Идея и исполнение

      Всю пятницу Антону приходится прилагать титанические усилия, чтобы сосредоточиться на чём-то помимо вчерашнего инцидента.       Весь остаток урока вполне знакомый юноша никак не проявлял интереса к обсуждению мероприятия. Сидел, чиркая в тетради, пару раз прерывался, чтобы написать что-то в телефоне, но ни на градус не повернулся в сторону оккупированной вызванными выпускниками парты. Ни капли любопытства. Антон, вроде как, не нашёл в этом чего-то из ряда вон для эталона их танцевальной школы — не тот уровень мероприятия для Его Величества, — но всё равно малость неприятно.       Воспоминания проёрзали в голове до глубокой ночи. Смазанными образами довели до бессонницы. Тяночкин виделся с этим юношей неоднократно, видел многие его номера, но ни разу не завёл беседы. Тяжко было оттянуть от шеи и груди удушающее чувство, наседающее каждый раз, как только засевший в печёнках незнакомец объявлялся в конце коридора или в чужих репликах. Тяжко было переступить через эго, растоптать неуместную зависть и просто подойти пообщаться, увидеть наконец не недосягаемого соперника, а обыкновенного одногодку. Антон собственноручно возвёл препятствие, мешающее дышать спокойно по сей день. Белобрысой надежде школы было без разницы. Мальчишке, пытающемуся хоть на шажок стать ближе к идеалу, было обидно и злобно. Все минусы шли в сторону Антона.       Самый близкий контакт у них произошёл по нелепой случайности, и ни слова сказано не было. Тренировок на тот каникулярный вторник никто не назначал, никто никуда тащиться Антона не заставлял, кроме самого себя. Едва допив переслащённый кофе и собрав одежду, тогда ещё четырнадцатилетний парнишка вышел на по-мартовски холодную улицу. Свинцово-серое небо у большинства вызывало слабое негодование: добираться куда-то по глубоким лужам и оставлять в каждой встретившейся лужайке следы своих ботинок приносило мало удовольствия. Так что, когда с неба начал проплёвываться мокрый снег, неприятно колющий лицо и руки, все прохожие проклинали климат и вслух, и про себя. А Антон упорно шёл. В день, когда все нормальные люди сидели дома, скрываясь от сюрпризов, не предсказанных метеорологами, явился в здание школы, чтобы посвятить несколько часов отработке движений. Тогда в танцах он ещё не тлел, а горел.       В любимом зале с тёплым освещением, хорошим отоплением и вечно чистыми зеркалами тогда никого не должно было быть. В голове уже крутилось несколько придуманных утром для предстоящего занятия упражнений и движений. Уже давно подобного желания оставить несколько часов выходного в студии не возникало. Мысль о внезапной мотивации грела лучше всякой куртки.       Ледяная поверхность железной ручки не отпугнула. До заветного занятия оставалось лишь пару минут, и предвкушение работы над собой было сильнее чего-либо.       Правда, только до какой-то минуты.       Горящий свет в помещении ясно дал понять, что там кто-то есть, но Антон даже подумать не успел, кого именно мог застать. Тем более, обычно в этом не было ничего страшного: он мог присоединиться или подождать какое-то время, если совсем не хотелось партнёрствовать. Но в тот раз всё вышло иначе.       Умелец, занявший желанный зал, напевал себе под нос какой-то лёгкий мотив, а уверенности в танцевавшем, как и всегда, было хоть отбавляй.       Мальчишка, в одиночестве оттачивающий движения перед зеркалом, был знаком Тяночкину. Дело было даже не во внешности — распутанные во все стороны белые пряди, конечно, вещь сравнительно выделяющаяся, но всё же память отозвалась в первую очередь на движения. Те явно были хаотичны: ни один нормальный человек не ставил бы такие подряд. Было заметно, что всё придумывается на ходу. Только вот отозвалось ощущение на то, что выверенность и приближённость к идеалу в этом исполнении были на том же уровне, на каком были все полноценные танцы этого юноши на конкурсах. Если и сбивался с ритма, то он один, пожалуй, только и знал. Это было тем самым волшебным, кратким моментом, когда переплетались воедино мастерство и до тошноты преданное ему везение. Мгновение совершенства, которое столь легко нарушить, но чего никогда не случалось.       Этот некто, чьё имя утонуло во времени и нечётком произношении в дни выступлений, был Антону не просто знаком. С принятием мысли о красоте случайного зрелища, он узнал в нём тот самый объект зависти. Всё то, что завораживало обыкновенных зрителей, заставляло пробуждаться неприязнь на почве того, что этот паренёк всегда был лучше. Миллион сравнений, тысячи вздохов и ни единого «А тот парень так не умеет». Острая боль в затылке и сердце по такому поводу давно стали условной реакцией. И грудь тогда закономерно сдавило так сильно, что стала наконец-то понятна причина. Причина же не обратила внимания на приоткрытую дверь, кудрявую макушку и возмущённый вздох.       Тогда Антон ни минуты не провёл в любимом помещении: круто развернулся, стукнувшись сумкой о дверь — скорее нарочно, чем случайно, — и ушёл домой. Дождь со снегом отлично передавали и ухудшали его состояние.       