Болезненные видения

– Кацуки! – надзиратель открыл железную дверь, – На выход! Мари, поëжившись, вышла в тюремный коридор. Еë вывели на улицу, отдавая старые вещи. Пять лет без Милы, пять лет без Юри. Ей дали минимальное наказание, хотя она участвовала наравне со всеми. В своей последней речи ей было нечего сказать тогда, она бессмысленно смотрела в пустоту. Почти семь лет деятельности, это точно имело свои плоды, и Мила говорила – за ними будущее, пусть их подвиг вдохновит других. Милу казнили, остальных заключили под стражу. Это было долго, и Мари просто устала уже тогда. Ей хотелось уйти куда-то, впервые в жизни самой встретить теней, преследовавших младшего брата. Как он там? Как долго он прожил без неё, каким он был красивым тогда. Снова и снова Мари видела эту сцену кошмара: Юри прыгает, Юри крутится, Юри падает.  Брата, наверное, продали в тот же день, ещё и дёшево, просто выбросили. Она обещала выкупить и вернуться. Как глупо, хорошо бы, чтобы он ей не верил, и не мечтал увидеть её, и забыл обо всём. Нет больше Сопротивления, нет больше Милы. Мари бездумно села на автобус, следовавший в очередной какой-то пригород. Его маршрут был самым длинным, через центр, где раньше Юри занимался катанием, и через горячие источники, где всё ещё работали и жили её родители. Взгляд беты скользил по вывескам, цепляясь за незнакомые лица. Вот тот альфа, на которого когда-то жаловался Юри, Мари почему-то запомнила его, такой бледный, с серыми волосами и пронзительным взглядом. «Выставка картин Виктора Никифорова!» и мелким шрифтом «художник – Юри Кацуки». Мари почувствовала, как мир замер. Планета прекратила вращаться, всё вокруг превратилось в пыль, в ветер, провалилось в небытие, сотканное греческими пророками. Юри Кацуки – вряд ли был ещё один такой. Бета задохнулась, и вышла из автобуса, чтобы рассмотреть баннер. Да, так и есть, это было дальше, намного дальше от центра, она не знала адрес. Кацуки огляделась, чтобы вызвать такси, и назвала адрес. Она выложила остаток денег, чтобы просто доехать, мало беспокоясь о билете на выставку. Если Юри был там, можно ещё было спасти его. Если бы он только был там... Он ждал. Он всегда ждал еë, как призрак, замерший в Лимбе, тенью выстилаясь за её шагами, ветром путаясь в волосах, слезами оставаясь на впалых щеках. Отрешенный-отверженный остался. Художник. Такси выехало на шоссе, и Кацуки могла видеть другие особняки альф, изукрашенные, подсвеченные, с аккуратно убранным снегом вокруг. Таксист остановился у одного из самых огромных, и Мари вышла, хлопнув дверью. Там уже стояли дорогие машины, и уже было много людей в сверкавших ожерельях и тëплых шубах, и фотографы сновали между ними. Сам Виктор Никифоров стоял у дверей, встречая каждого гостя. Мари терпеливо отстояла очередь, впервые за долгие годы ощущая тревогу. Что-то было в этом зловещее, в улыбках и смехе, и вряд ли бы так много людей пришли посмотреть на работы отверженного. – Кто вы? – вежливо кивнул альфа, и Мари вспомнила рассказ Юри о том, как тот приставил пистолет к его виску. – Меня зовут Мари. – прошептала она, замечая, как охрип голос, – Мари Кацуки. Я сестра Юри Кацуки. – О. – Виктор прикусил губу, – Проходите, конечно. Мари не ожидала, что её впустят так легко. Она испортит фото всем этим гостям, стоя в поношенной одежде, но если брат увидит её и узнает... О, он будет так счастлив, и наверняка простит её за долгое отсутствие. Ему уже почти тридцать, довольно долгая жизнь для отверженного. Как он выглядит сейчас? Мари бессмысленно слонялась от картины к картине, и Виктор, широко улыбаясь, рассказывал о каждом экспонате, где и когда он был сделан, и чем болел Юри. Тринадцать отверженных, смотрящих на зрителя, с перекошенными от злобы лицами, худые, грязные. За ними – механизм, ступающий по какой-то жуткой массе, после – смазанные геометрические фигуры, тонущие в линиях. Раньше Юри не рисовал так. Мари замерла у одной из стен. «Ты, наверное, умерла, моя революционерка?». Это было для неё. Мари потеряла опору, еë больше не держал этот мир, только осознание. Юри думал, она умерла, но нет, вот она, стоит и смотрит, и видит, и ждёт его, но он уже не придёт, он ушёл, ушёл к своим теням, ушёл к своему псу, ушёл в свои небеса, он воспарил, он был слаб, и слабый восстаёт, чтобы пасть всё ниже, он пал под землю. Мари стояла на коленях, и слëзы лились на дорогой паркет. Юри не было на выставке, конечно, не было, разве мог он выжить в этом аду, истощённый и испуганный? Виктор читал отрывки из его дневника: «Это моя сестра, Мари, я люблю её. Я не знаю, где она. Виктор сказал, я люблю её не как сестру. Я никогда не желал её так, как он говорит. Мне бы только увидеть её глаза. Один раз. Я так скучаю. Она обещала спасти. Когда