Гнет стимула

Ник с восторгом, коим встречают нежданный, однако неизмеримо приятный сердцу дар, увлек его за собою к ложу, подготовленному к одинокому сну. Пыл поцелуя окреп, обостренный желанием, что не отпускало обоих с минувшей ночи. Ник с неуклюжестью спешки расстегнул крепления серебряных фибул Кастора, и те ударились об пол, а шелк хитона скользнул меж их телами и опал ему на бедра. Ник неохотно прервал поцелуй и поднял взгляд к черным глазам. Задержав пальцы правой руки на плече Кастора на мгновение, коснулся осторожно спины и очертил путь длинного шрама от лопаток до самого пояса. Впервые Ник увидел этот след в день их поединка во дворце, но не питал и малых надежд на то, что Кастор расскажет, когда получил ранение. — То был первый и последний раз, — произнес Кастор, уловив, верно, тень мысли на лице Ника, — когда я позволил себе глупость обернуться к противнику спиной в бою. Кастор не солгал: разговоры утомили его сполна, чтобы дозволить прошлому проникнуть в эти стены и омрачить помыслы короля. Он приник к губам Ника, не дозволив ему встречного вопроса, и не успел тот откликнуться, как поцелуй оборвался вновь — Кастор подтолкнул Ника в плечи, бросив в ворох мягких подушек на ложе. Дрожь предвкушения охватила все тело Ника. Томимый жаждой его прикосновений и поцелуев, отпрянув к изголовью, он безмолвно, но настойчиво звал Кастора взглядом, протянув к нему раскрытую ладонь. Тонкие губы Кастора тронула улыбка, в глазах его в свете масляных ламп заблистал огонь неприкрытого удовольствия, с коим дразнил он своего короля, не спеша в тот же миг откликаться на зов. Кастор оперся подошвой сандалии о край ложа и, не отпуская взора Ника, неторопливо ослабил тугое плетение. Ник ожидал, что следом за перевязью второй сандалии Кастор распутает пояс хитона, однако того не случилось, когда Кастор опустился на ложе. О, как мечтал Ник таить с легкостью чувства, вспыхивающие в груди его! Ибо Кастор немедля, что открылось во вновь расцветшей улыбке, обнаружил в нем, лишенном милости видеть любовника своего обнаженным, сумрак досады. — Я не оставлю тебя без того, — обещал Кастор, оперевшись одною рукой справа от головы Ника, чтобы раскрытой ладонью второй провести по плечам его и влажной после омовения груди. Сбросив тяжелые длинные волосы за левое плечо, Кастор склонился к Нику за долгим поцелуем, искушая его с каждою секундой, что ненасытно испивал выдохи с губ его и нежил его язык. Ник ощутил, как ослаб его пояс под пальцами Кастора, и тонкий лен соскользнул с бедер. Следом Кастор распутал завязь своего хитона, и долгожданная теснота объятий, в коих слились они тотчас, избавившись от одежд, не сокрыла бы более свидетельств их жажды. Ник прильнул к его бедрам в поцелуе, находя награду в том уже, сколь крепок стал Кастор. Сколь нетерпелив был он в ответном движении навстречу, принесшем Нику боль и сладость осыпавших кожу искр разгоревшегося влечения. Однако Кастор, обратив взгляд на фиалы с маслами на деревянной подставке у ложа, не поспешил к ласкам, о коих Ник неустанно грезил, оставаясь в одиночестве. Нечто задумчивое, полное сомнения, сокрывшееся в глубине темных глаз, когда Кастор вернул взгляд Нику, заставило сердце того замереть на мгновение в ожидании горечи, но тотчас продолжить нетерпеливый бег. Подчиненное мысли о том, что Кастор умел быть безжалостен, но не в этом ложе, не после того, как открыл ему минувшей ночью свои чаяния и отдал свою искренность там, где мог навсегда изничтожить надежды короля. — Кастор, — позвал Ник на выдохе, поднял ладонь и коснулся его щеки, ища ответа в его красивом бледном лице. С губ сорвалось просительное: — Мой герцог… Кастор вздрогнул, и тень сомнения развеялась в темноте его глаз, сию же секунду уступив место пламенному, неистовому чувству, что забрало страхи Ника быть отвергнутым.