Вчерашняя встреча стала чем-то отдалённо похожа на этот случай. Но, вопреки родившемуся ещё в раннем подростковом возрасте чувству, вновь грозящему удушить, Антону приходится признать: польза от этого парня всегда имелась. И как бы ни было противно в очередной раз уступать своё первенство кому-то настолько несобранному и взбалмошному, тянуть в эту авантюру звезду танцевальной школы до тошноты необходимо. Пора гневно топнуть не чьей-то медали, а собственной эгоцентричности.       — Так сколько, говоришь, из «Б» с нами собирается участвовать? — на большом перерыве как бы невзначай уточняет Антон, передавая половину шоколадного круассана Алине. Внутри переворачивается и бьётся в истерике нежелание показаться некомпетентным в таком, казалось бы, вопросе, в каком он уже собаку съел.       — А ты там был или я? — насупившись чужой, казалось бы, безответственности, Чайкина хмуро глядит на друга и клонится вперёд, настырно взывая к совести.       — Да я, я, — поражённо вскидывает руки тот, как только староста забирает десерт. — Просто... в общем, на обсуждение, не считая меня и Яну, подошло три человека.       — Так к чему вопрос? — она открывает какой-то чат и быстро клацает сообщение. Название группы «Актив школы» с кучей нелепых смайликов по соседству многое объясняет. — Мне она про четверых и сообщила. Два парня, две девушки. Из наших только одна девочка согласилась, если нас не включать. Расчёт окончен. Придётся ползать либо в коленках у наших пацанов, либо у тех, которые с десятых.       — Я к тому, что... — Антон неловко потирает шею, пытаясь подгадать, как правильно объяснить, чего он конкретно хочет от Алины и её подружки. — Там ещё один человек, как по мне, должен быть. Я не был с ним в одной группе, но сама знаешь, как там происходит: на соревнования много кто ездит, и хотя бы в лицо знаем друг друга. А он прям, ну... ну хорошо танцевал. Очень хорошо, вот правда, вот от сердца это признание отрываю.       — Так чего он не вызвался? — пока что не улавливая никакой конкретной причины дёргать почём зря нежелающего, Алина лениво покручивает из стороны в сторону крышечку своей бутылки с давно отодранной этикеткой.       — Не знаю! — выпаливает Тяночкин, будто только этого вопроса и ожидав. — Понимаешь, я на него посмотрел раз, второй, а ему хоть бы хны! И в ус не дует — настолько ему на танец похуй. Даже не дёрнулся, когда Яна начала звать тех, кто танцевать умеет. Я понимаю, что выпускной для человека, который постоянно гран-при выигрывал, это просто смешная репетиция, но, блин...       — Так, спокойно. — Чайкина, отставив замученную ею воду, берёт телефон в руки. Открыв переписку, она печатает начало сообщения — по всей видимости, для старосты из параллели. — Как зовут-то того, кого ты сталкерил?       — Да Алина, твою дивизию, — резко опустив голову на шутку бурчит парень. Такой вопрос, а ей всё постебаться.       — Что? Так увлечённо только чокнутые или светло влюблённые про других говорят. Судя по всему, ты скорее к первым относишься, — Алинка стучит ноготком по экрану, давая понять, что вопрос всё ещё актуален.       И тут Антон осознаёт, какой проёб сейчас отложится в памяти подруги.       — Не помню.       Девушкин хмурый взгляд он вполне понимает, но лишь ёжится и смотрит в пол.       — Ну скажи ей, что он белобрысый. У них он один такой. Я откуда помню, как там его зовут, если никогда с ним и словом не перебрасывался?       Чайкина на это ничего не говорит. Быстро дописывает основное длинное и вежливое сообщение, после которого отправляет помещённое в скобочки «антон придурок — не помнит имя». Спорить виновник ситуации не решается. Назвался груздем — полезай в кузов.       Видимо, у ответственных за классы есть общая черта — практически мгновенно читать сообщения и отвечать на них. Скорый ответ позволяет не страдать в неловком затишье.       — «Сашка Собакин, что ли»? — зачитывает Алина, после чего смотрит на друга. В глазах того мелькает озарение, и всё становится ясно как божий день.       Имя моментально подставляется в те эмоциональные реплики ведущих, объявлявших списки победителей. Оно встаёт как влитое, и все те помехи вместо конкретики исчезают. Антон перекатывает имя на языке, добавляя ему ненужной официальности, но чувствуя, что правильнее всего оно звучит именно из его завистливых уст.       — Он самый. Александр Собакин.       — Допустим, — кивает подруга. — Но что ты от Яны хочешь?       — Спроси, почему она его не позвала вчера. И, если можно, скажи ей постараться его убедить.       — Нормально ты раскомандовался для того, кто зассал подойти самостоятельно.       — Я не зассал! Я просто в шоке был! — оправдание слабенькое, но искренне громкое. — Я его даже у школы ни разу не видел, и не думал, что он здесь учится теперь. Он раньше в другой, вроде бы, был.       — Ладно, угомонись, — Алина, не отрываясь от телефона, вяло отмахивается. — Яна говорит, что он просил его не дёргать ещё в прошлом году, но пообещала что-то придумать. Секунду, — она смахивает вверх в правом нижнем углу экрана и поворачивает телефон к Антону, чьё изображение теперь заключено в кружочек. — Спасибо хоть скажи.       — Спасибо! — активно машет рукой Тяночкин, понимая, что сейчас ему реально неплохо так помогли, и видеосообщение с благодарностью — меньший из вариантов расплат.       Последние два сокращённых урока растягиваются в месиво из слёзных обещаний одноклассников соответствовать выставленным оценкам в следующем семестре и непрерывного бубнежа кругом. Как только часы на всех экранах показывают заветное время, все подрываются с мест, криво толкают стулья за парты и, не дожидаясь звонка, летят из кабинета. Учительница, вопреки обыкновенному своему поведению, не протестует — тяжко вздыхает, захлопывая классный журнал, и вразвалочку бредёт в сторону распахнутой двери, бурча подобие «С наступающими».       Вместо того, чтобы сразу же рвануть домой в тёплую постель, включив на фон очередное прохождение хоррора, Антон вынужден ещё лишние пять минут торчать в школьном дворе, дожидаясь Яну с «чем-то срочным». Алина нерасторопности подруги тоже не особо рада, если судить по тому, как часто поглядывает на время. Наконец, спустя минут семь с момента, как вся школа опустела, из-за дверей вылетает две фигуры.       — Извините, нас пытались ещё раз запрячь, — параллельно объятиям с Чайкиной оправдывается староста. — Варя еле отмазала.       Одна из вчерашних добровольцев в танцы на это с удивительной частотой и возмущением кивает, прибавляя: «Что бы ты без меня делала?» Алина похлопывает подружек по плечам, а затем кивает в сторону Тяночкина:       — Ну, чем порадуешь его?       — Не поверишь: есть чем радовать, — внезапно оживляется девушка, выудив телефон из кармана тёмного длинного пальто. — Саша говорит, что желанием не горит, но я сказала, что организовывать большую часть будет парень с его танцев, и...       Антона, до этой фразы относительно спокойного, охватывает ужас. Заведомое предвкушение доёбов в первую же встречу со стороны горе-профи выше его сил.       — Твою ма-а-ать! — зарываясь пальцами в волосы под шапкой тянет он.       — Да чем он тебе так не угодил? — Алина хмурится так же, как на уроках физики: пытается выяснить что-то самостоятельно, сложить пазлы в голове, но в итоге недоумение себе лишь усиливает образовавшейся кашей в голове.       — Да просто бесит он меня, вот и всё! — пар изо рта летит с той же скоростью, что и не совсем обдуманные и, что главное, честные слова.       Стыдно, что почвы толком-то для обид и нет, а сцены вечно сами собой выходят. Никакого соперничества между ними практически не было. Они не были ровней друг другу, пожалуй, даже в начале собственных путей. Тяночкин был способен прыгнуть выше собственной головы, но не допрыгнуть даже до середнячка по меркам вечного чемпиона. Сама мысль, что ровесник угнал так далеко вперёд и воспринимался всеми, как полноценный член танцевального сообщества, а не как простой ученик, который ходит для галочки, угнетала, отбивала желание стараться. Максимум Антона был минимумом Александра.       — Но я понимаю, что попросил позвать его тоже я.       Сознательности в этом вопросе занимать не приходилось. Чужая экспертность — истина. Противоречия внутри унять вновь не просто. Вырасти оказалось мало, чтобы оставить позади детскую позицию. Но выпускной — вопрос, касающийся не только Антона, но и Алины, и в целом двух классов, и классных руководителей. Шанс, что Тяночкин выставит всех на посмешище из-за собственного неумения рулить в таких ситуациях, мизерный, но с чужой помощью его можно свести к абсолютному нулю. И упускать возможность нельзя. Здесь никакого самотёка. Только упорный труд над собой и своими хотелками. А значит, работы уйма.       — Да, завидую, — предвосхищая очевидные вопросы и сочувствующие взгляды девушек отрезает он. — Никогда нас не ставили в одну категорию, так что он у меня перед носом гран-при или золото не забирал, партнёрши мои к нему никогда не уходили, потому что сами не были на нужном уровне, и в целом напрямую ничем он мне не насолил. Просто в тупую завидно, что его и тренеры все хвалят, и по всем группам молва идёт. Но я ж не настолько тупой, чтобы не понимать, как нам этот ваш пацан нужен. Он научит тех, кто никогда раньше не танцевал, как надо. Я в постановке точно всё сделаю хорошо, но до идеала в исполнении доведёт только он. Варя, Яна, не в обиду, просто...       — Не парься, — отмахивается Варя без тени оскорблённости. Обижаться после такого внезапного признания со стороны едва знакомого мальчишки было бы, пожалуй, не слишком культурно.       — В общем, — явно потерявшая мысль староста «Б» потирает глаза, будто настраиваясь на нужную станцию. — Короче. Он сказал, что в таком случае надо всё лично с тобой решать. Я вот как предлагаю сделать: сейчас дам тебе и Алине его контакт, а там сами решайте. Списывайтесь, созванивайтесь, назначайте встречи, как угодно выкручивайтесь — наша задача выполнена. Идёт?       — Диктуй, — не медля требует Антон, пока смелость не растаяла вместе с теплом тела на декабрьском морозе.

