свидание на чердаке

— О чем задумался, малыш? — усмехается Хакон, приближаясь так незаметно, что Эйден вздрагивает. Он бы хотел сказать, что сблизился с Хаконом настолько, что узнает его по звуку шагов, как в какой-нибудь сопливой романтической истории, но правда в том, что Хакон, блядь, ступает неслышно, как кошка. — Да ни о чем конкретном… Мне опять приснился кошмар с Мией, — нехотя говорит Эйден. Но Хакон не издевается, а понятливо кивает и прислоняется к парапету рядом, расслабленно подставляя лицо солнцу. Они на одной из тихих крыш, до убежища тут идти совсем недалеко, и Эйден скорее совершает короткую утреннюю вылазку, чтобы осмотреть окрестности, чем действительно выбирается за чем-то серьезным. В последние дни он почти с ужасом понимает, что начинает осваиваться в Вилледоре, и это отсутствие движения Эйдена пугает. — Эй, мы можем поговорить, — напоминает Хакон. — Что, думал, у меня нет сердца? — Слишком смелое предположение о человеке, который больше всего на свете мечтает отправиться к океану в моей компании, — ухмыляется Эйден с едва заметным вызовом — но таким, несерьезным. — Нет, с кошмарами я научился жить. Меня все эти дрязги заебали, — жалуется он, рассудив, что, раз уж Хакон согласился развесить уши, то можно вывалить на него все свои проблемы. — Айтор хочет, чтобы я захватил для них водонапорную башню, и у меня ощущение, что он ничуть не лучше этих бандитов, которые требовали выкуп… — Не мы такие, жизнь такая, — цинично напоминает Хакон. — Они хотят тебя использовать, Эйден. Так что не случится ничего страшного, если ты захочешь поиметь их в ответ. Эйден кивает. Только на словах все звучит так красиво, вызывающе, но он чувствует, что в реальности выйдет нихера не так легко. Он знает, что увязает в этом все глубже, с каждым прожитым в Вилледоре днем затягивает петлю на своей несчастной шее туже и туже. Кому он вообще может верить? Он косится на Хакона, качает головой: — А ты чего хочешь? — Честно? — Хакон отстраняется от хлипкой перегородки, смотрит прямо на Эйдена, и у того что-то ноет в груди от этого пристального взгляда. — Тебя, — просто говорит Хакон. Тот чувствует, как к щекам невольно приливает жар, и нервно облизывает пересохшие губы. — Что, прямо здесь? — иронично уточняет Эйден. — Придурок, — со сдержанной нежностью отмахивается Хакон. — Хотел показать тебе одно место, о нем мало кто знает. Я его приметил, раньше, когда я… Не важно, в общем. Идем? Где-то внутри Эйден ожидает, что Хакон, желая проверить, насколько умелым учеником Эйден оказался, устроит забег наперегонки, но тот спокойно проскальзывает к покосившемуся деревянному мосту. Не оборачивается, откуда-то знает, что Эйден последует за ним, и тому как-то стыдно за такую предсказуемость, но он шагает за Хаконом и вслушивается в его болтовню: — Вон там, южнее, раньше школа была, представляешь? Какой-то ебаный сюр: бежишь по крышам от уебков, а там детишки с учебниками прямо по курсу. Как по мне, учеба сейчас одна — нож да лук, ну да ладно, вообще-то дело хорошее, — разглагольствует Хакон. — А дальше оранжерея, я ее хозяина знаю, поэтому, если тебе нужно какие-то травы подрезать, ты заходи, говори, что от меня… — И что, он мне поверит? — с сомнением уточняет Эйден. — Да тут все уже знают, что ты со мной, — спокойно говорит Хакон. — Помнишь же, как я тебя в первый день с Базара уволок? Все видели… Ты произвел, мать его, фурор. Так что удивляться никто не будет. Звучит логично — и как-то даже приятно. Эйден пока не разобрался, какая в городе у Хакона репутация, но тот, похоже, птицей мечется между Миротворцами и Выжившими, и не сказать, чтобы Эйдену такой подход не нравился. Кто-то непременно сказал бы, что Хакон ненадежен, но Эйден уже понимает: ввязываться в эту вечную войнушку — себе дороже, лучше уж свобода. — Немного осталось, — приободряет Хакон. — Да ты очень интересно рассказываешь! — оправдывается Эйден. — Тебе бы экскурсии водить. — Если только