***

Мальчишка лишал его терпения каждым взглядом своим и каждым движением, вскользь дававшим телу желанную неловкую ласку. Тихие стоны его, коих Никандр, верно, не замечал, прекраснейшей музыкой касались слуха, изгиб его шеи манил оставить следы на смуглой коже. Кастор ощущал, что вскоре Никандру недостанет одних объятий, и отыскал взглядом фиалы с маслами. Однако сила желания, которое неистовствовало в нем, отвратила его от малости уже знакомых Никандру утех. Кастор не ведал, как мальчишка заставил его хотеть того, что охотно принимал он, но никогда не стремился дарить в ответ. Ему всегда доставляло особое удовольствие притягательное, и вместе с тем жалкое зрелище, которое приносили взору любовники, покорно оказываясь перед ним на коленях или меж ног его в разоренном ложе. И едва ли гордость Кастора допускала возможность сотворить подобное самому. Так почему же Никандр зарождал в нем эти помыслы? Отчего не терпелось ему теперь ощутить всю полноту смущения короля, усердно трудиться над нуждами его, доставляя ему это наслаждение? Кастор думал о том долее, нежели полагал, всматриваясь в потемневшие, будто небо перед закатом, голубые глаза Никандра. Ибо тот произнес на выдохе: — Кастор, — подняв ладонь и коснувшись его щеки. Сколько же пылкости было во взгляде его и безыскусной искренности в голосе, сколько боязни быть отвергнутым, едва с губ его сорвалось: — Мой герцог… Кастор дрогнул, лишенный тотчас сомнений в своем стремлении. Он склонился над Никандром, оставив цепь горячих касаний губ на шее его, плечах и широкой груди. Никандр, верно, не сознавал желанности своей и красоты своего обнаженного тела. В свете масляных ламп, объятый робостью, он сомкнул, было, крепкие бедра, стыдясь вновь величины налитого кровью достоинства, однако Кастор не дозволил ему, устроив ладони на коленях Никандра и вновь раскинув его ноги. — Кастор… — в распахнувшихся шире глазах Никандра, устремленных туда, где Кастор с удовольствием предвкушения принял его взгляд и одновременно с тем коснулся губами его жесткого живота, отразились немой испуг и растерянность. Кастора немало позабавило, что Никандр избрал именно этот момент, дабы вспомнить о придворном этикете: — Что вы собрались делать, герцог? — Только то, что доставит вам, — протянул Кастор, поддержав, играя, почтительность речей, опустил голову и нежно приник губами к бедру его, — несколько приятных минут… — Кастор знал, что Никандр неотрывно смотрит в ответ, и потому, вдоволь обласкав взором крупный возбужденный член, не отказал себе в наслаждении произнести: — Ваше Величество. Когда Кастор медленно поднял глаза к лицу его, щеки Никандра алели. Губы его беспомощно приоткрылись, и с них сорвался тихий жалобный звук, полный борьбы довольства и стыда. «Ты мечтаешь о том, мальчишка?» Намеренно обходя вниманием его член, Кастор касался напряженных бедер и паха, покрывая теплую кожу короткими жалящими поцелуями, и ловил нетерпение в дыхании Никандра. Чувствовал на себе его потрясенный взгляд и предавался пленительным грезам о том, что творилось в сей миг в разуме короля, завороженного медленной пыткой. Пальцы Никандра несмело коснулись волос Кастора, выбившихся из-за плеча, и отняли от лица его. Никандр любовался открывшимся ему зрелищем, ревностно забирая в память каждый миг. Дыхание его сделалось совсем тихим, в теле чувствовалась пьянящая дрожь. Он вздрагивал и тянулся вослед губам Кастора, стремясь ощутить их вновь все ближе и ближе к центру сосредоточения его помыслов. Никандр взмолился бы, верно, о том, если бы не был столь невинен, чтобы произнести имя той ласки, которую желал всем своим существом. Кастор не посмел доле мучить его