* * *

      Пыла хватает только на пару дней.       До вечера первого января Антон просто собирается с силами. Алине в качестве отмазки на животрепещущий вопрос пишет, что отлёживается после всех приключений с оценками, откисает после предновогодней готовки или отсыпается после бессонной ночи. К концу первого числа выдумывать больше нечего. От этого понимания накатывает паника.       — Алина, ну не могу я ему написать! — жалобность тона граничит с той, с какой Тяночкин-четвероклассник в своё время ныл над математикой. — Что мне выдать? «Привет, я тот пиздюк, который вечно на тебя смотрел и чуть не плакал, а ты меня, блоху в твоих ногах и грязь под ногтями, видел дай боже два раза»?       — Ну, я бы такое точно без ответа не оставила, — с тоном «а что, звучит хайпово» говорит подруга, активно мучая клавиатуру в каком-то игровом бою.       — Я же к тебе с серьёзным вопросом! — в сердцах восклицает парень, открывая пустой диалог с добавленным контактом. В центре экрана выплясывает рекомендованный для приветствия стикер. Подмывает отправить — а что, в любом случае будет выглядеть по-идиотски, так почему бы и нет?       — Сам затянул. Осталась неделя, а с ним надо ещё как-то контакт наладить. Янка же сказала, что он так просто не дастся. Надо выкручиваться.       Антон пытается сконцентрироваться на другом. Смотрит на маленькое текстовое поле. Постукивает пальцами по столу, частично стирает сообщение и печатает те же слова заново. Пробует, как будет смотреться со стороны, в избранных. Периодическое появление Собакина в сети легче не делает.