личные, — подмигивает Хакон. На той крыше, где они оказываются, на первый взгляд нет ничего примечательного, только буйно разросшаяся трава и несколько кривых деревьев, на одном из которых повязан опознавательный белый платок. После всех фактов, которые Хакон рассказывал об устройстве жизни в городе, местечко кажется почти невзрачным, и у Эйдена язык чешется об этом сказать. Хакон приказывает подождать немного, пока он проверяет чердачную дверь. — Все чисто, давай сюда! — глухо доносится голос Хакона изнутри. Эта комнатушка не похожа на серьезное убежище, но здесь удивительно чисто — и есть небольшая лампа, которая охраняет узкий чердак. Эйден протискивается следом, пытаясь ничего не задеть — и все же стукается привязанным на поясе мачете об какой-то угол. Хакон вытаскивает из угла подозрительную коробку… — Это что? — любопытно лезет Эйден. — Сиди и смотри, — ворчит Хакон. Он вытаскивает… странное устройство, в котором Эйден с сомнением узнает проектор для кинопленки. Он не уверен, откуда знает это, но думает, что когда-то такие вещи считались старьем, а теперь выглядят как диковинка. Во время апокалипсиса спасают самое необходимое, а вот кинопроектор в это понятие явно не входит. — Он рабочий? — спрашивает Эйден, невольно понизив голос, как будто они застыли не над проектором, а над какой-то святыней. Хмыкая, Хакон перебирает несколько пленок, достает одну… — Пока работает, я его стараюсь сильно не натруждать, — ворчит Хакон, касаясь железяки как-то бережно, как гладят любимое животное. — Только звука не будет. — В смысле — немое кино? — Нет, просто не будет, — насмешливо фыркает Хакон. — Но я тебе и так расскажу, что там происходит, если совсем не поймешь. — Да я не тупой вроде, спасибо. Он что-то магичит, пока Эйден покорно сидит в углу и не мешается под руками, а потом Хакон направляет проектор на противоположную стену, торжественно проворачивает ручку… И Эйден видит, как проявляется неровная, смазанная картинка, которая, пока проектор разогревается, становится четче. Довольно кивнув, Хакон садится рядом, роется в рюкзаке и протягивает Эйдену какой-то мешочек, в который тот автоматически сует руку — оказываются какие-то сухарики. — Попкорна не будет, — усмехается Хакон и ненавязчиво приобнимает Эйдена. Другой рукой снова тянется к проектору. Эйден смотрит — даже с интересом, потому что движущиеся картинки вдруг кажутся ему удивительными, как какому-нибудь первобытному человеку. В их мире есть множество более странных вещей, но именно кинопроектор вдруг выдергивает из него мальчишку, жаждущего приключений. И, хотя фильм явно не самый гениальный, какой-то повседневный, рассказывающий глупую историю с любовным треугольником, Эйдену даже нравится следить за тем, как актеры метаются по этому квадрату… Хотя, пожалуй, звука все-таки не хватает, Эйден послушал бы громкие ссоры этих двоих, парочка явно из Италии… — Глупые раньше были люди, скажи? — вздыхает Хакон, наклонившись к его уху. — Их бы к нам, в наш пиздец, они бы друг друга ценить научились. И Эйден кивает. Ему почти нравится здесь, на узком темном чердаке, запыленном ужасно, в компании самого, пожалуй, подозрительного человека в Вилледоре. Снаружи он слышит далекий рык кого-то из зараженных, раздается грохот — возможно, что-то с ветряком, но Эйден временно выбрасывает все это из головы. У него есть… убежище. Самое настоящее, где можно спрятаться и быть счастливым хотя бы немного. Когда героиня залепливает своему мужу яростную пощечину, а потом кидается его целовать, Эйден тоже тянется к Хакону, находит его губы в этой тесной полутьме. Дразнясь, прикусывает, а потом сползает на шею, вцепляется с остервенелостью зараженной твари. — Эйден… — протягивает Хакон, и в его голосе слышится какое-то глухое рычание. Ручка проектора останавливается. — Вот не говори… что ты с самого начала это… блядь… не планировал!.. — выдыхает он между горячечными кусачими поцелуями. — Планировал оставить это на твоей