Гнет стимула

Поздним утром того же дня Его Величество принял приглашение графини Аканты и велел снарядить лошадей и повозки для отъезда в Тенистую долину. Королевской свите предстоял путь на север, однако не суровый климат и долгие дни в дороге волновали помыслы Ника. Ревностно ища блага для всего Эридана, он желал скорейшего претворения в жизнь озвученных на Ранском совете замыслов. А потому распорядился, чтобы в ближайшие два дня старый торговый путь, пролегавший от Сурсы до Акамара сквозь земли Рана, некогда оживленный, но брошенный при старом короле, прочесали вдоль и поперек, проверили постоялые дворы на готовность дать приют торговцам и выставили охранные посты. — Вы желаете лично, — спросил Феб дорогой до Тенистой долины, крепко держа поводья, — проехать тем путем, Ваше Величество? — Верно, милый. Хорошо бы убедиться, что у путников из Сурсы будет все необходимое, чтобы добраться до Акамара и обратно в целости, — отозвался Ник, с некоей тревогой посматривая на коня, что буйствовал под Фебом, грозя выкинуть герцога эриданского из седла. Устав наблюдать за попытками Феба справиться с непослушанием скакуна, Ник предложил мягко: — Ты мог бы вернуться в повозку. Прошлым вечером Феб, избавленный от бремени быть королевским фаворитом, пожелал впредь составлять компанию всадникам, как предписывал этикет. Однако до отъезда в долину Ник даже не представлял, сколь безыскусен окажется Феб в верховой езде. — Я справлюсь, Ваше Величество, — встряхнув светлыми кудрями и выпрямив спину, гордо отвечал Феб, натянув поводья. — Я… я тренировался во дворце. Бесспорно, облаченный в лучший из своих хитонов темно-зеленых ранских цветов и тяжелый походный плащ, Феб был на диво статен и ярок в новой роли ближайшего друга короны. Ник разделял его радость всею полнотой сердца и не посмел бы развеять его восторг приказом занять место в повозке, однако содрогался каждый раз, едва конь под Фебом рвался избавиться от драгоценной ноши. К счастью, герцог сурский Леандр, поравнявшись с ними в начале колонны, избавил Ника от подобной необходимости. — Ваша светлость позволит мне? — обратился Леандр к Фебу, почтительно склонив голову и протянув ему раскрытую ладонь. От Ника не укрылся огонек добродушного лукавства, тронувший светлые глаза Леандра при виде упрямой борьбы Феба со скакуном. — Ваша светлость… — Феб просиял, робко улыбнулся и протянул ладонь в ответ, намереваясь, верно, коснуться его пальцев. Однако конь его издал в тот же миг гневное ржанье, и Феб, напуганный переменой, немедля крепко вцепился в руку Леандра, ища в нем опоры. — Герцог! Ник кашлянул в кулак, стремясь спрятать улыбку. Глаза Леандра удивленно распахнулись, он сконфуженно, продолжив трепетно держать Феба за руку, пока кони их сохраняли ровный, медленный шаг, проговорил: — Я имел в виду… поводья, Ваша светлость… — Ох… — Феб залился густым румянцем. Быстро отдернув руку, он протянул Леандру поводья, избегая смотреть в глаза его, что заблистали пуще прежнего дурно сокрытым весельем. Леандр с ловкостью опыта, склонившись в седле и потрепав коня Феба по гриве, заставил того присмиреть и идти шаг в шаг со своим скакуном. Не отпуская обоих поводьев, Леандр дозволил Фебу увереннее устроиться в седле и, устремив взор вперед, молча страдать, алея щеками, от обуявшего его смущения. Зная доподлинно, что уединение с Леандром не стеснит чувства долга Феба, от которого тот был избавлен, Ник оставил герцогов позади, отдалившись на расстояние, не препятствующее их свободным беседам. Свет солнца, взошедшего в свой зенит, в чаще могучих дерев, встретивших их на границе Тенистой долины, с трудом пробивался сквозь широкие кроны, янтарными брызгами рассыпаясь по дороге. Лес, напоенный прохладой и влагою здешних озер, баловал взор пышной зеленью и ласкал слух трелями певчих птиц. Умиротворенный покоем долины, Ник