Вы:

привет

это антон из параллели

про меня, вроде как, яна тебе уже говорила

я по поводу танца на выпускной

      Несколько сообщений отправляются в начинающуюся переписку спонтанно. Были варианты официальнее, корректнее, серьёзнее, с абсолютно правильной пунктуацией и с чётко прослеживающимся страхом начинать диалог. Сейчас вылетает что-то среднее. Саша Собакин 11-Б: Привет. Понял. Наверное, такое лучше лично обсуждать.       Быстрое прочтение и цельность ответа убивает. Антону от этих сообщений холодно и боязно моментально. Контакт, подписанный так смешно и нелепо, чем-то пугает. Пугает тем, что может после этих слов в любую секунду набрать.       — Алина, он ответил, — пока не поздно извещает он. Мало ли: вдруг действительно придётся завершить беседу с подругой ради организационных моментов.       — Поздравляю. Когда свадьба? — усмешка подруги слышна прелестно. Антоново отчаяние подобному — тоже.       — Да сколько можно?!       — Не кипятись. Что пишет-то?       — Тебе даже не интересно, что написал я? — недоумевает Тяночкин, бесцельно печатая и стирая случайные буквы в чат с Сашей.       — А что мог ты написать? Что-то типа: «Привет, я Антон, надо по поводу выпускного поговорить, ты ж сам говорил». Либо то, что ты сам предложил изначально.       — Какие мы проницательные, — закатывает он глаза. — Он не лучше. Поздоровался, сказал, что надо всё лично обсудить. Вот и думаю: он ща названивать начнёт или что?       — «Лично» у нормальных людей... да что ж такое! — изрядно громко стучит по клавиатуре девушка. — У нормальных людей означает «вживую». Так что я бы не надеялась, что ты просто болтовнёй по телефону отделаешься. Саша Собакин 11-Б: Когда и где тебе удобно?       — Он реально хочет встретиться! — Антон чувствует, как неплотный ужин просится наружу от сообщения собеседника, не дождавшегося конкретной реакции. Где-то из-за двери слышно строгое материнское «не ори на ночь глядя», но бросить «извини» не получается. — Спрашивает, мол, где и когда.       — И куда поведёшь его?       — Я что, знаю? Я могу ему максимум в парке на лавке с коркой льда предложить посидеть, так мы оба сдохнем потом. Так говоришь, будто я много культурных мест знаю!       — Ну да, болеть не очень приятно, — задумчиво вздыхает Алина. — Есть одна кафешка, конечно. Там круассаны вкусные. Место в тех ещё дебрях, но того стоит. Малой показал — хоть какая-то от него польза.       — Покажешь, где оно?       — Могу, наверное. От школы ближе идти будет. Можем там втроём встретиться — мне ж тоже интересно, что это за зверь такой, твой Александр.       — Да и мне не так тревожно будет... — несмело признаёт Антон, почёсывая щёку. — Тогда такой вопрос: когда ты сможешь?       — Ну, третьего числа давай? В час где-то, в половину второго? — реплики Чайкиной начинают мешаться с зевками. Для разговоров по вечерам это стало привычным уже давненько.       — Сейчас у этого уточню.       «У этого» режет собственный слух, опаляет язык до самого корня. Почему-то для самого звучит, как попытка сравнять Собакина с собой; спустить с небес на землю слабым дёрганьем за штанину.

Вы:

тебе где-то в начало второго подойдёт послезавтра?

возле школы

Саша Собакин 11-Б: Да, вполне. До встречи.       — Прикинь, сразу согласился.       — Получается, не такой уж он и изверг, каким ты нам его обрисовал?       — Да не пытался я его извергом сделать! Я просто... я говорил уже.       Признаться, что завидует, Антон во второй раз не в состоянии. Одного откровения хватило на пару недель вперёд. Алина суть понимает, конкретики не выпрашивает — не просто так же они сдружились.       — Ладно, давай тогда уже закругляться будем. Пиши, если что, — примирительный тон Чайкиной удивительно помогает успокоиться.       — Да, давай. Спасибо тебе огромное. Спокойной ночи.       Характерный звук завершения звонка, тем не менее, не помогает избавиться от напряжённости по всему телу.

