Гнет стимула

— Ваше Величество… — произнес Феб, не поднимая глаз. Подобострастный глубокий поклон по всем правилам эриданского этикета — уже четвертый по счету за проведенный во дворце час — так же, как и первый, привел Ника в тихий ужас. Там, откуда он был родом, приличным считалось носить закрытые плотные одежды, а в качестве выражения почтения — снимать головной убор или падать оземь. Там, откуда он был родом, любого, кто, подобно Фебу, герцогу эриданскому, вообразил бы напялить на голое тело легкий хитон до колен, а уж тем паче кланяться, чуть не выкатывая наружу, из-под низа тонких одежд, свое хозяйство, немедленно подняли бы на смех и закидали козьими какашками. Здесь, во дворце, как Ник уже догадался, чем откровеннее наряд и прозрачнее искусно сплетенная ткань, тем лучше. Так знать, отбивая бесконечные поклоны, демонстрировала нагое тело — собственную безоружность, безопасность для монаршей особы, а в дополнение, кажется, и собственную беззащитность. Эдакое самоуничижение перед лицом власть имущего. Груша, которую Ник успел надкусить, чуть не встала поперек горла. Пришлось сделать мощный глоток, чтобы не поперхнуться лакомством — Ник ел уже четвертую и все еще не мог насытиться сочными фруктами дворцового сада. Там, где он вырос, за праздничное угощение считались хлебные лепешки без плесени. — Встань, — попросил Ник, прокашлявшись. Феб немедленно оказался на ногах, и то, что Ник видеть не хотел, пусть и угадывалось контуром под газовой тканью, все же оказалось скрыто до поры до времени. — Ваше Величество, — произнес Феб с мягкой рокочущей интонацией, что, видно, означала благодарность за конец необходимого унижения. Во всей невероятной ситуации, что приключилась с ним сегодняшним утром, Ник радовался только одному. Он теперь «Ваше Величество». А это значит, его хитон, плотный, с вышитым на груди быком, дополнял ярко-алый королевский плащ, и ему никогда, никогда не придется отвешивать глубоких поклонов и, как выражался полоумный старик Пальц из родной деревушки, «трясти срамным стручком» на потеху местной публики. Хотя, пожалуй, Ника радовало еще кое-что. Груши. Уж больно они были вкусные в дворцовом саду. Больше поводов для радости Ник не видел. Точнее, предпочитал с настороженностью относиться к произошедшему. Шутка ли — оказаться главным претендентом на престол Эридана? Еще вчера он был тринадцатым. Король был здоров, как бык на его знаменах. Плодовит — не меньше. Пятеро его сыновей и возлюбленный внук, казалось, должны были напрочь выбить из голов прочих в очереди на престол мысль когда-либо примерить корону. А уж тем более из головы Ника, который донашивал титул виконта за покойным пьяницей-отцом скорее из тягостной необходимости. Кем он приходился королю, сам Ник не помнил, да и семья его поистрепалась силой отцовских долгов и давно от нищеты и растраты земель стала в ряд с местными простолюдинами. Ник работал в конюшнях богатого виконта-соседа лет с шести наравне с безродными мальчишками. А к своим восемнадцати раздался в плечах, окреп и возмужал так для знатной особы непозволительно, что рядом с тонким и звонким Фебом выглядел здоровым неотесанным медведем, столь же далеким от столового серебра и янтарных мужских серег, как Рипейские горы — от могучего океана. Поэтому происходившее с самого утра, когда за ним в деревню явились всадники на гнедых скакунах с королевскими знаменами и назвали Его Величеством, продолжало казаться нелепой шуткой. (Конюх, у которого Ник ходил в подчинении, так и выразился — «нелепая шутка», — за что его незамедлительно повязали и высекли розгами на главной площади. Остальные жители деревни, насмотревшись, провожали Ника, сняв головные уборы и грохнувшись оземь). Короля подкосила затяжная лихорадка, вспыхнувшая в начале лета? Допустим. Старших сыновей унесла она же. Ладно. Двое младших зарезали друг друга в поединке за опустевший престол. Глупость, но все еще возможная. Внук короля скончался, выпав с балкона детской? Растяпы-няньки уже казнены. Куда делись еще шестеро претендентов? Один пал жертвой диких кабанов на охоте, двое погибли, подавляя мятеж на границе с соседним королевством Орион. Еще двое умерли от старости, а отец Ника — от пьянства. Откровенная насмешка богов освободила трон для того, кто метил в старшие конюхи в обозримом будущем. Ник знал, что не наделен умом ученого мужа. Но во внезапном своем возвышении до «Их Вот Всех Величества» ясно видел нечто странное и далекое от случайности. Только кому надобен был деревенский простак на троне? Даже покойный отец в лучшие его годы смыслил бы в управлении королевством поболе. «Наверняка, — подумал Ник со злорадством, которое сопровождало с младых лет все мысли об отце, — когда-то и он тряс по праздникам прозрачным хитоном при этом дворе». Феб осмелился поднять от пола взгляд небесно-голубых глаз. Ему, на вид, едва минуло двадцать. Но благоговейное, чуть ли не рабское смирение в его глазах заставляло Ника чувствовать себя старше. Важнее. Знатнее — хотя так оно, по сути, теперь и было. — Говори, — велел Ник, смутившись, когда понял, что Феб ждет позволения. На мгновение всего, но на утонченном лице Феба мелькнула тень улыбки, подсказавшая, что для него король, не знакомый с правилами придворного этикета, такая же неловкая и забавная необычайность, как и для Ника — его новое положение. Ник сел на ложе, обмакнул пальцы, липкие от сока груши, в большой золотой чаше с разбавленным водой молоком. И его вдруг пронзила чужая будто бы мысль, о которой впоследствии он вспомнит как о первой в череде соображений, вырастивших из помощника конюха Ника Его Величество Никандра, короля Эридана. Вырастивших из него монстра, не способного к доверию и человечности. Мысль прозвенела высоким голосом отца. Того бесконечно далекого и не лишенного расчетливого разума человека, что еще не был отравлен винными парами. «Надо непременно сделать из герцога своего друга. Мне здесь будут полезны друзья». — В Малом Зале накрыто к трапезе, — произнес Феб, не подозревая о низости помыслов новоявленного монарха, испачкавшего плащ и подол хитона в грушевом соке. — Члены Верховного Совета жаждут приветствовать вас, мой король. Будет ли вам угодно присоединиться к пиршеству? — Будет ли мне угодно?.. — тупо повторил Ник, подумывая с ужасом, сколько непотребств он увидит перед обедом и полезет ли ему кусок в горло после увиденного. — А… Члены Совета… Они… М-м-м… Будет ли… Э-э-э… Как им будет угодно выражать… приветствие?.. Ник залился краской. Уместно ли спрашивать о таком Феба? Не обидит ли его варварское неприятие обычаев? Судя по лукавому блеску в небесно-голубых глазах и янтарной серьге, которая дернулась под светлым локоном, когда Феб издал короткий горловой смешок, его немало позабавила попытка задать неудобный вопрос. Настолько, что он забыл на мгновение про подобострастие и кротость. — При появлении монаршей особы в зале для пиршеств принято вставать и склонять голову, — пояснил Феб, моментально взяв себя в руки и вернувшись к ничего лишнего не выражавшему тону, — дожидаясь, когда Его Величество займет место во главе стола и позволит сесть. — Феб уловил, похоже, тень сомнения на лице Ника, потому что добавил мягко: — Ничего более. Мой король может не беспокоиться также о неугодных беседах. Любой разговор будет незамедлительно окончен, если монарх отведет от собеседника взгляд. — Мне все время придется смотреть в тарелку? — вырвалось из Ника отчаянное и горькое. — Чтобы никто не спросил, как это я умудрился сжить со света двенадцать благородных человек?.. — Если моему королю будет угодно, — сказал негромко Феб после мелькнувших мимо секунд тишины, которую прерывала лишь трель певчих птиц за аркой балкона, — он может смотреть на меня. — Ник взглянул на него удивленно. — Я не буду спрашивать у Вашего Величества ничего… — Губы Феба снова тронула та озорная улыбка, которая утешила Ника, внушив, что не он один находил в глупой дворцовой манерности больше фарса, чем необходимости, — …кроме того, подсказать ли ему про столовые приборы, яства или напитки. — Так ты тоже там будешь? — с облегчением выдохнул Ник. — Мне выпала честь помогать Его Величеству в вопросах культурной ассимиляции, — ответил Феб, продолжая легко улыбаться, но при этом ловко оставаться на ноте услужливой подчиненности. — Я буду рядом, мой король. Всегда, когда бы вам ни потребовался. — Хорошо. — Ник кивнул сам себе и поднялся с ложа. Феб дернулся было, но Ник предугадал его порыв и вскинул ладонь. — Стой. Так положено делать только наедине, я правильно понял? — Да, мой король. — Феб медленно выпрямился, не посмев перечить приказу. — Тогда мне угодно, — фыркнув, сказал Ник, — чтобы ты не кланялся мне вовсе. Я и так вижу, что ты учтив. И безоружен. — «И рука твоя не так тверда, мой милый герцог, чтобы я не выбил из нее кинжал или меч с одного удара. Попробовал бы ты подраться с мое за последнюю лепешку без плесени». — И еще одно… — В голове вновь зазвучал голос отца. Кажется, к нему теперь предстояло прислушиваться часто. Если Ник собирался выжить вне личных покоев и блюд со спелыми фруктами. Где-то там, среди дворцовых интриг и странной цепи случайностей, подарившей ему корону. Ник произнес решительно: — Мне угодно будет услышать от тебя столько сведений, включая сплетни и слухи, сколько тебе известно. О каждом, кто сядет за стол.

