Идея и исполнение

      Антон едва не швыряет телефон в постер на стене, когда приходит очередное сообщение в стиле «Мне не подходит, у меня в это время курсы». Со стороны выглядит так, будто каждый из них живёт в своём собственном часовом поясе, несовместимом с расписанием остальных. Нет совершенно ничего удивительного в том, что в жизни одиннадцатиклассников свободное время стало скорее мифом, чем досягаемой реальностью, — это Тяночкин вполне испытывает и на своей шкуре. Только вот всё равно лавирование между бесконечными часами чужого репетиторства, подработками и социальными активностями, да ещё и запоминание нюансов их длительности становятся той ещё пыткой для парня, который постоянное расписание звонков запомнил с трудом.       В общем, подобрать время для репетиций так же легко, как для разгоночной встречи, очевидно, не выходит.       Самые неравнодушные вертят своё расписание и так и эдак — отменяют, переносят, разве что совсем от своих дел не отказываются в угоду главным привередам. Тех же всё не устраивает, как бы ни старались их несчастные товарищи: то дополнительные у них какие-то чудесно стабильные и неизменяемые, то с семьёй они куда-то уезжают, то ещё что-то в их жизнях происходит, из-за чего должны страдать остальные четырнадцать-пятнадцать человек. У одной из мадам с несгибаемым графиком оказался с попеременным успехом сгибаемый характер — и на том спасибо, чуть легче стало. Остальным же хоть все варианты перечисли — ни один не подойдёт. Хуже баранов, честное слово.       Под аккомпанемент очередного голосового сообщения Антон отчаянно пролистывает сегодняшний чат, пытаясь найти хоть одно предложение, на которое подавляющее большинство смело бы ответило: «Без проблем, давайте в воскресенье в десять — все остальные пусть постараются поменять планы». Очевидно, успеха не достигает. Кажется, выпускной вальс намечается быть таким же несогласованным и казусным, как и всё остальное в их школьной деятельности.       Юноша, откинув телефон на стол с непозволительным грохотом, хватается за подлокотник недовольно скрипящего от его гневных движений кресла. Если они даже со временем определиться не в состоянии, то что начнётся на самих репетициях? От одной мысли о неугомонных одногодках хочется стукнуться о стол с той же силой, что и несчастный мобильный, а то и похлеще.       Помнится, ещё в начале года он представлял себе это немного иначе. Тогда он ещё не был уверен, хочет ли стать бесплатным хореографом для своих одноклассников или предпочтёт навсегда похоронить свою связь с танцами, не внося никакого вклада в выпускной, кроме денежного. Тем не менее, запрещать себе мечтать о прекрасном синхронном вальсе на несколько пар выпускников, будто бы вылезших из сказки, у Тяночкина желания не было абсолютно — грёзы наяву как-никак компенсировали ему те часы, что он мог бы проводить в стенах любимой танцевальной школы. А теперь, увы и ах, и без того спорная романтика последнего звонка стремительно тает, обнажая своё истинное нутро — очередное школьное мучение.       — А я так и не понял, почему мы не рассматриваем идею уходить отрабатывать на всех внеурочках? — вдруг раздаётся из телефона, запустившего очередное загруженное аудио. — Изначально же именно так и договаривались, нет что ли?       Среди безостановочного потока малоинформативных голосовых сообщений наконец прорезается светлая мысль. Она как внезапно открывшаяся форточка — своей внезапной пользой восторгает до натурального вздрагивания всего тела. Антон пролистывает до проигрывающейся дорожки и пилит её взглядом, словно желая услышать что-нибудь ещё дельное, будто бы торопя человека, наконец вступившего в дискуссию с чем-то здравым.       — С учётом того, с каким «энтузиазмом» от учителей они у нас ведутся, можно и попробовать, — между тем продолжает подначивать парень из параллели. Никнейм не позволяет понять, кому конкретно принадлежит голос разума оттуда, но Тяночкин уже готов с размаху жать этому юноше руку.       