Идея и исполнение

      Бойня с чужими расписаниями возобновляется чуть ли не сразу, как только одиннадцатиклассники добираются домой в среду через две недели. Разобраться с новой датой репетиций удаётся не сразу из-за кучи навалившихся дел: сначала старшеклассников в приказном порядке загнали на так называемый «день самоуправления» по случаю устного экзамена у девятых классов, буквально через два дня большинство оказалось вынуждено сдавать пробник по общаге, в ходе которого у Антона закралась мысль, что надо перестать полагаться только на удачу и бытовой уровень познаний, из-за чего последующие выходные были проведены им в стрессе, граничащим с трясущей всё тело паникой, а понедельники и вторники в принципе всегда выходили настолько загруженными, что под тяжестью мыслей об учёбе всё остальное просто напрочь вылетало из головы.       Продвижения с вальсом были громадными в теории и мизерными на практике: получилось продумать почти все движения танца, однако за это время что у Антона, что у Саши получилось лишь сделать пару всё таких же незамысловатых прогонов во время уроков физкультуры, на которые одиннадцатиклассники, одетые в стиле «ни классика, ни спорт», ходили исключительно для галочки. Галочку теперь получать стало труднее — нужно было что-то делать, а не просто тусоваться в раздевалке под разносортную музыку, в которой трудно различить слова, или любоваться с лавки теми великими спортсменами, что взяли на себя участь отыгрывать волейбол за немощную часть класса.       Едва приземлившись на кровать, Антон чувствует, как в кармане джинс надоедливо вибрирует смартфон, почему-то самолично решивший выйти из режима «Не беспокоить». Ещё при входе в подъезд он бросил скопированное из заметок сообщение с очередным призывом обсудить дату следующей репетиции, а лучше и вовсе определиться хотя бы с одним конкретным днём на неделе. Активизируются сверстники довольно быстро, несмотря на то, что у «Б», если верить приятелям оттуда, ещё идёт урок — во многом благодаря этому, наверно, никого не прорывает на голосовые и кружочки, а единственное десятисекундное сообщение от одноклассницы Тяночкина практически все в чате посылают в далёкие края с разным оттенком грубости.       Антон быстро оценивает глубину трагедии, автоматически отметая понедельник, вторник и четверг — в эти дни у всех по восемь уроков, а потом почти все разбегаются по репетиторам, возвращаясь дай бог к девяти. Садистом парень себя никогда не считал, а потому дополнительных активностей к и так загруженным дням не накидывает.       С остальной частью недели полегче, но лишь в сравнении: всё равно дополнительные занятия, сложные предметы и сомнительная картина. Наверно, следовало ожидать, что с большим количеством людей придут и огромные трудности с организацией. Приходится сесть за компьютер и наспех сделать кривую таблицу в экселе. В левом столбце — имена, сверху — возможные дни, а в ячейках — жалкие попытки систематизировать этот бардак в виде плюсов и минусов. Каким-то чудом получается набросать этот черновик как раз в период тишины в чате: то ли все высказались, то ли учитель обратил внимание на слишком уж большую увлечённость телефонами в классе. Антон ловит момент и, перепроверив всё дважды, изрекает в общем чате то, за что, он уверен, ему потом прилетит со всех сторон.

Вы:

я так посмотрел... большинству подойдёт утро воскресенья

где-то в 11 нужно собраться всем в актовом

у кого не получается, переносите свои занятия, пожалуйста, иначе мы никогда не сдвинемся со стадии «почти начали»

      И, пока не разверзлась бездна возмущений, парень ставит телефон на зарядку и удаляется на кухню.       Тяночкин специально делает вид, что никаких чатов не существует, пока ест. Самообман, к сожалению, не работает: кусок лезет в глотку с огромным трудом, а достигнув желудка остаётся беспокойно крутиться там, подгоняемый нервно закручивающимся изнутри узлом. Юноша пытается утешить себя мыслью, что если этот вопрос не решится им сейчас, то он никем и никогда решён не будет. Мерзопакостная ответственность оказывается даже тяжелее, чем думалось прежде.       Антон рискует потянуться к телефону опять лишь через час после того, как заканчивается учебный день у параллели. Неутешительные прогнозы оправдываются сполна: пока он раздуплялся и набирался физических и, в первую очередь, моральных сил, в чате развернулось натуральное побоище, в ходе которого его честь и право на жизнь всеми правдами и неправдами отстаивали друзья и те понимающие ребята, которые и прежде свои внеклассные активности крутили и вертели, как могли. Правда, судя по тому, что в чате самопровозглашённых организаторов, в котором практически ничего про организацию-то и не появлялось, тоже было несколько новых сообщений, девчонки и мальчишка боролись не из искренней любви, а из желания открутить ему голову первее одногодок.       Забросив в общую переписку ещё одни извинения и компромиссное «если кому-то прям совсем неудобно, подойдите попозже», Тяночкин переходит в более дружелюбный, как он надеется, чат. Там не так много текста: пара сообщений шока от его внезапной смелости, смешки и совсем свежие реплики от Яны, продолжающей что-то печатать.       Яна Родина:       Тох       Я тебя, конечно, очень уважаю       Но с воскресеньем ты погорячился знатно       Мне такую головомойку щас проводят, это пиздец

Вы:

господи, что у тебя там?

      Варя Старостина:       да у неё мать бесится, что она репетиторов попереставляла на попозже

Вы:

бля...