бездумно покручивал пояс хитона, под которым таилась серебряная фибула в виде меча. Грудь и бедра Ника калило жаром при едином воспоминании о минувшей ночи. Сколько сладости принесли ему грезы, навеянные утоленной жаждой, и сколько досады испытал он наутро, обнаружив ложе свое пустым. Лишь фибула Кастора, оставшаяся под ладонью, обещала, что их дерзновению найдутся время и возможность свершиться вновь. Погруженный в дрему мыслей, Ник не сразу расслышал цокот копыт Антареса. Кастор поравнялся с ним на дороге, нарушив негласный уговор держаться на отдалении и не возбуждать ненужных толков в королевской свите. Место фибулы в виде меча, поддерживая темно-антрацитовый хитон на правом плече Кастора, заняла обычная. Сердце Ника сладостно сжалось, однако он поспешил обуздать воспрявшие с мощью чувства и одарил Кастора коротким скупым кивком. По тонким губам Кастора пробежала тень лишенной уверенности улыбки. Какой же необъяснимой прелестью для Ника вспыхивали редкие мгновения, когда герцог акамарский терял обладание над собою, не ведая, чего ему ожидать. — Его Величество, — проговорил Кастор тихо, наконец вернув лицу бесстрастное выражение. Лишь темные глаза его, с коими Ник встретился, не удержав желания, выдали искреннее веселье, — недоволен моей… службой королевству? — С зарею, герцог, — отвечал ему Ник, исподволь плененный стремлением поддеть Кастора, что уберегло его от робости прозвучавшего с глупой обидой признания: — вы, помнится, предоставили короне вершить дела самостоятельно. — Смею полагать, — произнес Кастор после долгих, пораженных секунд, прежде чем улыбка вернулась на уста его, — корона осталась раздосадована… — взор Кастора скользнул по фигуре Ника и плавно вернулся к лицу, — собственным бессилием перед нуждами королевства? — Вы как всегда… исключительно самодовольны, герцог, — проговорил глухо Ник, позорно растеряв хладнокровие и пав жертвой черных, таящих пламень глаз. В сей миг, бок о бок следуя с ним петляющей по лесу дорогой, не мог не думать он о губах герцога акамарского, о манящих ласках его языка. Верно, Ник был наивен и смешон перед искушенным Кастором, доподлинно знающим, голод какой силы кипел в теле молодого короля. Но, слепо и беззаветно, Ник готов был покориться и открыть ему, сколь тосковал по безжалостно растворенным в солнечном свете ночным часам. О, утро, напоенное похотью, и беспомощные одинокие труды в тумане свежих воспоминаний не принесли Нику и доли тех удовольствий, что он познал, разделив ложе с герцогом. — Как я могу искупить вину свою перед Его Величеством? — вкрадчиво спросил Кастор с дразнящей улыбкой. — Я требую, — дрогнувшим голосом отвечал Ник, гордо вздернув подбородок и перехватив поводья другою рукой, — увидеть плоды вашей службы сегодня же, герцог… Если вы утверждаете, что верны короне… — Непременно, Ваше Величество… Кастор придержал коня, позволив Нику, проклиная разнузданность собственного языка, продолжить путь в одиночестве, умирая от запоздало настигшего его смущения. Поднявшийся ветер принес отголосок тихого смеха герцога акамарского. Ник не подозревал, въезжая в ворота замка, расположенного на узком перешейке меж двух крупнейших ранских озер, что Кастор окажется скор и деятелен в исполнении данного обещания. Едва успел Ник, заняв предоставленные ему светлые покои в западном крыле, отослать прочь слуг и велеть страже нести караул внизу лестницы, как двери распахнулись. — Герцог?.. — смятение, вызванное в Нике при виде Кастора на пороге, тотчас разбилось о частую дробь сердца. Нет, не желал он знать, коим образом Кастор миновал стражу, подчиненную приказу не нарушать покой короля до дневной трапезы. Пусть бы даже герцог проник сквозь стены из камня. Однако Кастор ответил с напряженной усмешкою, плотно закрыв за собою двери: — Признаться, осведомленность слуг о потайных проходах замков не беспокоит