Под голосовым он ставит реакцию поднятого вверх большого пальца и начинает сумбурно набирать текст, создавая хоть какую-то видимость своей причастности к обсуждению. Ещё несколько человек поддерживает вопрос о том, почему про этот вариант все благополучно забыли, и принимается активно уточнять, когда именно и у кого какие «ненужные уроки». Антон усмехается, лайкая эти сообщения — как прогуливать, так все сразу горазды. Подобный грешок есть и за ним — притом не единоразовый, — но он не отказывает себе в удовольствии отправить насмешливо-укоризненное «Фига вы сразу оживились» на эту бурную заинтересованность.       — Это всё, конечно, очень хорошо, — с выражением произносит Алина в динамик, явно находясь на улице — дующий ветер с завидным рвением пытается отобрать у старосты право на общение. — Только есть две проблемы. Во-первых, у нас далеко не везде совпадает внеурочка — иногда у «Б» класса идёт что-то нормальное, откуда не отпустят, когда у нас, например, финансовая грамотность, и наоборот. Так что ещё какое-то дополнительное время нам чуть позже придётся искать в любом случае — держите это в голове. Во-вторых, нужно будет ещё переговорить с учителями. «Энтузиазма» в них, может быть, не очень много, но они вряд ли не заметят пропажу трети класса с их урока.       Чайкина моментально получает несколько сообщений от солидарных и не выходит из сети — явно ждёт, пока как-то отреагирует ответственный за постановку. Антон же молча потирает лоб, будто надеясь, что так сумеет заставить мозг работать ему во благо. Дельный ответ входить в кудрявую голову упрямо отказывается.       «Имеет смысл. Сейчас сверим расписания, а в течение недели поговорим с нужными учителями. А там уже как карта ляжет».       Антон практически дёргается, когда спустя где-то минуту его неуверенного набора текста в темпе «пишу три слова — стираю два», удовлетворительное сообщение отправляет Саша. Удивляется, когда Алина без лишних вопросов и конкретных обращений ставит сердечко под этими тремя предложениями вместе с ещё несколькими людьми и выходит из сети, оставшись, очевидно, довольной, несмотря на то, что получила желаемое не совсем от того человека. С одной стороны, вновь выхваченная из рук инициатива ехидно машет ручкой и щёлкает прямо в край носа: не зевай, амиго, а то и впрямь всякий авторитет потеряешь. С другой — что ж, не велика потеря, пожалуй. Тяночкин пытается утешить себя и своё в очередной раз просевшее под гнётом более уверенных людей эго, что вовсе не имеет значения, кто именно дал нужный ответ. Всё в коротком чужом сообщении чётко и понятно — остаётся всего-то привести написанное в действие, и очередной организационный вопрос, ко всеобщему большому облегчению, окажется закрыт. Антон молча лайкает единственную реплику Собакина за весь сегодняшний день и выходит из мессенджера.       Даже начало постановки ощущается каким-то нескончаемым, мучительным и ненормально болезненным.

* * *

      Путём затяжного спора о правильности расписания всё же удаётся выяснить, когда всех участвующих могут отпустить с не слишком-то продуктивных занятий. Среда — как назло, самый загруженный после уроков день недели, — оказывается единственным вариантом для одиннадцатиклассников. Новость эта малоприятна, но теперь выбирать им уж точно не приходится.       В общем чате «Б» класс ещё во время перерыва пишет, что успешно отпросился, а значит, теперь дело за «Г», к которому педагог явится дай бог впритык со звонком, если не опоздает вовсе — Чайкина предупреждает об этом и просит сразу заскочить за ключами от актового, чтобы не терять время зря. У Антона в голове миллион противных сомнений мешается с мерзкой пустотой, не дающей раскрыть рта и сказать что-либо «по существу», когда в кабинет входит завуч, назначенная вести стилистику. Стоит ей пройти за стол, как он и Алина, то и поглядывая друг на друга в страхе отправиться получать пиздюли в гордом одиночестве, неловко выходят из-за парты. За спиной слышатся «Щас, подожди» и «С богом, ребяты», демонстрирующие небезразличие одноклассников к приближающемуся зрелищу.       — Алла Георгиевна, — неловко начинает староста, первые пару секунд явно опасаясь лезть под руку женщине, только взявшейся за заполнение журнала внеурочки. Та поднимает голову резко, и округлившиеся от внезапного обращения тёмные глаза пугающе впиваются то в Тяночкина, то в Чайкину. Через секунды три педагог возвращается к проставлению «энок» в тонком журнале, но вниманием её они явно завладели — по интуиции Антона скорее к сожалению, чем к счастью. Слишком растягивать диалог не хочется, поэтому Алина продолжает:       — Мы репетируем танец, и мы бы хотели спросить у вас, можем ли мы... отпроситься с занятия?       Алла Георгиевна молчит. Если бы не то, как она всего минутой ранее взглянула на учеников при оклике по имени, Антон бы поклялся, что она оглохла, и предложил бы изложить их идеи в письменном виде. Пока разобрала бы его записи от руки, правда, и урок бы мог пройти — судя по дрожи собственного тела, читабельным его почерк от нервов не будет, — но это мелочи. Из хорошего: она не потеряла слух за ту неделю, что они не виделись; из плохого: её молчание не шибко обнадёживает одиннадцатиклассников.       — А для чего репетируете, скажите на милость? — наконец спрашивает она, и по тому, как она произносит эти слова и снимает очки, становится ясно, что дружелюбным расположением за учительским столом и не пахнет.       — Для выпускного, — выпаливает Антон прежде, чем таким же ответом отчитывается подруга. Жалеет он, естественно, сразу, как только взгляд мечется к нему, но Алинку ему жаль стало ещё тогда, когда они условились вдвоём пойти отпрашиваться — знал ведь, что слово возьмёт она в надежде на благосклонность за все заслуги перед школьной родиной.       — Для выпускного... — недовольным эхо вторит женщина, поджимая губы в тонкую линию.       «Вот поэтому мы вариант с внеурочкой и рассматривали так неохотно», — думается Антону, пока Георгиевна стучит пальцами по столу и явно выбирает, какой чан помоев вывалить на них, чтоб больше такие глупости в голову не лезли.       — И сколько же вас таких танцюристов? Ну-ка, встаньте. Встаньте-встаньте, кто ещё идёт, — с каждым требовательным словом тон повышался, а потому оторваться от стульев захотелось не только виновникам плохого настроения завуча, но и их несчастным одноклассникам. Увидев вставших, не решающихся смотреть ей в глаза, учительница хмыкнула, приподняв брови. — Вот знаете, уважаемый «Г», я вам поражаюсь. То вы опаздываете на первые уроки, то у вас репетиции какие-то, то половина у вас с температурой лежит, не вставая. Вот вы мне на одно ответьте: как дальше жить будете, а? Я уже молчу про ЕГЭ — напишете на порог свои предметы, и дело с концом, — но дальше как? В вузах за вами никто бегать не будет, а на работе и подавно.       — Алла Георгиевна, пожалуйста, это только один раз, — божится Алина, понимая, что эта тирада с давлением на якобы отсутствующую ответственность может тянуться долго настолько, что до того же ЕГЭ никто в классе не доживёт — все помрут со стыда или скуки. — Мы конспекты потом обязательно перепишем. Нас просто там из «Б» ребята очень ждут, они уже отпросились...       И вот последнего предложения, наверное, не стоило произносить. Чайкина сама об этом явно догадывается, когда сильнее сжимает рукав блузки и закусывает губу.       — Вы что, вместе репетируете? — недоумение завуча смешивается с возмущением, пока она смотрит на парочку, подавшуюся на растерзание. — А кто вам разрешил так делать? Вам что, делать нечего? Вы б ещё всей параллелью плясали, а?       — Нам Лидия Валентиновна разрешила, — парирует Антон, надеясь, что слово другого, не менее значимого в школьной иерархии завуча вразумит разбушевавшуюся учительницу. Да не тут-то было.       — Да Лидия Валентиновна может хоть что вам разрешить, хоть на голове у неё сидеть. Совсем с ума посходили. Вы по оценкам съехали в том семестре, вам из лебедей тройки рисовали еле как, а вы уходить намылились посреди дня, вместо того, чтоб взять сесть, посидеть и подумать, как можно себе помочь. Чайкина, а ты что в пол смотришь, золотко? Тебе самой не стыдно? А я ещё когда говорила, что тебя надо в другой класс переводить — ты тут от этих раздолбаев понабиралась, а теперь за свою медаль воюешь с собой же!       Поток давления на совесть завершается драматичным «Ох, что ж с вами делать?» и, поразительно, почти театральным взмахом руки.       — Идите, идите и делайте, что хотите. С Лидией Валентиновной я потом поговорю.       Антон мысленно глубочайше сочувствует всем родным детям и внукам Аллы Георгиевны, потому что под таким давлением хочется разве что забрать документы из школы и податься в дворники, зато без лишней нервотрёпки. Видимо, сочувствовать пора начинать даже грозной Лидии Валентиновне — грядёт гражданская война, которую развяжут представители администрации. Замечательно.       Дальнейший бубнёж, адресованный невесть кому, уже не так сильно волнует, когда дверь небрежно захлопывается за последним танцором. Проблемы страдальцев остаются проблемами страдальцев, потому что Антону больше не резон волноваться о ближайших тридцати минутах, за которые на оставшихся в душном кабинете одноклассниках будет сорвана вся копимая завучем агрессия. Тяночкин лишь хлопает по плечу Алину, не зная, как правильно подступиться после таких неприятных вещей: не до конца понятно, задели ли они её, насколько сильно. После таких монологов под сердцем вечно расплывается чёрная клякса даже у троечников — что уж говорить об отличнице с практически идеальным поведением. Может ли он вообще как-либо её поддержать, ведь, в каком-то смысле, он и есть тот самый «раздолбай», от которого Чайкина и «нахваталась» всего того, что теперь мешает ей спокойно идти на красный аттестат.       Возможно, замечания педагога и справедливы, возможно, они и впрямь неуважительно себя повели, не предупредив сильно заранее — как будто вообще реально сыскать нужного завуча что в кабинете администрации, что в классе, где у него по расписанию урок, — но в данный момент Антону до жути плевать. Ему бы увидеть пары и научить остальных под счёт двигаться, а не выслушивать, что до выпуска ещё уйма времени и они успеют нарепетироваться. Хотелось и далеко послать, и выдать «не учи учёного», но ещё три с хвостиком месяца доучиваться надо, а потому хамство откладывается в долгий ящик, которому не суждено открыться нигде, кроме как на встречах с друзьями.       В актовом их встречают не особо оживлённо: рассевшиеся на стульях ребята поднимают руки в приветственных жестах или по меньшей мере оглядываются в сторону прибывших с коротким «О!», однако полностью своё внимание они не дарят. Видимо, заскучали в не таком уж и долгом ожидании.       — Вы там что, на ножах с ней бились за право уйти? — Варя, угнездившаяся с ещё двумя знакомыми фигурами на краю сцены, соскальзывает, как только товарищи из параллели подходят поближе. Вопрос её слегка насмешлив, но и предвкушение либо смешной, либо возмутительной истории в нём прослеживается — ох, чья-то душенька будет довольна контентом.       — Практически, — не спорит Алина, обнимаясь сначала с ней, потом — с подошедшей следом Яной. В голосе её не сквозит печаль — лишь привычное спокойствие. Быть может, и впрямь не слишком задета гадостями. — Устроила головомойку за то, что уходим и чиним самодеятельность.       — Ага, ещё и пропиздошила за то, что мы в два класса готовим выступление, — добавляет Антон, наспех пальцем пересчитывая по головам пришедших. Рядом раздаётся звонкое «Вот дура, а!», с которым он не может не согласиться, пусть вслух об этом заявить не может.       — Да все, все тут, — Саша, так и не соизволивший слезть со сцены, похлопывает занятого уже сделанным им делом Тяночкина по плечу, не прилагая особых усилий.       — Тогда... — на слово он, правда, почему-то не верит, тратя драгоценные секунды на личное досчитывание до двадцати. Удостоверившись в правдивости сказанного, кивает, а после хлопает в ладоши до пощипывания — зато на громкий звук все откликаются без нареканий. — Начнём?       