Самое страшное

Ты не будешь ходить по воде, Ты не умеешь творить чудеса. Когда тебе больно — ты плачешь, Когда тебе стыдно — опускаешь глаза. Но в твоих пальцах мое одиночество, Сгорая обращается в дым. И все, что ты можешь и все, что ты знаешь — Это делать мое сердце большим.

Наутилус Помпилиус — Большое сердце

I

Чифую не любит выходные, уж больно много появляется свободного времени. А мыслям самым разным — только повод дай, и они тут же просочатся в черепную коробку. Свободное время для них повод весомый, значительный, мысли им не пренебрегают и по случаю раздражающе мельтешат в голове. Пять лет назад был такой же выходной. И помнится, как сейчас: как судорожно проснулся задолго до рассвета, как привычно завтракал в одиночестве на маленькой кухне, как дрожащие пальцы едва ли справлялись с пуговицами на рубашке. Он тогда перед выходом тоскливо родные стены квартиры окинул взглядом, как на прощанье. Думал, что когда через пару часов вернется не один и впустит этого человека в свою холостяцкую обитель — наступит сам Судный день. Бытовая трагедия в масштабе одной человеческой жизни и ее привычных устоев. И дом больше никогда не будет ощущаться прежним. Но оказалось, что все куда прозаичнее. Судный день уже давным-давно наступил. На Казутору. Судный день Казутору собственной тяжестью придавил, подмял под себя и преспокойно длится вот уже восемнадцатый год из всех его тридцати. Длится, зараза такая, и все никак к логическому завершению не подойдет. А Чифую с ним бороться уперто пытается все те пять лет, что они делят жизнь на двоих. Борется совместными завтраками на кухне, словами целебными на работе, крепкими объятиями в спальне, и непоколебимым присутствием — в жизни. Но реалии чужие — нескончаемая война. Война, в которой кровавые баталии разворачиваются, где Ханемия Казутора сам на себя нападает остервенело, и где от себя же пытается защититься. Война, которую Чифую все никак не может прекратить, в скольких бы битвах ежедневно не одерживал победу. Чифую не любит выходные, потому что просыпаться приходится без сонных объятий и уговоров остаться в кровати подольше, и завтрак в собственной компании чувствуется одиноко, неправильно; и звона любимой сережки нет, запаха табака повсюду нет. Торы нет. Чифую без противного звона будильника просыпается ближе к обеду. Лениво натягивает одежду, которая выпадает из шкафа первой, без энтузиазма умывается и чистит зубы, перемежая процесс сонными зевками. Он недовольно закусывает губу и хмурится на тишину, которая контрастирует с привычными утренними порядками в этой квартире. Рядом не стоит разнеженный и капризный кот-переросток, который обязательно дурашливо пихал бы Чифую локтем в бок, стараясь уместиться у зеркала. А еще Тора всегда после сна расчесывает спутанные волосы и с чувством матерится на весь дом. «Блять сука, блять, пиздец, ай. Чифую, скажи честно, — зыркает Казутора из зеркала выжидательно с застрявшей в волосах расчёской, — если я побреюсь налысо, ты будешь меня любить?» Чифую вспоминает это и придушивает в себе резкое желание заматериться вслух самому, просто так, потому что это — ритуал. Он одергивает себя: этого еще не хватало. Тора его оставил на день, а Чифую сам с собой даже не говорить начнет, а ругаться. И кстати, он тогда ржал над бедой Торы и не произнес этого вслух, но вообще-то да, любил бы, и лысого и патлатого, любого вообще. Ближе к двум часам дня растрепанный Чифую вписывает себя и прилежащие к себе зевки в пространство кухни, чтобы поставить чайник на утренний, нет, стоп… на обеденный кофе. А помещение его приветливо встречает сладким запахом выпечки и корицы. На столе записка голосом Торы и почерком его раскосым говорит нежное: «Доброе утро, приготовил тебе блины, отдыхай. Обнимаю». Чифую смотрит ласково на те самые блины с яблоками и чужой заботе улыбается. Да, он помнит, как пять лет назад