и, оставив последний поцелуй на бедре, наконец прильнул губами к упругой, влажной от капли первого семени головке. — Ах-х-х… — вырвался из Никандра протяжный выдох. Кастор принял его в жаркую тесноту своего рта, и Никандр взвился, потрясенно отпрянув, но тотчас возжелал вернуться, приникнув к губам Кастора и воскликнув с мукой: — Прошу, пусти меня вновь… Кастор готовно разомкнул губы и чувственно обласкал языком его головку, едва Никандр с разгоревшейся страстью, что подавила в нем стыд и робость, проник внутрь рта его. Рокот стона прокатился по горлу мальчишки. Кастор увидел, вскинув взгляд, как тот, охваченный бурей незнакомых доселе, поразивших его яркостью чувств, откинул голову на подушки, спрятав глаза в изгибе локтя. Кастор принялся ласкать усерднее, пуская короля все глубже, стремясь пленить его, плотно смыкая губы и возбуждая в нем ту неистовую похоть, что вскоре заставила Никандра, пылая и дрожа, биться под ним, овладевая его ртом, и в забытьи произносить его имя. Кастор не сумел вобрать его достоинство целиком, а потому оглаживал пальцами то, чего не касался языком. Никандр принадлежал ему без остатка в эти сладостные минуты. Не ведая в том умеренности, наконец дерзнув смотреть, он принимал с податливою охотой и протяжными звучными стонами движения языка Кастора и сладостное давление губ. Устроив тяжелую ногу Никандра на плече, Кастор находил необычайное удовольствие в том, чтобы прижиматься к разгоряченному мускулистому бедру щекою в мгновения краткого отдыха от трудов. Никандр был близок к пику и стал слишком велик для глубоких ласк. Отдаваясь во власть Кастора, он повторял бездумно сквозь зубы слово на азском наречии, в котором угадывалось ненасытное, пылкое «Еще». И в миг, когда напряжение пронзило тело Никандра и он издал короткий низкий вскрик, вздрогнув от накатившей волною неги, его семя брызнуло Кастору в рот, вознаградив за старания. — Мой герцог… — Никандр смотрел, надсадно дыша, как Кастор вытер губы тыльной стороной ладони, расправив плечи и сбросив его ногу на измятые простыни. Верно, Никандру потребовалось немалое усилие воли, дабы приподняться среди подушек и потянуться к подставке с фиалами. Кастор и представить не мог, откуда в мальчишке взялось столько нежности и ответного рвения, однако порыв Никандра откликнулся в нем истовой благодарностью и желанием оказаться немедля в его объятиях. Никандр вылил масло на ладонь и зовуще произнес: — Иди же ко мне. Кастор поднялся выше и улегся подле короля на бок, встретив во взгляде его свет восхищения и отрады. Никандр поцеловал его в горящие губы, одною рукой обхватив его шею, а другою, что увлажнил душистым маслом, взяв член Кастора. Тому надобно было малости в этот миг. Никандр утешал его желание не долее нескольких мгновений, прежде чем Кастор расслабленно излился на его ладонь, а поцелуй их принял дух разделенной сытости и истомы. Вода в ванне была еще тепла, когда они прислужили друг другу, омывшись от следов любовных утех. Вернувшись в ложе, Никандр, как и в первую ночь их, искал покоя и ласк, и Кастор не отказал ему в том. Склонившись над ним и с ленностью усталости, что принес долгий день, осыпая поцелуями лицо короля, Кастор вел ладонью по его плечам и груди, касался мягкого члена и бедер. Нет, не хотел он думать, отчего не стремился сегодня же овладеть Никандром, ведь, должно быть, он дозволил бы тому случиться, подчиненный слепости своего желания. Как не хотел думать о том, отчего находил за радость одну его улыбку, с коей Никандр устроил голову на груди его, прижавшись к нею щекой. — Расскажи мне об этом, — попросил Кастор, коснувшись пальцами глубокого шрама, подобного ожогу, на его