Все с долей ленцы сползают с удобных стульев с мягкой обивкой и выстраиваются перед сценой, в зоне свободного пространства. Кто-то догадывается скучковать мебель и отодвинуть её назад, чтобы не пришлось тесниться самим. Оперативно построившись в подобие двух шеренг с небольшим расстоянием между друг другом, одиннадцатиклассники смотрят на так и подпирающих сцену Антона и Сашу. Самые близстоящие к ним не могут не обратить внимание на то, сколько напряжения и задумчивости в глазах одного и оценочности во взгляде у другого.       — Итак, с чего начнём? — бодро интересуется Собакин, явно растеряв интерес к рассматриванию нервных лиц и зажатых фигур.       — Начнём с чего попроще, — когда Тяночкин наконец отлипает от собственных мыслей и лиц ровесников, заявление он выдаёт весьма логичное. — Сперва разберёмся с шагами. У вальса размер — три четверти. Значит, считаем по три, при этом делаем шаги прямо на нас. Старайтесь идти как можно шире, но не прилагая лишних усилий — вы именно идёте, а не делаете выпады. Ну, то есть... — юноша прикидывает, в какой промежуток между ребятами будет поудобнее вклиниться, и делает под свой медленный счёт три чётких шага вперёд и обратно, оказываясь ровно на том месте, где и стоял. На всякий случай повторяет, чтобы подчеркнуть лёгкость первой задачи. — Давайте под мой счёт теперь. Раз, два, три. Назад — раз, два, три. Опять — раз, два, три.       Топот в зале выходит вполне синхронным, но с чистотой движений, конечно, ребята подкачивают — оно и не мудрено.       — Вы пяткой шагайте вперёд, пяткой, — прерывает очередную тройку Саша, всё это время смотрящий в упор в месиво из чужих ног. — У вас должно быть чёткое движение. Первый ряд, не бойтесь на нас наступить, мы отойдём. И спину держите сразу прямо — привыкайте.       Хорошая картинка получается уже через минуту таких движений — благо, на старте проблем не возникает. Конечно, кто-то всё ещё не слишком раскрепощён, но и до последнего звонка есть почти четыре месяца — целая вечность, если не задумываться над тем, как быстро она пролетит. Антон тешит себя уж слишком оптимистичной верой в чужую добросовестность и обучаемость, благодаря которым они успеют наверстать необходимое.       — Супер! Стоим, — вскидывает он ладони вверх, разрывая гипнотический ритм шагов. — Молодцы. Теперь то же самое, но третий шаг мы делаем на месте. Вперёд с правой ноги, назад — с левой.       Он постепенно ускоряет счёт — не до темпа венского вальса, конечно, но и на минимальных скоростях работать не планирует. Никто и не жалуется, да и, вероятно, не замечает изменений — движения не мудрёные, а потому проблем с ними не возникает уже после третьего повторения. Хотя, если присмотреться, у некоторых уже начинается небольшой рассинхрон с группой, пусть и быстро устраняемый.       — Теперь начинается кое-что пострашнее. Саш, встань к ребятам спиной. А лучше на сцену залезь, чтобы всем было видно.       Антон не готов позволять этому дарованию прохлаждаться, проводя время исключительно в наблюдении. Сашка цыкает, возмущённый отобранным правом на лодырничество, но, даже не поворачиваясь в сторону ступеней, ставит на выступ колено и взбирается наверх, оказываясь полностью открытым для публики. Однако место в центре занять не спешит — предусмотрительно протягивает ладонь всё ещё стоящему на полу Тяночкину, повёрнутому к нему спиной. Приходится пару раз хлопнуть по лопаткам самопровозглашённого хореографа, чтобы привлечь его драгоценное внимание. Тот тупит взгляд — и в целом тупит, — но внезапное приглашение на пьедестал принимает, вкладывая влажную ладонь в холодную и подпрыгивая на край сцены.       — В общем, — сбитый сменой ракурса, Антон теряет мысль. Он пытается нащупать её вновь, выгоняя лишние вопросы о том, что только что сделал и чем при этом руководствовался. Зато отсюда вид лучше. И слышно, наверно, тоже будет лучше. А раз лучше, значит, цель оправдала средства. — Делаем всё то же самое, но перед каждым «раз» нужно чуть-чуть повернуться вправо. Не слишком резко. Покажешь?       