* * *

      Антон даже в своей утеплённой куртке дрожит. И изнутри ему тоже холодно. Александр же, скрепляющий с ним рукопожатие, несмотря на собственные ледяные пальцы и потрёпанное пальто с прилизанным воротником, держится уверенно, статно, и лишнего движения не делает. Создаётся впечатление, что им вновь по четырнадцать, потому что контраст остался прежним.       Ситуация — сюр.       — Я думал, конечно, что мы обсудим в чуть более комфортной обстановке, но так тоже сойдёт. — Собакин смотрит на темнеющее от туч небо, слегка прикрытое раскачивающимися в буйстве ветра ветками. Тонким намёкам его, видимо, не учили.       Тяночкин прикусывает язык, чтобы не напомнить матом, что он сам сразу же согласился на встречу около школы, а его выдумки — его проблемы. Вместо этого глубоко вздыхает.       — Сейчас Алина подойдёт и пойдём в нормальное место. Я просто не знаю, где оно.       — Я думал, что у нас, с позволения сказать, будет частный разговор, — разочарованно поджимая губы, вновь высказывает свои прошлые предположения Саша.       — Посмотрим. Она имеет право быть в курсе. Она староста и тоже танцует.       Юноша не спорит — жмёт плечами, но рта не открывает. И хорошо.       Алина появляется через пару минут: немножко запыхавшаяся, но по времени, по сути, не опоздавшая. Это скорее они некультурно себя повели, явившись на десять минут раньше положенного.       — Привет! — ещё издали машет она, мягко улыбаясь. Наспех раззнакомившись с до этой поры загадочным Сашей, Чайкина берёт на себя роль путеводителя и спешит скрыться от холода в обещанном Антону кафе.       — Три минуты буквально идти, — твердит она, пока они втроём ждут зелёного света на пешеходном переходе. Ответа не получает: один просто неразговорчивый, другой — весь на взводе. Осуждать не берётся.       Маленькая лестница, которая ведёт в подвальное помещение и к которой добраться можно через узкий проход между зданиями, скорее отталкивает, чем внушает доверие. Алина, несмотря на это, уверенно спускается и касается ручки двери, дожидаясь парней. Антон едва ли не на пятки ей наступает — оставаться надолго на малом расстоянии от Саши не хочется. Тот же едва бредёт следом, будто будучи не особо заинтересованным в том, чтобы попасть в помещение. Тяночкин и сам не уверен, хочет ли, учитывая стены, исписанные пошлыми надписями и именами каналов с понятным заранее содержимым, окружающие вход. Зато старосте смелости не занимать. Она тянет дверь на себя и уверенно заходит в названное ею хорошее место.       И внутри действительно оказывается мило.        Подвальчик, который Антон уже был готов окрестить наркопритоном, представляет собой весьма приличную кафешку: мягкий свет стильных ламп, приглушённая музыка, в углу стоит небольшой аквариум с вечно занятыми рыбками ярких цветов.       — Красиво, — коротко признаёт Собакин, увлечённый разглядыванием коллекции салфеток из булочных разных стран и шкафа, в котором они содержатся. Скорее всего, параллельно подвергает их подлинность сомнению.       — Я сюда уже пятый месяц хожу, — Алина вяло приподнимает руку в приветствии, адресуя его девушке за стойкой, улыбчиво принимающей заказ у немолодого мужчины в брючном костюме. — Выбирайте, потом вместе закажем. Я отлучусь, — с этими словами она отправляется к бариста, судя по нашивке на фартуке работницы. Предоставленные сами себе Антон и Саша, не сговариваясь, направляются к малоприметному предпоследнему столу у стены.       Меню стилизовано под всё здесь находящееся: обыкновенный фон в виде красивых лакированных досок, аккуратный белый шрифт, редкие иллюстрации еды. В тепле и на мягком сиденье немного легче. Антон стягивает куртку как раз тогда, когда Алина возвращается с чашкой какао для себя с милым рисунком мультяшного котика пенкой. Тяночкин улыбается тому, как сильно это в духе подруги.       Пока их заказы не приносят, они болтают о чём-то отвлечённом. Ни одна тема долго не держится: Саша умудряется обсуждение и школьных проблем, и конкретных учителей, и обстановки в этом кафе свести на нет своими исчерпывающими ответами. Вроде как и не нарочно он это всё: беседу поддерживает, причём довольно эмоционально, — на том спасибо. Просто с ним до сих пор неловко. Развивать мысль не хочется, когда всё уже сказано.       Наконец все чашки и маленькие блюдца на столе. Повисает пауза. Затишье перед бурей.        — И зачем же я вам понадобился для выпускного? — очерчивая края чашки длинными пальцами, Собакин впивается взглядом конкретно в Антона.       