честно ждал трагедию, как исполнительно готовился к маленькому домашнему апокалипсису. Только вот трагедия, оказалось, ручная. Воплотилась в облике одного очень несчастного человека. В повседневности его — наслаивалась кипой самых разных привычек и ритуалов, в глазах его блеклых — тлела незыблемой тоской. Казутора — он весь такой, соткан из набора устоявшихся привычек. Вещи, например, всегда до автоматизма выверено складывает и кошмарит этим Чифую: все у него сантиметр к сантиметру, уголок к уголку, по цветам разложено. Заправляет кровать как по уставу — без единой складки, натирает поверхности до безупречного блеска, моет посуду до скрипа и образцово расставляет тарелки в сушилку — по высоте и размеру. А еще ахуенно готовит, — особенно выпечку, спит с включенным светом, иногда на половине фразы обрывается и выпадает из реальности, забывая, о чем говорит, читает детские энциклопедии про животных и… курит. Казутора курит. И он в жизнь Чифую на пару с собственной призрачной фигурой привнес перманентный запах табака, который по-хозяйски занял весь периметр небольшой квартиры. В комнаты чужая привычка любит заходить вальяжно, опережая своего хозяина. Она дымом оседает на поверхностях мебели, — преимущественно кухонной, табаком рассыпается по карманам мешковатой одежды и застревает запахом дыма в длинных волосах. И Чифую, в такие вот выстраданные выходные как сегодня, любит пресловутые поверхности вычищать с ароматизированным моющим. И вытряхивать перед стиркой из множества карманов табак, — которого, кажется, хватило еще бы на целую сигарету; и вымывать вечером пахучим шампунем дым из чужих волос. А Казутора любит курить крепкие сигареты. Такие, чтобы никотина побольше и смол на одну штуку — не меньше десяти миллиграмм. Чифую любит Казутору, а Казутора — себя калечить. Чужая война Чифую ранит, задевает, и не поможет тут никакой белый флаг, никакое перемирие. Контузия любовью в самом сердце горит, обливает то болью за чужое наплевательское отношения к себе. Чифую вздыхает грустно на Казутору такого, вредничает. Когда с работы возвращаются усталые и валятся спать — обнимает его и кусает за ключицы. Обиду красным следом оставляет на чужой коже, напоминанием свои чувства оставляет. Пятнышко алое пусть горит невысказанными словами: «дурак ты, Тора. Что ж ты дрянью этой травишься, неужели тебя жизнь травила мало?». Казутора курит. И по их аптечке можно предположить, что в квартире мирно доживают свои годы пара пенсионеров, а не два здоровых мужика. Они недавно праздновали тридцатый день рождения Торы, Дракен с Инуи подарили тонометр. Привычка чужая, несомненно, очень скверная. Но Чифую отнюдь не из тех людей, что берутся важничать и поучать очевидным фактам. Он непрошеные переживания честно пытался похоронить под толщами снисхождения и понимания. Но с каждым годом, прожитым вместе — под стать новыми лекарствами в аптечке — в голове Чифую стало появляться все больше навязчивого беспокойства, все больше тревожных мыслей. От них голова тяжелая, мысли — вязкие, липкие. Тянутся за ним на работу, сидят с ним на кухне за совместным завтраком, спят с ним и Торой в одной кровати после смен. И Чифую может чужую привычку простить и принять. Все собственническое отодвинуть на второй план, — даже если со скрипом. Простить Чифую не может только разруху, что в любимой голове разгорается. Что провоцирует на бесконечные войны с самим собой, на упрямое желание себя изводить и калечить. Не отодвинешь тут на второй план чужой перманентный бронхит и бесконечные сопли с мокрым кашлем; и не открестишься от собственных слез, которые бессилием жгли глаза, когда в прошлый четверг от перепадов температуры в ванной у Торы давление резко упало. И он за ним вслед — грохнулся в обморок, расшибая лоб о кафель. А Чифую его потом — на руки, бережно, чтобы на идеально заправленную кровать уложить. Тора — он