Тяночкин отскакивающие от зубов формулировки уже не проговаривает, а тараторит, и потому, словив самого себя на этом нервном жесте, всю ответственность за понятность действий вынужден возложить на негласного партнёра. Саша демонстрирует усложнённое движение, даже не дожидаясь тройки — это Антону приходится выжидать момент, чтобы вовремя вставить своё «раз» и не сбить ни себя, ни ребят, для которых он — единственный тактовый ориентир. Собакина-то хрен собьёшь, за него и волноваться не стоит: ловкие уверенные шаги с идеальной осанкой едва слышно стучат по доскам. Вся фигура парня словно повязана невидимой нитью: плечи не гуляют, подбородок изящно приподнят, и обыкновенный базовый шаг с поворотом, который при объяснении Антона звучит безжизненным, механическим элементом методички, в исполнении Саши приобретает окрас элегантности и граничащей с инстинктом чувственности.       Антон считает чисто по инерции, и понимает, что завис на Сашиной демонстрации лишь тогда, когда кто-то во второй шеренге бьётся плечом с соседом и выдаёт слишком громкие ойканья и извинения. Приходится резко повернуться и прикинуться, что всё время оставался надзирателем с орлиным зрением, а не превратился в обезоруженного грацией зрителя. Ещё чего.       По правде сказать, немного неловко и неприятно, что даже в базе все ориентируются именно на Собакина, которому даром не сдалось полноростовое зеркало, чтобы довести движения до идеала — они уже в таковом состоянии. В грудину колет что-то мерзкое, но Антон пытается не зацикливаться ни на этом неуместном и нелогичном чувстве, ни на том, кого сам звал и на сцену, и в танец в целом — вместо этого обратно переводит взгляд на чьи-то неловко ступающие ноги и ползёт глазами вверх, чтобы сделать замечание.       Но реабилитироваться в роли тренера слишком быстро не выйдет. Вера в то, что его рассеянность оказалась не замечена, рассыпается в труху под хитрыми девичьими взглядами и почти незаметными, но красноречивыми улыбками, с которыми Антон ненароком сталкивается при нарочито внимательном осмотре зала. Он быстро отворачивается в другую сторону, явственно ощущая, как по позвоночнику пробегает расплавленный стыд. Не дожидаясь, пока тот прильёт к щекам и даст лишний повод для и без того полной фантазий болтовни после репетиции, юноша громче прежнего объявляет:       — А теперь попробуйте делать круг чуть пошире! И пожалуйста, не лезьте друг другу под ноги — разойдитесь как можно дальше.       Когда не приходится дышать близстоящим в затылки, получается куда более сносно. Антон не может не гордиться тем, как его счёт становится всё тише, а шаги ребят, вопреки этому, чётче. Конечно, совершенства в ближайшее время им не видать, но прогресс для далёких от танцев учеников в зале без зеркал достоин похвалы.       — Ну прелесть, а! — и Тяночкин не скупится на тёплые слова. Сколько бы лет ни прошло, он никогда не забудет, как важно поощрение в первую пору, а потому не стесняется признать успехи своих подопечных. Нагоняй всегда можно успеть получить, а вот добрым словом балуют всех наверняка редко.       «Подопечных»... Чужеродное для собственных мыслей слово странно режет внутренний слух, будто он ненароком объявил себя здесь самым взрослым. Ещё недавно он был тем, кого приходилось вытягивать, поправлять; тем, кому нужны подсказки и чёткое руководство от профессионала. А теперь... вот он: на фоне большинства — один из самых опытных. Хлопает в ладоши, считает по три, улавливает малейшие недочёты и старается навести порядок.       Конечно, он не взрослый. Но и ребёнком, похоже, называться больше не может. Ответственность, которой хотелось избегать как можно дольше, тем самым оттягивая от своей кожи невидимое клеймо с пометкой «повзрослел», навалилась на Антона там, где он не особо ожидал.       — У вас отлично получается! Если будете дома продолжать тренироваться, у нас с вами даже за пару недель будут очень чистые движения, — и эта ответственность, конечно, ещё не раз придётся ему в тягость — сомнений нет, — однако и опьяняет она нехило. — Но теперь у меня для вас ещё более сложная задача. Пора вставать в пары, лицом друг к дружке.       Многообещающее «о-о-о», гулом катящееся по всему залу, Тяночкин предельно понимает: тут со своими ногами разобраться бы до конца, а уже «пора» подключать чужие. Но отпустить без репетиции в паре он не может: нужно хотя бы попробовать почувствовать партнёра и, в случае полной неудовлетворённости, попытаться произвести с кем-то обмен.       — Если ходили когда-то на танцы и всё равно «не умеете», — он делает выразительные кавычки пальцами, — вставайте с теми, кто не умеет ещё больше.       Кто-то приглушённо хихикает. Радует, что к партнёрам все движутся не как на плаху, а с каким-то взволнованным энтузиазмом: работать с вдохновлёнными своими маленькими успехами ребятами будет гораздо проще, чем со сворой недовольных мин. Антон спускается со сцены, но к Алине пока не подходит: первоочередная задача — поставить всех относительно правильно. Саша незаметно перетекает в другой конец зала, чтобы ускорить процесс; подключаются и другие осведомлённые ребята, которые не могут пропустить самые явные ошибки в позах — суета вполне однозначно подсказывает, что времени остаётся не так много.       — Девчонки, вставайте левее парня, — бегать от пары к паре и выправлять каждую фигуру Тяночкину не составляет труда, но кричать остальным на уши не то чтоб приятно. — Вам нужно, грубо говоря, собой закрыть его правую половину. Правая стопа у каждого стоит между стоп партнёра. Только не надо вглубь уводить, — в разы тише произносит он, несильно нажимая на колено мальчишки из «Б», вклинившего свой кроссовок далековато.       — Правую руку ниже положи. Ты не душить его должна, а опираться на него, — слышится в нескольких метрах от них.       Антон быстро оглядывает происходящее в паре, около которой кружляет Собакин, и невольно вспоминает репетиции из своего детства. Чисто рефлекторно хочется взбрыкнуться всем телом от фантомных касаний рук бывших хореографов — боже, сколько же раз в своё время его с партнёршами так поправляли, стараясь продемонстрировать правильность через властные, дёргающие движения.       — Не поднимай сильно локти, у тебя рука должна прижиматься к его руке. — Хочется быть другим. Возможно, из-за малого опыта в обучении кого-то и не слишком расшатанных нервов нет желания сжимать, тормошить, мотать туда-сюда, но пока терпимость есть, Антон хочет выжимать из неё всё.       Он быстро оглядывает зал: те, кто не раз выходил на паркет, стоят ближе к креслам, чтобы те, для кого вальс — тёмный лес, были виднее со сцены и имели подстраховку со всех сторон.       — Так, а теперь замрите, как вас поставили! Вот вообще не шевелитесь, только головы поверните, — вскидывает Тяночкин руку, вместе с Алиной взбегая по ступенькам. Саша с Варей, уже стоящие наверху для наглядности, замирают с преувеличенной послушностью — когда ещё такое будет? Антон пользуется возможностью, аккуратно разворачивая их за плечи. — Вы боком встаньте, чтоб всем видно было. Сейчас мы делаем движения без поворотов: два шага, на третий притоп. Ну-ка, смотрим: раз, два, три. Раз, два, три. Сначала вперёд идут мальчишки. Давайте вместе.       Юноша мягко укладывает ладонь на талию Чайкиной, внимательно рассматривающей их обувь. Антон не толкает и не тянет партнёршу, понимая, что такая разминка для того и создана, чтобы пару прочувствовать. Не орать ей числа на ухо, правда, даже не пытается — на это учтивости уже не хватает. Все силы уходят на стабильное внимание к переднему ряду: двигаются там очень медленно, не совсем впопад такту, поскольку контролировать два тела за раз — задача не из простых. Приходится облегчить задачу и сбавить темп, чтобы привыкание к танцу с кем-то было меньше похоже на каторгу.       