совести… Но фильм оказывается полностью правдивым — голодный поцелуй отлично затыкает чей-нибудь болтливый рот. Хакон сдавленно стонет, пока Эйден стаскивает с него одежду — на нем слишком много тряпок, преступно много, и Эйден уже самому себе кажется каким-то обезумевшим чудовищем. В неровном свете УФ-лампы все выглядит немного нереальным, но Эйден различает, как много на Хаконе шрамов. На груди, на животе, рассыпанные по плечам… Он наклоняется, чтобы поцеловать ближайший, и думает, что однажды расспросит Хакона о каждой отметине — когда-нибудь потом, когда у них будут свобода и океан… Он рывком опрокидывает Хакона на пол, на какую-то старую тряпку, на которой они сидели, и Хакон тихо смеется — тот самый бархатистый смех, который Эйден слышит редко, и оттого это еще ценнее и настоящее. Чем весь гребаный город, чем этот ебаный мир. Эйден целует его взапой, не может оторваться — только чтобы стащить с себя куртку и старую майку, притереться к Хакону, чтобы он почувствовал… Тот стонет сквозь зубы, глядит на Эйдена пьяным, поплывшим взглядом, но пока что не останавливает. — Чего ты хочешь? — спрашивает Эйден, повторяя свой недавний вопрос. — По-прежнему — тебя. Он чуть раздраженно хмыкает — очевидно, этот гад не собирается давать подсказок, а Хакон с удовольствием наблюдает, как изводится Эйден. Раньше было проще — и неосознаннее, возможно; они нападали друг на друга, как дикие звери, такие же безумные, как весь Вилледор. Но Эйден уверен, что можно по-другому; он это знает, хотя и не может сказать, откуда наверняка. Впрочем, в прошлый раз, когда Хакон нагнул его над столом и впивался в загривок, прикусывая на каждом рывке, тоже было приятно. И в тот раз, когда… — Эй, малыш, у тебя никого не было до меня, я прав? — усмехается Хакон. — Заткнись — или мы вернемся к фильму, — рычит Эйден. Разумеется, он знает… в теории, что делать. Во время конца света людей интересуют вполне конкретные вещи: выживание и секс. Возможно, все дело в инстинктах, о которых ему впаривал какой-то парень, Эйден тогда не особо вслушивался. Он просто слышал столько разговоров от случайных попутчиков, что мог бы воспроизвести самую грязную историю так, что никто бы не поверил, что с ним этого не было. Возможно, Эйдену никогда не нравилась сама идея того, что придется кому-то довериться. Обнажиться перед кем-то — даже если речь всего лишь об одежде, а не о какой-то там, блядь, душе. Все равно Эйден до сих пор думает, что это самый удачный момент, чтобы вогнать кому-то нож в горло… Все те попутчики — большинство из них умирало. А Эйден не хотел привязываться. Он стаскивает с Хакона остатки одежды — снова рывком, возвращая рукам прежнюю уверенность. Касается, пытаясь осознать… Горячо. Вызывающий жар как будто прокатывается по всему телу Эйдена, но, когда он наклоняется, Хакон вдруг, извернувшись, хватает его за плечо. — Эйден, бля, я пошутил, — быстро говорит он, сверкая в полутьме хищными глазами. — Ты не должен ничего доказывать. — Но я хочу тебе сделать… приятно, — оторопело говорит Эйден. Он совсем не понимает, в чем дело, только смотрит на приподнявшегося Хакона вот так, снизу вверх, и это внезапно ощущается правильно и возбуждающе, так, что Эйдена снова ведет… Он чувствует руку, соскальзывающую с плеча, на щеку — и, непокорно мотая головой, легко проводит языком по пальцам Хакона, а потом втягивает в рот, чуть задевая зубами костяшки. Слышит прерывистый вдох… — Слушай, мне приятно уже с того, что ты жив, придурок, — ворчит Хакон. — А еще мне не хочется стать причиной, по которой ты уйдешь в монахи, после того как подавишься моим членом, ясно?.. — Слишком мало веры в меня, — нахально парирует Эйден; возбуждение напрочь лишает его страха и сбивает все тормоза. — Мы вроде бы уже выяснили, что я талантливый? Хакон вздыхает, снова проводит по его щеке, и Эйден ластится к нему, как кот, тянется за ладонью. — Осторожно, ладно? — хрипло просит Хакон. Эйден шумно вдыхает, прежде