меня… пока по ним перемещаюсь лишь я. Опутанная мраком тревоги мысль в глубине черных глаз померкла, едва Кастор обернулся на застывшего у ложа Ника, сменившись долгим, ненасытным любованием, которое не пристало им на людях, и потому, открываясь Нику в моменты уединения, заставляло его трепетать. Кастор жадно обласкал его взором от перевязи сандалий до тонкого нательного хитона, спущенного с плеч, и резко ступил вперед, как если бы сама мысль о шагах, разделявших их, тяготила его до безумства. — Ты знаешь, что будет, — вкрадчиво проговорил Кастор, поравнявшись с ним, и провел пальцами по его шее, верно, поймав частый бой сердца своего короля, — если я не стану бросать тебя в ложе с зарей. Если есть слуги, верные мне и моему кошельку, найдутся и те, кто докладывается Маттиасу по первому зову. «Или Поллуксу?» — едва не сорвалось с языка Ника, но менее всего желал бы вспоминать он в сей миг об оставленном без внимания любовнике герцога акамарского. — Знаю, — жестко проговорил Ник, оттолкнув его ладонь. В бездне глаз Кастора вспыхнули, сплетясь в тесном танце, раздражение и веселье. — Но это не значит… что ты прощен. — Любой другой, — протянул Кастор, двинувшись навстречу и опалив его губы смешком, — давно лишился бы языка… — Я не любой другой, — откликнулся Ник немедля, вздернув подбородок, и, обезоруженный его улыбкой, улыбнулся в ответ, не сумев вынести безыскусной игры и терзать Кастора доле уверениями, будто обида в нем горела ярче радости встречи. — Я — твой король. Кастор двинулся ближе, и Ник с измученным стоном, устроив руки на плечах его и закрыв глаза, принял в дар яростный, долгожданный поцелуй с его губ. Кастор распутал его пояс и рывком сорвал с Ника хитон, отбросив на пол. Жестко раздвинув коленом его бедра, без промедления коснулся сосредоточения желания короля, что налитой тяжестью легло герцогу в ладонь. — Кастор… — прошептал Ник, не открывая глаз и содрогаясь от распаленного желания. Поцелуи герцога акамарского осыпались ненасытно по шее его и груди. Росчерками пламени легли на кожу ласки умелого языка, выписавшего узоры на животе, когда Кастор встал перед ним на колени, и сменились жалящими укусами, а после нежными, тотчас утешающими боль поцелуями. Губы Кастора, вымаливая прощение, коснулись завязи сандалии, туго охватывающей голень Ника, поднялись нетерпеливо вверх по мускулистому бедру, чтобы наконец утолить вожделение короля и взять сочащуюся семенем головку в тесный, влажный плен. — Ах-х-х… Кас… — едва дыша от восторга, произнес Ник хрипло, запустив пальцы в нетугое плетение его теплых кос. — Еще, мой герцог… еще… Кастор огладил его языком и дозволил проникнуть глубже. Губы его, неустанно трудясь, как и пальцы, коими нежил он основание твердого, поднятого навстречу члена, принесли пьянящую сладость и необузданное, лишающее разума желание обладать. Ник стонами и пылкими, раскатами дрожи откликающимися в бедрах движениями внутрь рта его требовал ласк, и чем больше Кастор, коленопреклоненный и обманчиво покорный, давал ему, страстно ублажая своего короля, тем стремительнее текли мгновения, отделяющие того от пика. — Ах! — Ник запрокинул голову, ощутив, как трепещут на ресницах крупные слезы. Кастор обнял его рукой за бедра, не позволив потерять опоры. Губы его сомкнулись напористо, дразня головку, и Ник, издав протяжный, расслабленный стон, потеряв всякую волю к сопротивлению, излился в рот герцога. Ложе опалило прохладой спину Ника, когда Кастор, поднявшись, оттолкнул его на подушки. Смятенный, наблюдая с трепетом предвкушения за обнажением Кастора, расстегнувшего фибулы и переступившего через брошенный на полу хитон, Ник встретил его в ложе сытым, благодарным поцелуем, приняв в свои объятия и принявшись гладить его напряженные плечи и спину. Кастор недолго довольствовался малостью. Поднявшись выше и опустившись подле