боку, которого раньше не замечал. Никандр молчал, и Кастору казалось, он не заговорит, когда наконец услышал спокойное, тронутое отголоском давно отзвучавшей боли: — Излюбленным наказанием отца, когда он вогнал нас в долги и срывал на мне гнев за то, была раскаленная кочерга. Обыкновенно он бывал слишком пьян, чтобы управляться ею достаточно ловко. Но однажды мне не посчастливилось сбежать и укрыться в конюшнях. — Никандр приник теснее к Кастору, будто охваченный набежавшим в покои холодом, и произнес наигранно бодрым тоном, который дурно сокрыл его горечь: — У меня мало шрамов. И нет вовсе тех, которые бы свидетельствовали о знаменательных боях и воинской славе. Сердце Кастора дрогнуло. Его отец не был ласков с ним при жизни и не подал ему ни единого знака своей любви или расположения, предпочитая дарить оные Танаис, сироте из Ориона, которая выросла при их дворе. Он укрывался от Кастора броней, что не пропускала и проблеска истинных чувств его. Однако отец никогда, даже в минуты ярости, не поднимал руку на Кастора. Жестокость, направленная против близких, как говорил Кастору опыт, чаще открывала лицо свое там, где людей касались неодолимые невзгоды и нищета. — Прости, — произнес Кастор, коснувшись губами теплых кудрей Никандра. Зная, что не утешит обид давних лет, однако испытывая странную потребность защитить его от скорбных мыслей сейчас. — Я не хотел омрачать тебе ночь. — Ты сделал все, — проговорил Никандр, несмело, но все же подняв голову с груди Кастора и встретив его взгляд, — чтобы эта ночь была прекрасна. Никандр поднялся выше, и поцелуй, увлекший их, перетек в долгие объятия и ленные, почти невинные ласки. Королевская охота и жар утех сполна испили их силы. Никандр, утомленный, уснул на его плече, и Кастор последовал вскоре его примеру. Среди ночи, в полутьме покоев, в которых догорели все лампы, кроме одной, Кастора разбудило его желание. Никандр еще был захвачен сном, когда открыл глаза, и мутный взор его обратился удивленно туда, где, сплетаясь с Кастором в тесных объятиях, он бездумно и упоенно нежился о него окрепшим членом. — Твое величество не знает усталости, — с усмешкою тихо произнес Кастор, уловив оторопь изумления на его лице, во мгновение сменившуюся румянцем смущения. Кастор не дал ему отпрянуть, прижав Никандра ближе и устроив ладони на его поджарых ягодицах. Захваченный исподволь ответным возбуждением, Кастор столкнул их твердые члены и с охотой огладил Никандра собою. Коснувшись губами его шеи прямо под ухом и ощутив частый бой его сердца, Кастор произнес с затаенным весельем: — Отныне мне придется усердно трудиться, чтобы утешать твой голод в ложе… Никандр глухо застонал, застенчиво уронив голову на его плечо, и дозволил Кастору сдержать свое слово. Вновь насытившись друг другом, они проспали до самой зари, когда Кастора пробудил тонкий звон колокольчика прикормленной пташки за дверью покоев. Выбравшись из-под тяжелой руки Никандра и накрыв его покрывалом, Кастор поднялся из ложа и облачился в хитон, с ночи брошенный на полу. Закрепив один край его на плече серебряной фибулой в виде весов, Кастор поднял вторую, изображающую меч, и обернулся на Никандра. Стылый неясный свет зари, лившийся в окна, касался его спокойного лица и непослушной пряди, выбившейся на лоб. Медведь не шелохнулся, и так забавна и мила была безмятежность его сна после бесстыдства, с коим он льнул к нему ночью, целовал его губы и брал его член умасленную рукою, что Кастор не сдержал улыбки. Он подошел к ложу и опустил фибулу в виде меча под его ладонь. И только тогда, затянув ремни сандалий, вышел за двери, чтобы убраться вслед за слугою вчерашним путем в гостевые покои.