостами.       — А я-то тебе зачем пригодился? — уточняет он, поравнявшись с беспокойно кусающей губу подругой.       — Не придуривайся. — Чайкина лишь хмыкает, не глядя на Антона и намекая на то, чего ему хотелось бы избежать.       Троица смотрит только вперёд, где в нескольких метрах перед глазами маячит серая тяжёлая дверь с золотистой табличкой «Администрация». Тяночкина воротит от одного только взгляда на закрытый кабинет: ничего хорошего в памяти о там сидящих не всплывает. Малознакомый парню Лёша первым касается дверной ручки, но входить не спешит: открыв, пропускает на верную кончину сначала подругу по несчастью, потом — её спутника, и лишь после, помявшись пару секунд, заходит сам.       Внутри их, как ни странно, не поджидает раскрасневшаяся от гнева завуч, взявшая на себя ответственность гонять будущих выпускников на репетициях до отказа ног. Вместо этого они оказались встречены двумя другими одиннадцатиклассниками: рассевшимся на стуле перед столом вызвавшего учителя парнем, лениво печатающим что-то в телефоне, и девушкой, стоящей посреди помещения как бедный родственник.       — О-о, Алинка, приветики, — вторая, словно отмерев, в несколько быстрых шагов оказывается перед, судя по всему, коллегой, прошелестев длинной юбкой. — Что, тоже пришла на мозгодрочку?       Чайкина заключает знакомую в крепкие объятия, пока Лёша проходит к молчаливому парню из «А», чтобы обменяться рукопожатиями. Теперь бедным родственником стал Антон, замерший около шкафов с календарными планированиями. Причина, по которой он тут оказался, становится всё понятнее, а желание воспротивиться ей — сильнее. От тревожной мысли начинает подташнивать, ровно как и от перспективы встретиться лицом к лицу с недовольной всем Лидией Валентиновной. Она, знающая досье каждого учащегося их школы, войдёт сюда, и сразу поймёт, почему Тяночкин тут. Более того, даже если бы его тут не было, она бы отчитала Алину по самое первое число, после чего отправила бы в класс за ним. Был бы он на больничном — заставила бы позвонить. Умер бы на химии или геометрии, что почти случилось, — откачала бы лично. Потому что знает, что он в вопросе выпускного окажется незаменим.       — Увы, меня не спрашивали, хочу я присутствовать или нет, — со вздохом Чайкина оттягивает край своей любимой кофточки, кривя губы в недовольстве.       — Да никого не спрашивали. Его мнение ты тоже, походу, не уточняла, — не стесняясь показаться грубой, собеседница кивает в сторону их немого наблюдателя. Тот лишь разводит руками, мол, «твоя правда».       — Его бы в любом случае с нами пригнали, потому что повод есть. — Алина делает шаг назад, позволяя двум своим друзьям посмотреть друг другу в глаза. — Антон, это Яна. Третий год подряд выбирается старостой «Б» класса, потому что никто больше той фигнёй, которой страдает она, заниматься в здравом уме не станет. Яна, это Антон. Второй год подряд пытается сделать всё, чтобы от него отвалили с постановкой танцев, потому что он, видите ли, завязал с ними, но сегодня этот аргумент сто процентов не сработает.       — Алина! — чуть ли не навзрыд, запрокинув голову, хрипит Антон. Последняя надежда на то, что Чайкина притащила его сюда ради моральной поддержки, а не с целью эксплуатации, разбилась о его характеристику. — Ну что, больше танцующих в параллели нет, а?       — Даже если и есть, на них ездить не так удобно, как на тебе. Ты же у нас призёр всяких конкурсов, крутой весь из себя, а ещё иногда безотказный. Лучший кандидат, — Алина, вбивая в крышку гроба Антона по сотне гвоздей за слово, как бы невзначай проверяет время на телефоне. До конца перерыва остаётся меньше двух минут, а виновница сбора так и не явилась. Перспектива прогулять русский, конечно, Тяночкину кажется самой соблазнительной в мире, но повод для этого совсем не радует.       — Он-то прав, танцоры у нас есть, и неплохие — в том числе, — Яна с глубоко согласным выражением лица смотрит тёмными глазами на Антона, будто намереваясь сейчас сказать «Иди — найдём, кем тебя заменить», но потом лишь косо усмехается. — Но Алина права больше. Подавляющую часть либо не одобрит Лидия Валентиновна, либо не приобщишь к такой херне. А ты вон какой: сам пришёл, сам её подождал, сам подтвердил перед четырьмя свидетелями, что танцами занимался — всё сделал, чтоб не отвертеться. Самоубийца малолетний.       Ему не остаётся ничего, кроме как глубоко вздохнуть, опустив голову. Заключение резонное, хрен поспоришь.       С детства Антону было интересно многое. Сначала, лет до шести, был пресловутый космос, как первая любовь к знаниям у многих других детей, а потом понеслось: игра на гитаре, рисование, танцы, авиастроение, были даже эпизоды любви к готовке и к пению, хоть там всё и было печально. И кем он стал благодаря этим увлечениям?       