его головы, Кастор обратил на зардевшегося Ника выжидательный, полный легкой насмешки и затаенной надежды взгляд. — Любой другой, — проговорил Ник хрипло, охотно склоненный ближе ладонью герцога, вскользь проведшей по его кудрям, — лишился бы всего… — Я не любой другой, — отвечал Кастор с мягким смешком, призывно раскинув бедра. Тихим утомленным стоном, когда Ник устроился между сильных ног его, он встретил легкое прикосновение языка к влажной и упругой головке. — Никандр… Ник не был столь же умел, вскользь испробовав каплю желания Кастора на вкус. Смущенный, пряча взгляд от глаз герцога, он лишь целовал приоткрытыми губами его возбужденный член, мучимый борьбою робости и любопытства, несмело следуя языком там, где куда вольнее ласкал его рукой минувшей ночью. И только дыхание Кастора, прерывистое и частое, тешило гордость Ника признанием этих скромных ухаживаний. — Мой король… — Кастор поддел его подбородок пальцами и, поймав испуганный взгляд Ника, решившего, будто совершил оплошность, проговорил хрипло, пристально глядя ему в глаза: — О, я отдал бы многое, чтобы продлить эту пытку… Придерживая член одною рукой, Кастор вплел пальцы другой в спутанные кудри Ника и, заставив того обомлеть и вспыхнуть от стыда предвкушения, склонил его голову ближе. Ник приоткрыл губы и дозволил Кастору проникнуть в свой рот, чтобы тотчас, стремясь принести ему хоть толику ответного наслаждения, провести по его члену языком. Нет, не было в стараниях Ника искусности и подбодренной опытом смелости, к коим, уж верно, Кастор был привычен. Не умел он еще ласкать, но минуты застенчивых игр с его желанием, подсказок ладони герцога, что учила, склоняя голову Ника ниже, как быть любовником его и как получить в награду рокочущие, еле слышные стоны — то были нестерпимо приятные, долгие минуты. Обняв губами его головку в последний раз, ощутив дрожь в бедрах Кастора, Ник с досадой предчувствовал конец утех. Однако легкие искры наслаждения, когда герцог крепко сжал пальцы в его волосах и со стоном бурно излился ему в рот, примирили короля с необходимостью вскоре отпрянуть. Подняв голову, Ник поймал на себе ленный, полный не рассеявшейся неги взгляд Кастора. — Если бы Его Величество знал, — протянул Кастор, коснулся пальцами губ его и собрал капли собственного семени, заставив Ника обмереть от разнузданности его тона и жеста, коим испробовал Кастор, подняв ладонь ко рту, их смешавшийся воедино вкус, — чего стоит один его поцелуй… Ник издал глухой смущенный стон. Вернувшись в объятия Кастора, он коснулся губ его, но тотчас отпрянул, не зная доподлинно, но чувствуя, как позорно стремительно щеки залил густой румянец. Глаза Кастора засверкали лукавством. — Графиня Аканта, — предположил он, задержав руку Ника в своей, прежде чем сел в разоренном ложе и сбросил тяжелые косы на спину, — будет ожидать нас к трапезе, мой король. Ник тоскливо скользнул взглядом по плечам и спине Кастора с длинным, расчертившим ее шрамом. О, как хотел бы он остаться здесь, с ним, в покоях. Разделить с Кастором целиком последний день под сенью гостеприимных ранских лесов перед долгой дорогой в Акамар. Но отсутствие на трапезе короля показало бы неуважение хозяйке замка. — Нам следует, — собравшись с решимостью, произнес Ник с тяжелым сердцем, — разминуться. Кастор отвечал ему молчаливым согласием, встав с ложа и подняв брошенный на полу хитон. Облачившись, герцог вернулся к нему и, обратив к себе голову Ника за подбородок, заглянул в его глаза, дабы произнести, подарив короткий поцелуй его устам: — Любой другой… — голос Кастора переменился в сторону серьезности, — остался бы с тобой… — Мне не нужен, — проговорил Ник, прижав его ладонь к своей щеке и зажмурившись, — любой другой… — Ник ощутил новый поцелуй, легкий, словно прикосновение ветра. И улыбнулся ему, не открывая глаз. — Иди же. Иди, мой герцог.