ян, извини, но правда больше некуда ставить

      Яна Родина:       Да забей, такая хрень была бы в любой день недели       Слава богу вообще, что ты наконец день выставил конкретный

Вы:

спасибо вообще, что с недовольными постарались разобраться

я б не вывез

      Саша:       А что ещё делать?       Конечно, не вывез бы. Ты свой запас героизма исчерпал — на самозащиту уже б не осталось.             Антон хоть и благодарен за поддержку, но легче ему не становится. В течение всего вечера он нутром чувствует, сколько родительских проклятий сыпется на него и на выпускной вальс в целом, особенно когда мать возмущённо тянется к бесконечно пиликающему телефону прямо во время готовки — показатель крайнего раздражения. Обеспокоенные мамочки делятся на два лагеря: взволнованных отсутствием отдыха и взволнованных отсутствием качественной подготовки к экзаменам. Правда, общий враг у них один — одиннадцатиклассник, «решивший, что может строить других». Антон искренне хочет воспользоваться возможностью выхватить у матери телефон и написать, что это его заебало, как остальные строят других, не желая ни отказываться от участия, ни идти на уступки. Но приходится терпеть недовольные причитания и вздохи мамы, давиться пересоленной от её нервов гречкой и пытаться собрать мысли до кучи и направить их на прорешивание варианта из сборника по профильной математике.       Тяночкин закрывает толстую хлипкую книжку, когда осознаёт, что драться с экономической задачей в его нынешнем состоянии настолько же бессмысленно, насколько и пытаться обелить себя в глазах родителей сразу двух классов. Мечтает поскорее уснуть, чтобы тяжесть чужих недовольств осталась в этом дне и позабылась всеми.       Когда Антон залезает под плед с почти разряженным в ноль телефоном, в мессенджере, к удивлению, давным-давно спокойно: все танцоры, в отличие от родителей, смирились с новым пунктом в воскресном утре, и демагогию больше разводить не пытались, классный чат держал в себе два непрочитанных сообщения, в которых безрезультатно пытались выяснить домашку, а в отдельной строчке поджидало несколько сообщений от... Саши? Сдержать хмурого удивления не удаётся: обычно все вопросы решаются общими усилиями, вместе с девчонками, потому личка с Собакиным пустовала. Активность в переписке, мёртвой почти два месяца, как минимум интригует, как максимум — пугает. Тяночкин предусмотрительно открывает предпросмотр чата, чтобы, если содержимое окажется нелицеприятным, притвориться незрячим до утра.       Саша:       Не знаю, зачем тебе будет эта информация, но вдруг полегчает.       Я у нас у малых года три-четыре назад вёл тренировку, прям совсем карапузы были.       Антон невольно усмехается. «У нас». Разум до сих пор поражается давно известному факту: они не год и не два провели на паркете одних и тех же душных залов. Он, знающий теорию от корки до корки, способный с закрытыми глазами расписать схему движений, но нередко допускающий технические ошибки, и Саша, грация и пластичность у которого текли вместо крови по всему телу, избавляя юношу от учебников и краснения во время мучительных разборов полётов. Разные, но воспитанные одним делом.       В груди странно давит. Прежде там была рождённая ещё давно злость, которая когда-то рвала на части при каждом Сашкином безупречном движении. Сейчас в ней зарделась крупица неожиданного тепла, пробивающегося сквозь прежние предвзятые мысли. Антон и представить не мог, что он перешагнёт через грань, где яростное «ненавижу» превратилось сначала в вынужденное перемирие, а затем и в это... Что это? Подобие понимания, следует полагать?       Отрываться от размышлений, пока те не ушли куда-то слишком глубоко, приходится с немалым усилием — уставший мозг явно отказывается подчиняться и молит о пощаде и сне.       Саша:       Ну и одна девочка истерику закатила. В пару не захотела вставать — мальчик ей не нравился.       Он её не обижал, ничего плохого не делал в целом — просто она хотела покапризничать.       Я ей предложил пойти посидеть, отдохнуть. Она пошла, поревела в уголке пять минут и вернулась.       Мальчика жалко, правда. Буквально с ничего оттолкнули. Потом пытался ему без оскорблений той шмакодявки объяснить, почему его вины в этом нет.       Но я это к тому, что ситуация похожая.       Прискорбно, конечно, что я провожу аналогию с малышнёй в отношении одиннадцатиклассников, но как есть.       В общем, иногда кому-то нужно просто дать поистерить, чтоб потом они вернулись в строй.       Ты и так долго тянул с датой для репетиций. Пусть приходят в воскресенье и не морочат голову.       Последний рядок этой стенки текста был отправлен сорок восемь минут назад. Как и все остальные сообщения, к слову. Тяночкину в голову лезет лишь две догадки: то ли приятеля подвёл интернет, то ли потребовалось сначала набросать эту историю, о которой невозможно смолчать, в избранные.       Первым сообщением Антон отражает свою реакцию как на содержание рассказа Собакина, так и на сам факт того, что тот в целом написал.

Вы:

ого

всегда знал, что с детьми работать нелегко, но ты закрепил моё мнение

жесть

спасибо. некоторым, походу, реально жизненно необходимо перебеситься и других вывести, чтобы с ними можно было работать

      Мгновенно прилетает голосовое сообщение. Оно недолгое и, вопреки не особо большой любви к аудио-версиям того, что можно за то же время написать, Антон не возмущён. На недовольство не хватает ни сил, ни наглости.       — Я так понимаю, у нас что родители нытики, что дети. От осинки не родятся апельсинки, — Сашка явно ворочается в постели, выдавая себя шуршанием простыни, которая заглушает и так шипящую из-за некачественного микрофона речь. — Ты на весь вечер из сети выпал, вот и написал тебе. Чёткую картинку танца в голове имеешь всё же ты — мне кроме постановки с этими распиздяями ещё не хватает, чтоб ты загнался и слился.       «И не подумал бы», — набирает Антон. Затем, несколько секунд подумав, бросает вдогонку ёмкое «спасибо, я ценю» и рывком ставит телефон, угрожающий отключиться через тридцать секунд, на зарядку.       Хватит на сегодня впечатлений.