***

Склонившись над балюстрадой, он наблюдал за высоким черноволосым широкоплечим юнцом в ярко-алом плаще и хитоне с вышитым на груди быком, кое-где заляпанном пятнами, что шел, отбивая сандалиями по мраморным полам дворца звучный монотонный ритм. И его спутником, тоже высоким, но хрупким и светловолосым, одетым легко, если вовсе сказать одетым — при полупрозрачности ткани, что шел рядом, но почтительно отставал на полшага. Двое переговаривались. Отсюда не было слышно беседы, но улыбки и громкий смех не оставляли сомнений в скоро сложившемся приятельстве между шлюхой-герцогом и неловким конюхом, которого он рискнул посадить на трон. «Надеюсь, ты не подведешь меня, мальчишка, — подумал он, оперевшись ладонями о холодные перила балюстрады, — и будешь удобной пустой головой для нашей короны». — Удивительно, правда? — раздался женский голос слева от него. Шею тронула мягкая ладонь. Он улыбнулся. — И правда, — откликнулся мужской голос справа. Жесткие пальцы пробежали вверх по его плечу и тоже устроились на шее. Он улыбнулся чуть шире. — Кровь ветви Архернаров действительно сильна. Раз даже в этом мальчишке угадывается их порода. Глаза его сияют ярко. — Чем ярче горит звезда, — отозвался он тихо, осмысливая предстоящий путь, — тем быстрее настанет ее погибель.