я был собакой, я не нашёл её. Когда я был мёртв, я не нашёл её. Где же она? Она больше не любит меня?» – Прости меня. «Прощай меня» – Всё хорошо? – вежливо спросил Виктор. – Как давно его нет? – тихо спросила Мари, и, узнав, что они разминулись на долгих четыре года, закрыла лицо ладонями. – Ох, мне жаль. – конечно, ему не жаль, он альфа, он взял то, что мог унести, и бросил дающего. Солнечный зайчик блуждал в чёрных тенях; Виктор задернул занавеску. Мари не могла двинуться, и не могла больше смотреть. Год её брата морили голодом и били, и он помнил о ней, помнил, когда уже не был человеком, помнил, когда замирал под тенями, помнил перед смертью. Она даже не узнала его лицо тогда. – Мари, пойдёмте. – Виктор подал ей руку, выводя из здания в маленькую оранжерею. Здесь цвело дерево, изящное, печально склонившее тонкие ветви, унизанные белыми лепестками. «Она цветёт каждый год» – пояснил Виктор. Альфы задумчиво оглядывали вишню, не прикасаясь к цветкам. «Мне снился город. В нём крыши из золота, и синее небо. В нём нет снега. Я думал, это снег, но это были цветы. Белые цветы с розовыми линиями. Маленькие цветы. Мне сказали, я тоже буду цвести. Я буду тлеть. Когда я пришёл в этот город, я шел по льду. Мне было так легко жить. Цветы плакали, но я танцевал. Город был таким красивым. Я уплывал из него на лодке, и лежал в ней. Небо стало чёрным, закрыло меня» – читал Виктор, держа дневник в левой руке. Он провёл тонкими пальцами по стволу дерева, и на его голову посыпались белые цветы. Под вишней лежал Юри в своей лодке, и сердце его прорастало. Он ушёл в снега, как и хотел. Мари обняла дерево, и Виктор позволил ей, продолжая экскурсию для оставшихся приглашëнных. Он флиртовал с альфой, так странно похожей на брата Мари. Та же молочная кожа, тёмные глаза, она даже смеялась как Юри, и от этого что-то внутри больше ломалось, как если бы Виктор подарил ветвь вишни этой альфе. – Как он... Ушёл? – тихо спросила Мари, и Никифоров протянул ей дневник Юри. – Верните, когда сможете. – так же тихо ответил Виктор. Кацуки поднялась на ноги, принимая подарок. Она вытащила из нагрудного кармана маленькое фото. Юри улыбался, стоя на льду, ещё подросток. – Верните, когда сможете. Виктор долго смотрел на фото, не замечая разговоров вокруг. Он тяжело опустился в одно из кресел рядом с деревом, и пригласил Мари сесть рядом. Кацуки, всё ещё как в дурмане, неловко села, взяв в руки бокал шампанского. – Где вы сейчас живете? – мягко спросил Виктор, отводя взгляд. – Пока не знаю. Вернусь к родителям. Я только вышла, эм... Только освободилась. Сегодня. – О. – Виктор залпом выпил шампанского, и налил ещё, – Поздравляю? – Виктор, я даже не знала, что он умер. Я правда не знала. Последнее, что я про него слышала, это то, что он упал на соревнованиях. И это всё. Я не знала, что было с ним. Я обещала спасти его, и я опоздала на четыре года. – Я... – начал он, и не смог продолжить. Ему было двадцать четыре. Он попросил убить себя. Он так хотел уйти. Он улыбался. Он так же улыбался. – Ему было больно? – Нет, это быстрая смерть. Мари кивнула, вцепившись в кресло. – Вам плохо? – вежливо уточнил Виктор. – Да. – честно ответила бета, – Пытаюсь вспомнить, было ли мне хоть когда-то хорошо. – Оставайтесь здесь, я попрошу принести вам закуски. Можете сегодня остаться у меня, Мари. – Никифоров попытался улыбнуться, но его гостья была бледнее снега. Он встал, оставляя недопитое шампанское. – Спасибо. – тихо прошептала бета. – Я сделаю копию. Останьтесь после выставки, мне нужно вам кое-что показать. Мари принесли еды и воды, так что она продолжала сидеть под деревом, отрешенно смотря на цветки. Лепестки падали на её волосы, и ветвь, склонившаяся над головой, казалось, падала всё ниже. Мари тихо вздохнула, и выпила ещё шампанского. Ей казалось, что те тени водили хоровод, рассаживались по ветвям, и та самая тень тянула к ней руку, но качала головой. Он простил. Когда Мари увидела портрет Виктора, и прочла строки, вписанные в черты лица, она ударила альфу. Он не сопротивлялся, спокойно оглядывая сестру Юри. Ей нечего терять, ей так легко прикончить его прямо сейчас. Она знала судьбу брата раньше, чем он прожил. Родившись клеймленным рабом будь добр умереть на коленях. – За что ты его так? – Я... – Виктор вряд ли мог ответить, – Я не знаю. – пошлое напоминание, это было странным наказанием за поиски любви. – Неужели ты так его не любил? Никифоров тяжело вздохнул, отворачиваясь. Мари положила руку на его плечо, и он вздрогнул. – Ты плачешь? – Мари, мне правда жаль. «Врёт, как и всегда» И тот, кто танцевал по щиколотки в собственной крови, восставал, упиваясь слабостью. И тот, кто был отравлен любовью, разрушил себя. И тот, кто видел чёрный снег, стал пеплом.