* * *

      В воскресном утре, разлепив глаза, Тяночкин находит сразу три неизгладимых минуса.       Во-первых, оно начинается как таковое.       Во-вторых, оно начинается явно куда раньше, чем Антон планировал, если судить по тому, что даже родители ещё не активничают по дому.       В-третьих, оно начинается со звонка.       — М-м? — только и может выдавить он, вслепую потянув от центра экрана вверх, принимая звонок. Нет желания даже глаза открывать, что уж до членораздельной речи.       — Тош, доброе утро! У меня пара просьб к тебе — выручи, пожалуйста. — Алина в трубке, лежащей прямо на ухе, щебечет пугающе бодро, особенно на фоне Антона, ощущающего себя овощем.       Он честно старается понять, о чём говорит Чайкина, но мозг умело уводит его в беспамятство и отторгает информацию, не связывая предложения. Парень едва-едва улавливает обрывки требований старосты, и одним из немногих услышанных чётко было не забыть о рассказанном.       — Ай, ладно, — девушка вздыхает, видимо, осознав, насколько бессмысленны её попытки пробиться в сознание хронически недосыпающего по причинам разной степени важности Тяночкина. — Я сейчас напишу, что надо. Будь добр, прочти.       В этот раз его не хватает даже на хоть какое-то мычание, дающее подруге понять, что он всё ещё в состоянии, отдалённо похожем на бодрствование. Смартфон соскальзывает с уха на подушку, но желания отложить устройство куда-то, где нулевая вероятность раздавить его, нет. Последнее, что Антон помнит перед погружением в тёплую тьму, — короткая вибрация, оповещающая, что Алина сдержала своё обещание.       Просыпается он под стандартную мелодию будильника, и в этот раз он ощущает себя гораздо лучше. Кажется, что со звонка Чайкиной прошло по меньшей мере часов семь, но нет — всего полтора, если верить приложению. В чате с подругой также обнаруживаются сообщения с информацией, которую она так срочно хотела ему сообщить в полвосьмого: самым значимым является просьба, если не мольба, взять свою колонку, поскольку её собственная скончалась во время попытки подключиться к телефону. «Качественная» техника, не прожившая и двух лет, ушла на тот свет раньше, чем простая чёрная колонка Антона, которая была популярна году в восемнадцатом и успела пережить с десяток падений с велосипеда, вылетая на асфальт на всей скорости. За первоочередной задачей следует предложение подрезать конец аудио, потому что иначе будет что-то в духе топота на одном месте — а этого наверняка будет предостаточно и в ходе остального танца.       Антон оповещает, что всё прочёл и принял к сведению, набирая текст мокрыми руками и превращая слова в месиво из букв и знаков: внезапная идея сократить музыку вынуждает делать несколько вещей в ускоренном темпе, поэтому умывание происходит с телефоном в руках.       — Тош, завтракать будешь? — доносится с другого конца квартиры маминым голосом.       — Не, мам, я у Алины поем. — Утверждение, конечно, нагловато: вряд ли Чайкина, которая и так встала слишком рано для человека, у которого нет планов на утро, ещё и поляну ему накроет.       Мысль прийти к старосте за час до репетиции появилась спонтанно, во время пятничной обеденной перемены, когда организаторы уже традиционно собрались поесть в одном из кабинетов. Свои бутерброды Антон хомячил под аккомпанемент их трека для вальса, постоянно перематывая его назад. Точнее, не его даже, а видео с этим звуком — чуть приглушённым и перебиваемым постоянными ударами по волейбольному мечу. Вторым и третьим уроком сегодня была физра, поэтому было принято решение воспользоваться пониженным вниманием к своему классу со стороны физрука и немного отточить шаги. Первые сорок пять минут были потрачены на общую, с позволения сказать, репетицию, а вот вторые Антон решил посвятить собственной партнёрше. Двигались они, по его ощущениям, явно неплохо, но вот о визуальной стороне вопроса высказаться было некому — танцоров в их классе особо не наблюдалось, а руководствоваться своим дилетантским мнением одноклассники не рисковали. Решение нашлось, но, как показал пересмотр во время обеда, не самое удобное: телефон, установленный на полу, не захватывал всего пространства, которое хотелось увидеть, — единственными были видны немногочисленные ошибки на уровне ног. В общем, толку от попыток самоисправлений было маловато.       — Тох, мы эту музыку уже заучили даже по нотам, умоляю, вырубай, — взмолилась тогда Варя, забирая из рук старосты «Б» бутылку йогурта. Тяночкин так и не понял, кому из них двоих она изначально принадлежала, но в этом тандеме всё, похоже, автоматически становилось общим.       — Да, Тош, это без толку, — подключилась Чайкина, комкая упаковку от сладкого батончика. — Там всё равно ни черта не видно.       — Какие условия — такой и итог, — пробурчал в ответ юноша, смахивая с парты крошки. — Мне вообще «Оскар» положен за лучшую операторскую работу: надо ж было как-то одновременно и музыку включать, и телефон нормально ставить, и на позицию выйти. Остальным же в падлу было пару минут постоять, поснимать нас.       — А зачем снимали-то? — с кивком поинтересовался Собакин с подоконника. Не дай бог кто-то из учителей бы зашёл и лицезрел такое местечко для сиденья — можно было бы распрощаться с комфортными обедами в классе. — Косяки посмотреть?       — Ну, да, — замялся Антон, выключая телефон. — А там из недочётов видно только то, что мы иногда криво идём или в колени друг другу даём. А там же наверняка что-то ещё есть.       — Хотите, соберёмся как-нибудь и я посмотрю?       Предложение повисло в воздухе, неожиданное и, как ни прискорбно, заманчивое. Сашин взгляд — профессиональный, цепкий — мог бы заметить то, что ускользает от камеры. Немые переглядки с Алиной у Антона закончились вполне логичным решением — кивком.       — Ну всё, за час до репы можем встретиться, а потом перед всеми будете как миленькие танцевать, — просиял Собакин, не скрывая удовольствия от того, что мысль показалась приятелям очень привлекательной.       — Звучит, как угроза, — высказался Тяночкин, сводя брови к переносице, но и не брезгуя улыбнуться.       — Это и есть угроза, — подмигнул ему Саша и, пока парень не выбрал реакцию на это, поинтересовался у Чайкиной, когда ей будет удобно — расписание Антона явно было не настолько плотным, как у отличницы, планирующей вырваться из этой дыры.       Было решено встретиться у Алины в десять — им бы с лихвой хватило времени и на «просмотр», и на путь до школы, занимающий от дома Чайкиной всего ничего.       Уже натягивая сапоги, Антон получает сообщение от Собакина, извещающего, что через минут пять будет на месте. Тяночкин набирает не слишком правдивое «я тоже» и, криком попрощавшись с родителями, мчит из квартиры вон.       — У тебя какое-то очень расплывчатое понятие времени, — рукопожатие раскрасневшегося от спешки и мороза Антона Саша встречает с громким хлопком. Несмотря на фразу-упрёк, в его голосе не слышно недовольство, а улыбка довольно яркая для человека, которому теперь будут регулярно херить выходной.       — Мы всё равно рановато, — жмёт плечами Тяночкин, вытягивая из кармана телефон — на часах без десяти десять. Некультурно будет ломиться к Чайкиной раньше положенного — в конце концов, её расписание всегда вынуждает девушку невесело усмехаться от словосочетания «свободное время».       — Ну не оставит же нас Алинка куковать на морозе. — Вера Саши в девичью отзывчивость небеспочвенна: старшеклассница вряд ли откажет им — разве что пожурит немного, и то это худший из возможных раскладов. Если и решит ругать, так за то, что белобрысую голову не прикрывает хотя бы капюшон, а на руках лишь кольца — не перчатки. Вот только есть нюанс, в миг способный омрачить надежды Собакина на тепло.       — А какой у неё номер квартиры, ты не помнишь? — невинно и как бы между делом уточняет Антон, подходя к домофону мелкими шажками. — А то она не отвечает ни на звонки, ни на сообщения — сильно занята, похоже.       Саша на этот вопрос, который сперва хочет расценить как глупую шутку, хлопает глазами, и от былой лёгкости не остаётся и следа.       — Я похож на её отца, брата, сына, парня? Откуда я должен знать квартиру? — возмущение в голосе смешивается с шоком, и эффект от этого комичный — вызывает у Антона такая реакция больше смешок, чем стыд. — Это ты с ней дружишь.       — Боже упаси её от таких родственных связей, — беззлобно бросает Тяночкин, постукивая по металлу. — Я просто только этаж помню и с какой стороны квартира находится. Шестой этаж, справа от лифта, четырёхкомнатная.       Из примечательных деталей ещё всплывает, что в соседней от Алины квартире проживает какая-то истеричка, которая и поорать горазда, и на кастрюлях обряд экзорцизма провести не против. Можно было купить любые удобства для жилья, но людей, проживающих за стенкой, деньгами не угомонить. Однако этот сюрприз Тяночкин не выдаёт сразу — Саша и так не особо вдохновлён импровизированным квестом. Юноша откладывает новость до лучших времён, которые, он надеется, настанут в ближайшие минуты: не очень нравится перспектива околеть от кусающего кожу даже через шарф и шапку ветра. Март через несколько дней, а весенняя погода, как обычно, дай бог снизойдёт проявиться к маю.       Пока Антон содрогается от воспоминаний о нетривиальной соседке и изрядно надоевшего за осень и зиму мороза, Саша отходит на пару шагов от подъезда, устремляя взгляд вверх. Затем, плавно вернувшись глазами к парню, подпирающему подъездную дверь, заключает:       — В базовой матеше двадцать первое задание похожее может попасться. Там то ли этаж, то ли квартиру определить нужно. Тут десять этажей, это третий подъезд, следовательно, квартира у неё где-то... — он потягивает последний слог и крутит ладонью, неоднозначно давая намёк Антону, недавно лично признававшемуся в любви к математике, посчитать.       — Ну, сто четвёртая где-то, — навскидку предполагает он. При более осознанном пересчёте понимает, что прав с числом — за то, что это действительно будет нужное место, парень ручаться не готов.       — Давай пробовать, значит? — Саша подходит за спину, пряча руки в карманы. Антон не знает, завидовать ли ему такой ужасной безрассудности и такому стойкому иммунитету, или поблагодарить Бога, что тот наградил его мозгами и родителями, способными купить ему тёплые шмотки.       Тяночкину ничего не остаётся, кроме как кивнуть и быстро прожать кнопки, плохо реагирующие на прикосновения пальцев в перчатках. Пиликнув третьей цифрой, домофон задумывается, а затем внезапно звенит мелодией, вовсе не похожей на гудки ожидания.       