чем бережно коснуться его языком. Старается запомнить все до мельчайших деталей: и потусторонний свет, и шальной взгляд Хакона, и то, какой он на вкус — хлорковатая вода и знакомый мыльный корень, и это даже приятно, что ради него потратили столь ценную нынче воду, но Эйден улавливает еще что-то, терпкое… Мысли сбивает сдавленный стон; Хакон хочет что-то сказать, но в словах путается — и оставляет это так. Наверное, хоть капля здравомыслия у Эйдена осталась, поэтому он только вылизывает его, долго и обстоятельно, а потом решается, пропускает в горло головку, чуть расслабившись, чтобы не задеть зубами, шершавит кончиком языка. Он почти ожидает, что Хакон опустит руку на его голову, притягивая ближе, но тот только со всей силы вмазывает кулаком по дощатому полу — и Эйден невольно вздрагивает, сжимая горло… Он сам сдавленно хрипит, и этот стон явно чувствует Хакон. Сил смотреть на него нет, и Эйден даже на мгновение прикрывает глаза. Смелея, он касается его руками, чувствуя напряжение мышц на боках, впивается пальцами — может, слишком крепко — и, окончательно расслабившись, вбирает до конца… Когда Эйден тут же отстраняется, чтобы глотнуть воздух, пытаясь не закашляться, в глазах мутно — слезы стоят. Хакон быстро подтягивает его к себе, рывком на себя затаскивает, позволяя уткнуться в плечо, а сам обхватывает их обоих одной ладонью, и от того, как это близко, доверчиво и естественно, Эйден может только хрипло скулить — с жадностью и благодарностью; он наконец впивается Хакону в шею. «Ишь ты, кусака», — слышится отрывистый смех, и Эйден нехотя отпускает его. Его снова захлестывают ощущения, пробегают мурашки по спине и пояснице. Хакон не спешит, ладонь у него уверенная и обманчиво ласковая. Руки его Эйден помнит прекрасно — крепкие, с мозолями на пальцах, исчерканных бесконечными царапинами и старыми выбеленными шрамами. У него теперь — такие же. — Посмотри на меня, — сипло просит Хакон. У Эйдена уже неиронично в глазах темнеет, но он смотрит, всхлипывая, пытаясь собраться, но снова теряясь, и все, что он может — звать его по имени, отчаянно, как будто умоляя о чем-то несбыточном. Последнее, что он помнит — как его перекручивает вспышкой оргазма и как Хакон бесконечно шепчет что-то вроде: «Я здесь, все хорошо». *** — Прогулка, кино, секс, — бормочет Эйден, когда они выбираются на крышу из маленького убежища. День медленно скатывается к концу. — Это определенно было свидание. Хакон ухмыляется; у него растрепанный и донельзя довольный вид, и он следит за Эйденом из-под ресниц, словно тоже пытается запомнить как можно больше. Не болтает, не подкалывает, просто наблюдает. Свежий воздух после духоты каморки как будто пьянит Эйдена, и тот болтает какую-то чушь. — Получается, свидание, — осторожно кивает Хакон. Как будто идет по крыше и пробует ногой ненадежную доску, вслушиваясь в ответный скрип. — Тебе нужно было немного отвлечься от всех проблем, которые этот ебаный город пытается на тебя свалить. — Ты прав… Если что, я могу тебя тоже позвать куда-нибудь? — быстро уточняет Эйден, и сердце странно колотится. — На свидание, — глупо добавляет он. — Как со мной связаться — ты знаешь, — Хакон кивает на рацию на его поясе. Вообще-то чаще всего звать его не приходится — Хакон сам приходит. Появляется из ниоткуда и напоминает Эйдену, каково быть живым. — Есть конкретные идеи? — вскользь интересуется он. — Вообще-то я тут приметил один ящик с ингибиторами, — кашлянув, признается Эйден. Горло еще саднит, ну, и он не уверен, как именно нужно приглашать кого-то на свидание. — Проблема в том, что его охраняет какая-то ебнутая тварь, никогда раньше таких не видел. Мутант, наверно. Один я не справлюсь. Хакон стоит и смотрит на него подозрительно долго, а потом смеется — отрезвляюще звонко. — Я должен был догадаться… Ладно, я согласен. Но добычу поделим, — предупреждает серьезно. И Эйден счастливо улыбается, глядя на то, как закатное солнце ярко багрянит его лицо.