Да так-то никем. С пометкой «троечник-затворник» в головах практически всех людей, конечно, но не то чтобы это равносильно Алининым «отличница-активистка-олимпиадница». Ничего особо показательного. Хобби изживали себя, надоедали, не давались достаточно хорошо. Струны гитары постоянно рвались, когда покрасневшие пальцы в очередной раз за вечер касались их; анатомия для реализма была ему не под силу, а стилизация не удовлетворяла идеям, так что очередной артблок стал точкой в художественном развитии; танцевальная секция, посещаемая им с детства по настоянию родителей, закрылась за полгода до окончания Антоном девятого класса, а теория авиастроения была настолько нестабильным увлечением, что юноша мог нырнуть в него с головой на несколько месяцев, а после взять не менее длительный перерыв. Жизнь стала до безобразия пустой, как только основное внимание пришлось переключить на подготовку к ОГЭ, а втягиваться во что-то новое тем же летом не появилось сил. Так всё и осталось полупустым: часть свободного времени заполнили игры и периодические прогулки с Чайкиной. Перекрыть чем-то другую половину было нечем, да и некогда: учителя и родители начали наседать на подростков крадущимся со спины выпускным экзаменом, вгоняя в экзистенциальный ужас.       Молчание длится недолго: через пару минут после звонка в кабинет торопливо входит гроза всего МБОУ СОШ. С Лидией Валентиновной все пятеро здороваются хором, не желая огребать раньше необходимого.       — Садитесь, — приглушённо и жёстко отвечает без приветствия она, проходя за свой стол. Лёша и Антон любезно приносят из угла и ставят два стула сначала для девушек, потом — для себя. Паренёк из «А» просто разворачивает и придвигает свой, не делая лишних телодвижений.       Как только ножки перестают скрипеть об исцарапанный пол, наступает столь любимая завучем тишина. Причина ей — уважение, берущее начало из искреннего страха перед крупной женщиной. Та, в свою очередь, сложив руки в замок на столе, смотрит в глаза всех присутствующих по очереди. На сидящем с краю Антоне, как и предполагалось, не удивляется — наоборот, начинает интенсивно кивать, поджав губы в полоску.       — Вы же понимаете, зачем я вас собрала? — спустя слишком растянутую минуту напряжения спрашивает Лидия Валентиновна. В целом дурная у неё привычка: сначала звать по какому-то поводу, а потом спрашивать, зачем она это сделала. Да и разве не ясно, что они всё поняли, если тут сидит ею названая звезда танцпола?       Молчат опять секунд двадцать. Ждут, что будет продолжение в виде тирады, но учитель вопросительно и требовательно смотрит на каждого в упор, дожидаясь реакции.       — По поводу танцев на выпускной? — наконец несмело предполагает Яна, вжимая голову в плечи.       — Чего вы на меня с таким страхом смотрите? — недоумённо отвечает вопросом на вопрос Лидия Валентиновна. Вроде и нормальная тётка, но иногда так орёт, что звуковой волной на другой конец кабинета сносит вместе со всей мебелью и одноклассниками. — Да. Да, из-за танцев. Вы мне скажите, у вас хоть что-то готово?       Вот теперь смотреть со страхом было уместно. Все пытаются переглянуться между собой, будто молча определяя, кто первым попадёт под раздачу. Тяжёлую ношу на себя взваливает староста из «В».       — У нас есть парочку девчонок-энтузиасток, и они там что-то придумывали на этой неделе. Не интересовался пока, что конкретно: они просили время на «подумать», да и неделя тяжёлая, сами понимаете. — Лёша указывает подбородком на разбросанные по столу и полу рядом с ним журналы, скоросшиватели и отдельные бумажки.       — У нас плюс-минус то же самое, — лениво подхватывает молчун из «А».       — У нас Антон есть, — ладонью указывает Алина на друга. Тот, старавшийся всё это время слиться со стулом, аж вздрагивает. — Он в этом вопросе у нас голова. Танцующих не так уж и много, но как-то слепим что-то приличное.       И не врёт, и не выдаёт, что у них ни черта не готово. Ловко, как и полагается Чайкиной. Тяночкину неловко от внезапного внимания остальных, но приятно, что подруга избежала праведного гнева.       — У нас тоже танцоры есть, которые на подхвате, — завершает отчёт староста одиннадцатого «Б». Но не заканчивает говорить. — Я, к слову, вот о чём подумала... у нас не так много людей танцевать хотят. И в «Г», как Алина сказала, тоже. Я вот думаю, может... может, нам бы номер для двух классов сделать вместе? И времени на линейке займём меньше, и будет не так криво смотреться. Можно так сделать?       Лидия Валентиновна смотрит на старосту, чья уверенность затухает с каждым словом под суровым взглядом, исподлобья. Хмуро: наверное, тому причиной не особое желание старшеклассников проводить последний свой школьный день «как положено». Она вздыхает, трёт переносицу, пытаясь либо придумать причину, по которой этого сделать нельзя, либо речь, с помощью которой она макнёт в грязь Яну, но добро даст.       — А мы тогда с «А» классом сгруппируемся, если на то пошло, — добивает завуча Лёша. Голос у него внезапно стал настолько неестественно бодрый, что у всех округляются глаза.       — Если на то пошло, — вторит педагог, дёргая уголком рта. — Давайте хотя бы попробуем. Переговорите у себя в классах на эту тему, на каникулах начните что-то продумывать. Начинать надо сейчас, потому что потом вам уже натурально некогда будет, вот увидите. Антон, — она не поворачивается в его сторону ни на сантиметр, только скошенным взглядом прожигает. — Вся надежда пока что на тебя. Там в «Б» классе есть, конечно, танцоры, но там такие, что могут и послать нас с нашим выпускным куда подальше.       Все вновь молчат, переваривая услышанное и прикидывая план дальнейших действий. Тревога спадает, но напряжение остаётся. Никто даже не огрёб, но ещё не конец разговора.       — Чего сидите? Идите уже, черти.       Дважды повторять натянутым от нервов школьникам не надо. Антон и Лёша возвращают все стулья на исходное положение, незнакомый парень подравнивает свой, и дружной толпой они выходят из кабинета с гнетущей атмосферой.       — Мы выжили, — изрекает Алина, потягиваясь.       — Точно, что «выжили», — соглашается Яна, запуская пальцы в пряди каре, концы которого окрашены в синий. — Поговоришь со своими?       — По поводу? — Алина глядит в спину удаляющимся ребятам из параллельных классов, совершенно не поддерживающих диалог.       — Общий танец. Мало ли, вдруг вам на нас смотреть противно.       — А, ладно. Может, сейчас как раз и переговорю, — девушка вновь дважды касается экрана телефона. Не прошло и половины урока. Всю троицу это явно удручает.       — О, а у нас по расписанию физра, но Степановна обещала прийти в кабинет журнал заполнять. Так что есть предложение, — будто наконец вспомнив об Антоне, Яна поворачивается к нему. — Давай ты сейчас к нам поднимешься, поболтаешь с кем надо, и будем думать, что делать. Пойдёт?       На одной чаше весов оказывается не самое комфортное времяпровождение, подразумевающее знакомство с людьми из чужого неизведанного класса. На другой — полноценный урок русского с учительницей, как назло давно заполнившей журнал.       Выбор, как ни странно, очевиден.       — Пойдёт, — дойдя до лестницы соглашается Антон.       Алина показывает знак «ок» и обещает предупредить, что он не просто филонит, а выясняет жизненно необходимую информацию в другом классе. Тяночкин признателен за то, что подруга не позволит дать лишний повод называть его прогульщиком. Девчонки наспех обнимаются, вскользь обсуждают, где встретятся после уроков, и расходятся. Антон напоследок машет Чайкиной, ненадолго прощаясь, и поднимается следом за Яной на второй этаж.       В тёплом душном кабинете царит разноголосый гул, от которого физручка практически закрывает голову свободной рукой. Либо же Степановна так за неё схватилась от отчаяния: переставить херову тучу оценок так, чтобы не попортить кому-то аттестат, так ещё и в календарке не сбиться — тихий ужас.       Антон застывает в дверном проёме, оглядывая класс на наличие знакомых людей. Натыкается на девчонку, с которой постоянно видит Яну после школы, на парочку ребят из секции, некоторые из которых приветливо машут ему руками. Кто-то был с ним в одной группе, кто-то — в постарше или помладше разрядом, но многие друг друга знали. Итого знакомых лиц из двадцати пяти присутствующих: четыре человека. Плюс, как оказалось, занимавшаяся в другой студии староста. Она перечисляет практически всех из них, подзывает подойти в конец кабинета. В итоге у углового пустого стола оказывается пять человек: трое танцоров, Яна и Антон.       — Всё? — уточняет Тяночкин, будучи уверенным, что не ошибся, и их должно быть на одного человека больше.       — Ну, да? — хмурится и улыбается одновременно ответственная за класс девушка, облокачиваясь на парту. — Четверо, не считая тебя. Желающих потом определим. Думаю, у вас в классе плюс-минус столько же будет. Так, ладно, — не позволив себя перебить, Яна приосанивается, чуть не толкнув мебель. — Смотрите, нас собирала Лидия Валентиновна, и мы...       Антон позволяет себе упустить предысторию — вместо этого впивается взглядом в знакомую белобрысую макушку парня за одной из предпоследних парт, который даже не пошелохнулся, когда староста крикнула «Танцоров прошу в конец кабинета, а именно...» Его Антон узнает из тысячи. Слишком глубоко въелись в память умелые элегантные движения, молчаливость и несвойственный тому возрасту профессионализм. Въелись все сравнения и постоянное приведение в пример.       Да, сегодня Антона решили добить с концами.