легкий совсем, Чифую тогда не придал этому значения, а потом, когда способность думать вернулась, понял, что вообще-то почти не ощутил тяжесть чужого веса. Может это был испуг… плевать. Плевать было на чужие мокрые волосы, и на растекающиеся по белизне алые пятна, — на все кроме самого Казуторы. Чифую с любимого лица кровь чужую, смешанную с солью своих слез, спиртом вытирал и думал: «ебанный блять нахуй пиздец». Чифую честно от навязчивых картин перед глазами целый день старался себя отвлечь: он убивал время, читая новые главы онгоинга. Стоически пытался осилить больше половины серии какого-то нового сериала, который ему советовала Юзуха. Но за что бы в квартире не зацепился взгляд — все в этих стенах для Чифую о Торе. Он на почве неизвестности, кажется, помешался; его мысли придавили и душат, чем ближе вечерние сумерки, тем пуще разгорается в груди жжением тревога. Чифую не хочет, но Чифую думает. Причины его беспокойства и тревог, они да, зачастую пиздец навязчивые, но в бесячем ли они запахе дыма? В потраченных ли на сигареты деньгах? В увядающем ли здоровье любимого человека? Отчасти — конечно да, но… Казутора курит. И в привычке его разрушительной, казалось, самым страшным всегда был — мотив. Мотив этот между строк неизменно сквозил едва уловимой вязью. Чифую его старательно пытался уловить, но он так себе дипломат, сомнительный — натыкался на глухие стены и острые углы чужого молчания, об них ранился и отступал. У Торы какая-то сокровенная тайна, которой он до дрожи боится делиться. Такие откровения, где буквы будто бы выведены молоком, а чтобы сокрытое разглядеть — послание нужно поднести к огню. Слабой искрой для Чифую стал недавний случай в ванной и вереница кровавых пятен от кафеля до паркета. Он со шваброй тогда стоял в коридоре задумчиво и все никак не мог понять, почему не смотря на очевидные ухудшения здоровья — Тора всё отнекивается от врачей, по-детски капризничает и упрямо ничего не меняет. Сидит, сложа зажигалку в карман, с очередной тлеющей сигаретой в руках.

II

Ближе к вечеру Чифую бросает мучить себя сериалом, очень хочет еще и бросить мучить себя мыслями. Не выходит. На часах уже шесть, а он, не изменяя традициям, в выстраданный выходной выходит через кухню на балкон, сметает веником пепел и морщится на количество окурков в пепельнице-жестянке. Оставляет веник у двери и возвращается в комнату — лимонным моющим вытирать мебель. Чифую бегло осматривает поверхности и улыбается, тут Тора после утренней готовки не убрал просыпавшийся сахар, Чифую его убирает и лыбится совсем уж по-дебильному. Когда это такое было, чтобы этот чистюля что-то не убрал за собой? Видно утром с Чифую нежился до последнего и потом капец, как спешил на работу… Они никогда не произносили этого вслух, но прекрасно знают, что кухня для обоих — место особенное, сокровенное, все разговоры всегда тут, — среди мерцания желтой лампы и мерного жужжания холодильника. Напротив стола — дверь на балкон, и если становится совсем невыносимо от разговоров и поднятых порой тем — Казутора может через нее сбегать на перекур, отвлекаться сигаретами. Чтобы потом обязательно к Чифую вернуться. Сумеречная тьма лениво наползает, пожирая собой остатки весеннего солнца. А значит можно начинать собираться в магазин за продуктами, и, может еще проверить аптечку, чтобы понять, не заскочить ли заодно по пути в аптеку. Чифую все распланировал: безумно хочется именно сегодня прогуляться пешком и проветрить голову. Но перед этим нужно еще набрать Такемичи, который голосовыми слезно просил ему перезвонить. Закончив с влажной уборкой, Чифую перемещается в спальню и буднично вываливает себе под ноги начинку аптечки. Скептически осматривает ее содержимое в попытках понять, не нужно ли чего докупить. Анальгетики обычно разлетались в считанные дни, только и успевай контролировать, когда и по какому поводу оно все пьется. Чифую — не успевает, а потому сидит на корточках и шуршит упаковками. А меж плечом и ухом — телефон, из которого Такемичи уже бодро рассказывает какую-то историю про их с Хиной быт женатиков. И это называется: «Фую! Срочно перезвони, тут такое произошло!»