Он не старается выглядеть угрожающе, не хочет показаться до ужаса занятым, скорее просто не рад оставаться в неведении слишком долго. Но эфемерное дружелюбие ускользает от их столика, рассеивается по углам, не оставляя после себя ничего, кроме вновь проявившегося холода. Грудь и шею вновь давит. Но Антон решается.       — Нужна твоя помощь с постановкой танца. Мы без тебя не потянем организацию.       Он выпаливает это так резко, будто бы в страхе остановиться на середине предложения и замолкнуть, не продолжив. Это выстрел. Всем троим, прямо в голову. Алине это смелое и даже твёрдое заявление кажется неправдоподобным, но Тяночкин знает, что говорит, а значит вмешиваться нет смысла. Она позволяет себе только вникать и анализировать. Это их разборки — если они вообще имеются. Сами разберутся.       — А чем я могу помочь? — Саша подносит чашку к губам, слегка стукнув кольцами на губах о неё, и вскидывает бровь. Эмоция пафосная, вычурная. Антону даже чудится, что собеседник старательно переигрывает. Сделав маленький глоток, тот дополняет: — Я просил Яну не трогать меня по вопросам танцев, но почему-то именно ты настоял. Не вижу логики.       — А я вижу. И ты видишь. И не хуже меня знаешь, что можешь сделать и почему именно я настоял.       Тяночкин вынимает из кармана брюк телефон, и, разблокировав его где-то с третьего раза отпечатком пальца, открывает в галерее специально заготовленный для этого разговора альбом.       — Ты тоже танцевал до закрытия той школы, — слегка спокойнее продолжает он, пока Собакин занят просмотром фото и видео, где он так или иначе засветился: конкурсы, фото с репетиций или выступления. — Ты был без преувеличений лучшим танцором нашего потока, и нам часто приводили тебя в пример, мол: «Видели того парня? Вот как вы должны делать». Тебя ненавидели, тобой восхищались — и не делай такое лицо, будто ты не знал этого! — и я не думаю, что ты растерял навыки так быстро. На школьных мероприятиях тебя наверняка чуть ли не выворачивает от того, сколько ошибок делают те, кто танцует вальс. Даже я вижу недочёты, а ты-то небось вообще всё замечаешь. Ты всегда такой был. И сейчас такой же, я вижу.       Саша молчит. Поднимает взгляд. Глаза у него пусть и светлые, но смотрит он довольно тяжело. Не хочет. Готов противиться. И делает это.       — О, хорошо. Поздравляю, ты уличил меня в том, что моё прошлое тесно связано с танцевальной деятельностью! — Собакин звучно хлопает в ладоши и улыбается, но серыми глазами всё ещё утягивая на дно нездоровых раздумий. — Только это не отвечает на мой вопрос: чем я могу помочь?       — Нам могли бы часами рассказывать, как классно ты обращаешься с движениями не только практически, но и теоретически, — гнёт свою линию Антон. — Что-то вроде: «Вот, он знает, что к чему пристроить, это будет выглядеть чудесно, давайте доверим ему ставить танец в этот раз!» Ты так ни разу и не побывал у нас в качестве ставящего, но мы видели, что ты устраивал. И это было просто неповторимо.       Он мешает правду, ложь, лесть, приправляет это собственным мнением и приукрашенными комментариями Алины, которой он заранее показал подготовленный материал. В целом делает всё, чтобы Собакин согласился. Не даёт пути отступлений.       — Сколько вообще пар танцующих? — спрашивает Саша. Антон чувствует, как внутри что-то вспыхивает.       — Три с половиной, — полушутя отзывается Чайкина, наконец почувствовавшая спад накала. — Четыре девушки, три парня. Четыре, если считать тебя.       — А вы меня не считайте, — отрезает. Хмурится.       Но не уходит.       — Пока что давайте так поступим, — он постукивает кольцами на пальцах о край посуды. — Я просто посмотрю, что можно сделать, после каникул. Но с условием, — твёрдость голоса пробивает на мурашки, но Антон находит в себе выдержки не отвести взгляд. — Мне нужно, чтобы участвовало больше человек.       — Потому что четыре пары в твоём представлении тоже не очень, да? — Тяночкин усмехается. Пока что он нашёл единственную их общую позицию.       — Да. Да, — Собакин не растерян, но уверенность его слегка покачивается в сторону. — Нужно хотя бы ещё пар пять. Если из этого всего выйдет что-то дельное, то... пожалуй, можно рассчитывать и на меня.       Антон практически переворачивает стул, вскакивая и протягивая руку.       — Договорились, — уверенно провозглашает он, осознавая, что сжигает себе все мосты, ведущие к отказу.