Из наблюдения Тяночкина вырывает неприятный удар по всей плоскости спины, выбивающий из лёгких хриплое «три». Юноша, сведя лопатки сильнее прежнего, делает пару шагов ближе к краю и смотрит через плечо. Так и сталкивается с осуждающим взглядом серых глаз, да таким, словно они не просто курируют одиннадцатиклассников, а сию минуту борются за первенство на международном конкурсе.       — Ты зачем спина к спине со мной стал? — шипит Собакин.       — Специально, конечно. Сбить тебя с ног хотел, — язвит Антон в ответ. Признавать, что тормознул, не собирается — эго пострадает с куда большей болезненностью, чем поясница и лопатки.       — Алина, волочи своего парализованного куда-то в сторону, иначе повалишься при следующем столкновении вместе с ним.       Несмотря на обмен колкостями, развернуться всё же приходится как минимум потому, что теперь нужно добавить повороты — с этого момента сталкиваться предстоит явно не только ребятам на сцене, но и около неё.       Антон клянётся Чайкиной, что с ней потренируется отдельно, потому что понимает, что сам сейчас выглядит как сапожник без сапог: вроде и знает, как двигаться, но в своей паре навести порядок не может. Та лишь облегчённо кивает, и этого достаточно, чтобы одна проблема перестала быть слишком острой.       На парные повороты они выделяют все оставшиеся минуты до звонка, поскольку с ними, как Антон и рассчитывал, проблем больше всего. Приходится бросить подругу куковать на краешке сцены и носиться между пар, чтобы пытаться исправить то, что с лёгкостью может стать вредной привычкой, неправильной базой. Ориентироваться он предлагает, конечно, на выдающих довольно понятные визуально движения Сашу и Варю, пока последняя не начинает жаловаться на сильное головокружение под трель звонка и топот за дверью зала. На этом репетиция, к величайшему облегчению в первую очередь Антона, подходит к концу.       Передав ключи физруку младшеклассников, которому из-за ещё двух классов не хватило места для урока в спортзале, Тяночкин в несколько шагов нагоняет компанию, бредущую по направлению к их кабинету.       — Это не Георгиевна, это... Горгоновна, мать её, — доносится до него голос Яны, которая, очевидно, только-только дослушала более развёрнутый пересказ случившегося на прошлой перемене. Помимо фразы, это подтверждают и девчонки, пристроившиеся по обе стороны от Алины и приобнимающие её за плечи.       — Не дай бог тебя заставят ей букет от класса дарить на последнем звонке! — возмущается Варя, как-то чересчур энергично встряхивая и без того помотанную старосту. — Дура она, не заслужила. «Скатилась», видите ли. А чего в прошлом семестре молчала? Ой, дура.       Тяночкин равняется с Сашей, идущим в двух шагах от обозлённой на завуча троицы — место в этом коридоре слишком ограниченно — и усмехается уже своим впечатлениям о минувшем часе:       — Ты не представляешь, как быстро всё забывается, особенно если не слишком часто вспоминаешь. — Откровение выходит внезапным даже для самого юноши, но не поделиться мыслями Антон не может. И на столкновение уже как-то плевать, и на нелестные слова после него. Хочется просто поговорить.       — Ты прав, не представляю, — желание оказывается поддержано. Не из под палки даже, а с товарищеской шутливостью. — Серьёзно, я не понимаю, как такое можно забыть. Тело-то должно помнить в любом случае, бог с той теорией.       — Я тебе теоретическую часть могу хоть прямо сейчас выдать без повторений, но показать без хорошего разогрева смогу не всё. Видимо, мне с физической памятью повезло в разы меньше, чем тебе.       Саша лишь качает головой на это оправдание везением, но спорить не начинает — возможно, просто не успевает. Антон и Алина ныряют в кабинет забрать сумки, а ребята из «Б» спешат забрать свои пожитки из класса за углом. Разделяются они, правда, ненадолго.       Техничке и некоторым проходящим мимо педагогам это не нравится, но пятёрка с большим удовольствием проводит всю большую перемену около подоконника, разложив всё съестное на нём и не реагируя на замечания извне. Они, ещё не утомлённые чужими и своими ошибками, рады, что начало репетиций положено вопреки всем недовольным и занятым.