? Чифую закатывает глаза и чужой непосредственности улыбается. Честно? Он не сильно вслушивается в чужой монолог, тупо пялясь на дурацкий тонометр в собственных руках. — …тавь себе как это вредит! Представляешь, какая негодяйка! Слушаешь, да? Ну… О. Вот она — вспышка, огонь. Пожар. — Стой, Мичи, — выпрямляется Чифую, возвышаясь над достижениями мировой фармацевтики. — Чего? — Я тебе… перезвоню. — Что-то случилось? Что-то хреновое? — Я пока еще не решил… — Перезвони обязательно, пожалуйста, — просит Ханагаки. — Если что, я на связи в любой момент. Если нужна будет помощь… Ты понял, короче. — Понял, спасибо, — «Опять понял, что ты — лучший друг, но тут не поможешь» — домалчивает Чифую и кладет трубку. Вот они, слова. Те, которые молоком, те, которые чернилами невидимыми спрятаны ото всех. Чифую об них не просто обжег руки, обугливая послание. Он, блять, с расшифровкой тайных строк сам сгорел, стал пепелищем. Показавшиеся на миг откровения были страшными. Самыми худшими из всех. Он ведь эту мысль не то, что на пыльные задворки задвигал, он ее травил и в эту самую пыль безжалостно втаптывал, преграждал любой путь к ее осмыслению. Все годы. О таком думать же — больно, невыносимо, в такое верить просто не хочется. В такое верить — невозможно. Казутора, он ведь… на таблетках, которые его состояние и настрой должны стабильными держать. Да, он не блещет активностью и инициативностью, но и явных ухудшений не было… давно? Он не может, не может… Только не сейчас, когда Чифую его так… Оставляя россыпь упаковок-блистеров под ногами, Чифую под пронзительный вой собственных эмоций выбирается спешно в прихожую. Давит негнущимися пальцами на виски, будто в попытке все мысли под подушечками — распутать, боль — напугать. Этими же непослушными руками только с третьего раза снимает с крючка и натягивает на себя черную куртку. Прямо так: поверх домашней кофты и спортивок. Выбегает таким взъерошенным в объятия мартовской прохлады, не замечая под ногами даже ступенек. Прогулка получается лишенной желаемого спокойствия, лишенной осмысленности и здравого смысла. Она наполнена лишь рваными вдохами, и, по ощущениям, рваными ранами еще и на сердце. Чифую в ворот куртки кутается, носом шмыгает и как бы следует плану. Только вот следовать получается не строго, до безобразия своевольно, — и супермаркет он покидает без продуктов, ради которых вообще нужно было выходить в магазин. На аптеку смотрит так, словно та лично его собралась уничтожить и стереть с лица земли. Чифую не курит. Но в кармане озябшими пальцами сжимает картон сигаретной пачки, которую купил. Домой Чифую возвращается так же — упрямо не замечая ничего вокруг. Так он и запинается о ступеньку, подворачивая лодыжку, когда в иррациональной спешке подымается на их пятый этаж. Потом — привносит себя и придаточный к себе хаос в умиротворённую тишину квартиры. Стекает по запертой двери и достает из недр кармана прямоугольную пачку, тупо на нее пялясь. Как будто на мятом картоне, обернутом пластиковой пленкой, вместо надписи «курение убивает» издевательски выводятся тайные откровения, запоздало понятые истины. Хотя разве эта надпись не та самая истина, за которую так хотел последние годы ухватиться Чифую? Смешно, все ведь было очевидно всегда, а он — тупой долбаеб, влез в эту характеристику, а она ему оказалась как раз. Чифую вслух смеется, зарываясь покрасневшей от холода рукой в темные волосы. Правой — сжимает до боли пряди, левой — сигареты, название которых даже не вспомнит. Казутора курит. И с самой первой до самой последней тяги он делал это для того, чтобы быстрее умереть.