Парни едва успевают отскочить от тяжёлой двери, со скрипом выпускающей из дому женщину лет пятидесяти. Она рвано охает, однако быстро переключается с удивления на недовольство, выказывая его и взглядом, и позой, в которую она встаёт напротив мальчишек как минимум на голову выше неё, и интонацией:       — Вы к кому?       — К однокласснице, — не без запинки выдаёт Антон, не до конца понимая, лгать им или нет. Идея давить на жалость легендой о потерянных по сугробам ключах весьма заманчива, но, судя по недружелюбию, женщина явно не первый день тут живёт и готова поклясться, что таких морд она прежде не встречала.       — Ну так и звоните однокласснице, пусть открывает. Куда ломитесь, а? — однако честностью мадам не возьмёшь: она лишь подтягивает лямку сумки, будто немо предостерегая об ударе за лишние попытки с ней поспорить, и толкает дверь назад, чтобы та побыстрее захлопнулась. Уходит от подозрительных лиц она спешно и с полуматерным бубнежом, который Антон прежде встречал больше у базарных бабок, чем у женщин такого возраста. Хочется плюнуть вслед, но он не успевает.       Дверь закрыта, но не захлопнута — да здравствует качество! Пока сломанный магнит на двери не вспомнил о своём предназначении, Саша крепко хватает Антона за ладонь и утягивает его в здание, едва не убивая приятеля сначала о железный вход, потом — об угол стены между лестницей и лифтом, проносясь по клетке первого этажа. Он еле успевает ногами перебирать, чтобы не болтаться за Собакиным, обыкновенно таким размеренным, как шарик на верёвочке. Тяночкина поражает, сколько прыти находится в этом худощавом пареньке, подгоняемом не то азартом, не то страхом получить сумкой по голове в случае, если их догонят.       Сашка круто сбавляет скорость до нуля только на пролёте между пятым и шестым.       — А чё до шестого не дотянул? — жадно глотая воздух горлом, в котором с горьким привкусом заходится сердце, стебёт Антон. Саша опускает голову и качает ею в значении «умоляю, завали», приваливается к стенке, запоздало выпуская чужую ладонь. Краем сознания Тяночкин подмечает, что в этот момент он будто бросает ледышку.       — Пойдём, — до сих пор тяжело и глухо предлагает Собакин спустя пару минут, на секунду всё же встречаясь лихорадочным взглядом с зелёными глазами. В этом блеске, мимолётно ослепляющем из-под ресниц, Антон невольно находит что-то гипнотическое. Странное чувство простреливает голову: вроде и жалость, а вроде... и нечто иное, другого оттенка. Погружаться в мысль нет желания. Остаётся послушаться и, обойдя сидящего парня, не без труда преодолеть последние десять ступеней к квартире Алины.       На двери тамбура по каким-то причинам всего одна кнопка звонка, которую Саша зажимает сразу, как только оказывается способен дотянуться до неё рукой — Антон, дожидавшийся, что товарищ по пробежке встанет около него, лишь хлопает глазами от такой резвости. За выкрашенной в синий дверью слышится пара поворотов замка, а затем и знакомый голос:       — Да-да?       Недальновидно, однако Чайкина открывает двери, не услышав ответа. Что ж, теперь на лекцию о невыполненной домашке можно будет приводить в качестве контраргумента нравоучение о том, что нельзя открывать дверь после первого же звонка.       Перед юношами она предстаёт в предельно домашнем виде: в подаренном за участие в каком-то конкурсе свитшоте, принт на котором пожёван не одной стиркой, и мешковатых штанах. Дополняется образ заброшенной на плечо кислотно-жёлтой тряпкой, сильно пахнущей чистящим средством.       — При-иве-ет? — неловко начинает Антон, не ожидавший, что в это время девушка будет занята именно уборкой. — Можно? Или мы рановато?       — А, заходите, — Алина сразу заметно смягчается, узнав друзей, и отходит в сторону, позволяя разуться.       — А это, — Саша взглядом и кивком указывает на тряпку, — для непрошеных гостей?       — Угу. Показывать, что я занята, — без тени юмора отвечает хозяйка квартиры, сдёргивая нелепый аксессуар.       — А я думал, насмерть их забивать, — будничным тоном дополняет парень, выскальзывая из сапог — ну хоть что-то на нём соответствует погоде.       — Вы как в подъезд попали-то? Зашли с кем-то? — ненароком интересуется девушка, убирая в кладовую ведро, на полу под которым остаётся мокрый круглый след.       — Почти, — отвечает Саша прежде, чем Антон успевает обработать вопрос. Конечно, свою скорость юноша использует в службу собственному юмору. — Антошка забыл, в какой квартире ты живёшь, однако какая-то женщина любезно пустила нас внутрь, когда выходила. У тебя замечательные соседи!       — Пиздобол, — лаконично опровергает Тяночкин, наблюдая, как наглый врун вешает куртку за капюшон. — Она была не очень нам рада, но из-за того, что у вас магнит не работает нормально, дверь не закрылась — мы и забежали.       — Куда вы и без приключений, — Алинина улыбка слишком яркая для только завершившей уборку, начатой спозаранку, девушки. Антона тешит мысль, что получилось поднять ей настроение. — А квартира у меня, к слову, сто третья.       — Антошка, ты не умеешь считать — профмат не сдавай. — Непонятно, от чего Тяночкина передёргивает больше: формы имени или смелого утверждения, — но он слишком сильно давится воздухом, чтобы протестовать хоть чему-то.       — Вы неправильно высчитали, потому что в этом подъезде сделали на первом этаже только три квартиры, а на остальных — по четыре. Вот нумерация и сбита, — поясняет Чайкина, впуская мальчишек в гостиную.       Она, несомненно, громадная и убранная со вкусом и не без внимания к качеству. У одной стены — массивный тёмный диван, который выглядит так, будто в нём можно утонуть, едва присев. Перед ним — низкий столик, блестящий своим стеклом под светом из распахнутого большого окна, около которого стоит целая горшковая роща: любовью к комнатным растениям мать Алины явно отличилась, а ростками своих воспитанников женщина любила делиться, тем самым однозначно выказывая своё расположение. Пол — тёплый, тёмный ламинат, на пространстве у порога до сих пор свежие следы от швабры; запах моющего средства ещё витает в воздухе, перемешанный с чем-то цитрусовым. По левую руку от входа громоздится стеллаж с книгами и парой коробок настольных игр, а в дальнем углу — большой телевизор с неприлично широким экраном.       Пространство одновременно уютное и… опасное для репетиции: придётся распределить усилия между чёткостью танцевальных движений и их аккуратностью. Антон не горит желанием лишить семейство Чайкиных блестящей обивки, миловидного цветочка или, боже упаси, плазмы, кредит за которую придётся в случае чего выплачивать правнукам Тяночкина.       И всё же, за всем этим комфортом скрывается некое несоответствие. Несостыковка, которая не идёт у Антона из головы, принуждая возвращаться к сценам из недалёкого прошлого, когда Алина привела его к себе, чтобы вместе поработать над проектом по английскому, или когда она включила вебку, чтобы игра в Майнкрафт пошла живее, эмоциональнее. На зрительную память он особо не жалуется, а потому неловкая мысль скребёт по затылку: одно помещение контрастирует на фоне другого, и все знания, что он имеет о старосте, складываются в вердикт, что именно спальня девушки выбивается стилем из всего остального жилища. Та яркая, запоминающаяся и душевная. А здесь... спасибо, что цветы стоят.       Мысль скорее назойливая, чем на самом деле ужасающая: Тяночкин бы и не задумался об этом, если б не всё ещё свежий в памяти разговор о том, что родители возлагают на девушку огромные надежды касательно учёбы, не стесняясь ткнуть в то, что у неё для этого есть всё. Кроме, разве что, одобрения её «я». Но даже с этим препятствием она научилась бороться, так что и рассуждения его, пожалуй, неуместны?       Пожалуй.       — Ну что, давайте? А то времени у нас не слишком много, — напоминает о главной цели встречи Чайкина, неловко занимая место в центре комнаты, будто у себя же дома не зная, куда приткнуться.       — Смотрите не впишитесь только ни во что. Жалко будет и вас, и мебель. — Саше не занимать самодовольства: от одного вида, что уж там тона, так и плещет уверенностью и горделивостью. А может, просто кажется. В преддверии танца под его взглядом в голову Антона лезут только сомнительные мысли.       — Господин мэтр, меньше текста, — отрезает он, напоследок оглядывая гостиную. Если не увлекаться, им хватит места.       — О, мы уже на такие обращения перешли?       Тяночкин не отвечает на провокацию, уже включая на телефоне подрезанный трек:       — Алин, давай без выхода попробуем — без остальных смысла всё равно нет.       Девушка кивает и, как по команде, встаёт в закрытую позицию. Руки обоих находят нужное положение буквально в миг — что ж, всё-таки нескончаемые часы, проведённые грудь к груди во имя привыкания друг к другу в танце, не прошли впустую. Первые шаги у них выходят зажатыми, косыми — страх что-то задеть сильнее эстетического удовольствия единственного судьи. Однако спустя пару тактов пара достойно приспосабливается к тому куску пола, что отведён для вальса, и движения становятся чётче, бодрее.       — Спина, Алин, — негромко и безэмоционально подсказывает Собакин, поставив локти на колени и ввалив подбородок в чашечку ладоней. — И локти ниже, оба, — я не на локти пришёл смотреть.       Антон физически ощущает, как скрипит каждым позвонком, каждым зубом, чтобы не отвечать на немного резкие, как ему чудится, замечания. В словах Саши нет и толики чувств, и это раздражает. Профессионализм перечёркивает его юморной характер, язвительность и яркость, которые хоть как-то сглаживают общую невыносимость. Этого следовало ожидать, но подготовиться к этому морально, похоже, Тяночкину не под силу.       Антон старается сосредоточиться на мысленном счёте, включающемуся будто автоматически при любой музыке, отдалённо подходящей под вальс, и поворотах, но липкое ощущение, что за каждым его движением следят под микроскопом, сводит на нет все усилия отдаться танцу. Взгляд Саши, хоть и ленивый, жжёт до костей, словно юноша заранее знает, в какой момент нога пойдёт не туда или корпус уйдёт вперёд. В нём ноль интереса, а строгая сосредоточенность не оставляет и шанса на то, что какая-то ошибка будет не замечена.       Тяночкин благословляет момент, когда аудио подходит к концу.       — М-да... — только и выдаёт зритель, когда перед ним по стойке смирно вытягиваются вроде и друзья, а вроде и ученики, которым нужно устроить мотивирующую выволочку. — Пиздец, ребята. Во-первых, у вас вечно корпус валится не пойми куда. Во-вторых, перед поддержкой вы вообще теряетесь, ритма нет — вы спешите сделать то, до чего ещё несколько секунд, и это смотрится стрёмно. В-третьих, Алин, не шаркай ногами. В-четвёртых, сделайте хотя б вид, что вы друг другу интересны, чтоб искорка какая-то была. Вы с манекенами если станцуете, разницы не будет. Мы ж не абы что делаем, а красоту пытаемся передать через танец.       — Ну вот нашёл, до чего доебаться в репетиции, — вздыхает Антон, не в силах больше ощущать, как за шкирку выливается ушат помоев. Да, Сашу сюда позвали для этого, да, он прокручивал это осознание в голове не раз, и не два, и не сотню даже, походу, но более доброжелательно настроить себя на комментарии этого ехидца не получается. Не у всех в крови танцевать так, словно только для этого тебя и рожали.       — Я не «доёбываюсь» — я просто комментирую. Это помогает оценить положение вещей. К слову, здесь оно бедственное.       Собакин откидывается на спинку дивана, но, несмотря на расслабленную позу, в глазах его мутнеет лёд, надменность, неудовольствие. В этом взгляде ничего живого, человечного, ничего того, что мелькнуло на секунду и за это короткое время разожгло что-то внутри, пока они стояли на пролёте между этажами.       — Прекращай, задрал уже, — только и давит из себя Тяночкин, лишь бы последнее слово осталось за ним. Он вновь включает песню, заслушанную до дыр, и встаёт напротив Алины. В её глазах читается попытка приободрить, и, если это не слепое следование требованию Саши — а в этом Антон уверен, — он безумно благодарен подруге.       — Одно радует: у вас всё несмертельно и до мая поправимо, — слышится в стороне за пару секунд до первых слов трека. Злобу будто накрывают крышкой — внутри она исходится паром, но больше не льётся за края, вынуждая прикусывать щёки и язык.       Они проводят ещё два круга, после которых Саша выдаёт лишь тошнотное «ещё раз». А потом ещё один. И ещё. Вопреки тому, что поддержки они делают упрощённые, чтобы ничего и никого не повредить, утомляются они нехило.       — Бля, вот у вас каждый раз что-то новое не так, но вот что меня убивает, так это как ты, Антон, ведёшь Алину ближе к концу, — выдаёт Саша после очередных финальных аккордов, и в этом упрёке есть уже эмоция. Раздражение, правда, — не лучший вариант реакции, но всяким краше, чем хирургическая цепкость и строгость.       — Как обычно я её веду, — хмурится Тяночкин, здесь уже точно не понимая, в чём проблема.       — Может, потому что это сразу после поддержки долгой? — будто бы не слыша предполагает парень, барабаня пальцами по подбородку.       — Да нормально же всё... — противится другой, теряя и без того довольно скромное терпение.       — Давай ещё раз с поддержки сделаем? — предлагает Алина, моментально вставая в нужную позу. Класс ещё не видел полной версии вальса, а она уже всё разучила — сложно сказать, привилегия это или наказание.       Антон соглашается, нарочито сосредотачиваясь. Два быстрых шага навстречу. Обхват за бёдра, подъём вверх, к себе на руки — всё мягко, ненавязчиво, чтобы не было и оттенка неловкости, докучливости. Фоном ведётся отсчёт, в котором Тяночкин не нуждается, даже когда кружит по своей оси. И уж тем более не в тот момент, как он опускает партнёршу и делает простейшие круги — здесь сложно ошибиться.       Но, судя по тому, что Саша встаёт с нагретого места и лично выключает мелодию, не невозможно.       — Почему у тебя в этот момент настолько мелкий шаг? — спрашивает он, демонстрируя какие-то жалкие притопы с расстоянием в пару сантиметров.       — Да потому что и так только после поддержки, куда ещё круги наматывать ей? — возмущается Антон, наконец понимая, что проблема была в размашистости. — Я чуть-чуть мельче делаю, чтоб ей было проще поворачиваться.       — Ты ведущий, поворачивай её сам — за два шага подстроится. Алинка, дай покажу.       Чайкина послушно отступает, полагая, что сейчас её будут дёргать в сторону, как тряпичную куклу, с целью демонстрации примера, но реальность оказывается куда проще для неё и красочнее всецело. Тяночкин, уже успевший выдохнуть, чуть не взвизгивает, когда оказывается вынужден уместить одну руку на чужом плече, а другую — вложить в ладонь, кольца на которой быстро греются под его пальцами.       Это его крутят-вертят как вздумается для пущей убедительности утверждения Саши. Даже несмотря на то, что Антон зависает и превращается в деревяшку, не шевелящую ни руками, ни ногами, этот худощавый бес умудряется поворачивать его как угодно. Элегантности в этом нет, но в такт попадает чётко, да и шаги равномерно велики.       Саша не просто вращает Антона — он буквально раз за разом закручивает его в медленные развороты, с видом человека, которому это даже без усилий подвластно. Пальцы на плече чуть подталкивают, ладонь в ладони будто намеренно держит крепче, чем надо, чтобы тот не вырвался. Тяночкин, в попытке сохранить остатки достоинства, размозженного за эту репетицию в прах, остаётся прямым, словно старая деревянная швабра, но это только добавляет комичности: шаги выходят неловкие, а корпус всё равно послушно следует в нужную сторону.       — Видишь? — Саша, скосив глаза, бросает эту фразу как победную, продолжая манипулировать чужим телом. — Ничего сложного. Даже если твой партнёр полено, можно нормально повернуть.       — Очень смешно, мэтр, — бурчит Антон, но, похоже, довольство Собакина этим не всколыхнуть.       Они делают ещё пару шагов, и в какой-то момент Тяночкин, надеясь вернуть себе хоть толику самообладания, усугубляет положение своей внезапной самодеятельностью. Предполагая, что так добавит себе больше устойчивости, он расставляет ноги чуть шире, и это становится ошибкой. Устойчивость-то прибавляется, но из-за этого завершить квадрат красиво не удаётся: Сашка, коленом впечатавшись в чужое бедро, слишком поздно чувствует, как заваливается его партнёр, а поверх того — он сам.       Гравитация увлекает их весьма постепенно: сначала Антон головой бьётся о край дивана, что проходит довольно мягко, а затем уже они скатываются на пол, и грохота от этого побольше, чем должно быть от двух мягких тел.       — Э, блядь! — только и успевает выдохнуть кто-то из них.       Алина на фоне вскрикивает «мальчики!», и хоть она и взвинчена, но щепотка веселья в высоком голосе всё равно улавливается. Улавливаются также чьи-то спешные шаги в коридоре, граничащие с бегом — вот это страшно. А вдруг родители, поверившие в благоразумие дочери? Что тогда будет Чайкиной? А может, какой другой родственник временно у них живёт... Вот это будет первое впечатление! Собакин, развалившийся поверх Антона, явно этих тревог не разделяет — попробуй ещё услышь за таким своим хохотом хоть что-нибудь! Парню, рёбрами ощущающему каждую волну безудержного веселья того, кто только что напомнил ему самых строгих педагогов танцевальной школы, такой расклад нравится лишь процентов на двадцать. Факторы, которые формируют эту цифру, выделить не успевает: прежде, чем он хотя бы предпринимает попытку свалить с себя тело, бьющееся в истерике, дверь в гостиную открывается.       На пороге со взволнованным выражением лица застывает младший брат Алины — Максим. Распахнутыми от внезапного шума глазами он сканирует комнату, сразу же цепляясь за очень примечательную деталь интерьера: распластанных по полу старшеклассников, одном поверх другого.       Тревога в глазах мальчишки сменяется чем-то, подвластным только младшеньким в семьях: ядовитой ехидностью, граничащей с торжеством. Открывшаяся возможность помучить сестру его безумно обольщает.       — А я маме расскажу, что ты всяких педиков к нам водишь! — стреляет он с почти театральной эмоциональностью, чрезмерно громко, будто репетировав этот момент всю дорогу из своей комнаты.       Кажется, падение на пол было далеко не самым унизительным, что Антон пережил за этот день. Сашка, пусть и оставляя свою руку лежать поперёк его груди, скатывается с него с хриплым «ой» и чем-то в духе «не педики, а гомосексуалы», отдающим нравоучительным тоном. Тяночкин не ручается, что последняя фраза не бубнится им самим скорее на автомате.       — Окей, тогда я тебе сейчас интернет отключу и поставлю пароль на все игры и браузеры. Справедливо?       У Алины реакция куда более уравновешенная и менее поражённая, чем у мужской части комнаты, что не радует. В любых обстоятельствах Чайкина прибегала к холодному, ровному тону, а не к крикам и угрозам — быть может, именно поэтому управлять их классом распиздяев было куда труднее, чем малолеткой на родных квадратных метрах.       Максим, чувствуя, что момент его победы над сестрой и её «друзьями» безнадёжно ускользает, бурчит что-то невнятное себе под нос и, изображая величайшую обиду, топает обратно в коридор. Где-то на полпути он всё же не выдерживает и, обернувшись, подкидывает им напоследок выразительный взгляд, из серии «я ещё вернусь».       — Годы идут, а он не меняется, — выдыхает Антон, наконец поднявшись на локти, чтобы хоть как-то вернуть себе видимость контроля над ситуацией. Он искренне надеется, что кривизна его улыбки вызвана исключительно неловкостью, а не травмой нервов после падения.       — Да его угомонить можно только такими угрозами — его ничто больше не пугает, — разводит руками староста, поглядывая на экран телефона друга. — Уже без двадцати — может, пойдём? Пока в куртки замотаемся, уже без пятнадцати, а прямо впритык не очень красиво будет приходить.       Согласие в комнате сопровождается довольно спешными сборами. Они выходят на улицу через семь минут, перепрыгивая через ступеньки, и у выхода пересекаются с той самой женщиной, которая «любезно пустила» Антона и Сашу внутрь. Мальчишки кивают ей, Алина и вовсе уважительно здоровается в полный голос, на что стражница подъезда выдаёт сиплое «здрасьте», не слишком преисполненное дружелюбием.       — Председательша наша, — поясняет Чайкина, когда между ними и уже сроднившейся с ними незнакомкой образовывается приличное расстояние. — Вечно недовольная, но хотя б подъезд в порядке держит.       — Ну, чужаков не пускает точно, — подмечает Собакин, толкая локтем в бок Антона. Тот ёжится, но посмеивается.       Алина складывает два и два и, осознав, кто же всё-таки повстречался на пути её друзей сегодняшним утром, тоже не сдерживает доброго короткого смеха.       Загруженное воскресное утро, помимо всего прочего, получается весьма добрым.