Самое страшное

Ты ничего не просишь взамен, Да и что я могу тебе дать. Ты утверждаешь, что вещи нужны лишь тем, Кто не умеет терять. Когда я считал себя здоровым и сильным Ты знал, что я был больным. Ты вошел в мою грудь и сломал все ребра, Чтобы сделать моё сердце большим.

Наутилус Помпилиус — Большое сердце

I

Когда живешь с человеком, у которого на всю жизнь диагноз рукой психиатра в справке выведен — невольно начитаешься самой разной тематической литературы. Начитанность твердила Чифую порицательно что то, что он собирается делать — это сволочная манипуляция и… детский сад. Выдвинутый за всевозможные рамки здравый смысл орал надрывно, что с Торой так нельзя, что с ним нужно мягко и понятливо, терпеливо. Терпеливо… да. Ну, знаете, с терпением таким, которое как бесконечный, неисчерпаемый ресурс где-то внутри плещется. Не знаете? Чифую вот сейчас тоже о существовании подобных чудес даже не догадывается. И он где-то на истоптанных задворках сознания радуется искренне, что Казутора его таким не видит. И не увидит ближайшие несколько часов. А до его прихода себя и подлатать можно постараться. Пока внутренний разлом окончательно не вылез во что-то внешнее, для глаз чужих заметное. На кухне больше ничего не напоминает о былой умиротворенности. Только заботливо оставленная на столешнице записка несет в себе отголоски чужой любви и собственного беззаботного настроя. Чифую открывает настежь балконную дверь, ежась от непрошеных объятий прохлады. Хватает с пола импровизированную пепельницу, из которой сам же сегодня выкинул окурки и возвращается в комнату, оставляя дверь так же — открытой. Он кладет жестянку на стол, кидает туда же пачку сигарет, и медленно взбирается на стул — на котором всегда неизменно сидит Казутора — с ногами, чтобы те не кусал разгулявшийся по полу сквозняк. Тупо глядит на полную пачку сигарет и мстительно душит шёпот здравого смысла, который пытается робко подсказать, что срывы и злость — дело последнее, что импульсивное решение делать что-то любимому человеку назло — говно идея и нужно прекратить сейчас же. Чифую не прекращает, отдавая преимущество размышлениям о том, что если он начнет курить сам — не важно, что от отчаяния — это поможет хотя бы немного понять мотивы Торы. Понять, чего он пытается добиться своим самовредительством. Чифую, может, потом даст себе по ебалу за манипуляции чувствами любимого человека, который обязательно все увидит и будет считать себя виноватым в чужих переживаниях. Но пока он себя утешает наивно, что поймет Казутору лучше, навредив себе точно так же. Что в бытовой войне — все методы хороши, даже если война эта — метафорическая. Отважиться выкурить первую оказывается непосильно тяжелым решением. Чифую вертит сигарету меж пальцев, испепеляет ее полным неприязни прищуром и в нерешительности покусывает обветренные губы. Конечно, он уже курил когда-то, попробовал впервые еще в далекие годы бурной молодости. Только вот прикола он тогда, в свои пятнадцать, кажется, так и не понял, не понял прикола потом и в двадцать, не понял и в двадцать пять. А прикол вот оказался с подвохом — что-то понял и медленно перетек в настоящую житейскую драму. Тревожно и паскудно… Интересно, Тора чувствовал что-то похожее? Мысли о Казуторе прибавляют решительности, подливают бензин в кострище его бессильной злобы. Чифую зажимает фильтр меж губ, и… Запоздало понимает, что у него нет ни зажигалки, ни спичек. Он с толикой раздражения опускает ноги обратно на холодный пол и поднимается. Морщится на покалывающие укусы сквозняка, морщится на боль в опухающей стремительно лодыжке. Но упрямо хромает к газовой плите и мстительно вдавливает нужную кнопку, зажигая конфорку. Синеватый свет враз озаряет собой сумрак кухни, заговорщически отблескивая искрами на глади голубых радужек. А Чифую к слабому жару пламени склоняется аккуратно, подкуривает от него сигарету. «Как в кино» — иронизирует он мысленно, и на абсурдность ситуации закатывает глаза. Горячий дым от первой тяги обжигает свежие ранки на губах, все еще непривычно опаляет собой горло и легкие, вяло растекается по заботливо вымытым поверхностям. И впору было бы поморщиться на ненавистный запах, или закашляться, силясь прогнать гадкое першение, но… «— Ты красивый, как в кино, — одними губами шепчет Казутора». …Чифую оно все — безразлично. Он выключает газ и возвращается на свой-чужой стул.

II

Чифую совсем не такой человек, которому характерна излишняя мстительность, агрессивность или импульсивность, нет. Но, как по негласному сговору, сегодня эта гнусная триада решила его в одночасье добить собственным визитом. Чифую не злой человек, нет, просто… усталость в глотку вгрызлась зверем, и выть от нее уже хочется. Просто… такое иногда случается. Ну, знаете, Казутора в жизни случается. А вместе с ним, казалось, и давно перегоревшие, истлевшие пеплом чувства, несостоявшиеся бытовые трагедии в масштабах одного человека и кровавые баталии бесконечных войн. И никто никогда не расскажет, никто никогда не покажет, не объяснит, каково это — со всем этим жить. Когда время не лечит, когда любишь, а любовь — намеренно себя травит. Сживает со свету.

III

Некогда приятный аромат домашней еды сменился едким табачным дымом, который уже выел весь воздух в их маленькой кухне. Который, по ощущениям, и в Чифую выел сквозную дыру. Он сидит на кухне второй час, а время неумолимо ползет к отметке в девять часов. Холод, проникающий из открытой двери, уже пробрал до костей. Но Чифую не кажется, что это вина ранней весны и собственного безразличия, ему кажется, что виновата именно пресловутая сквозная дыра, которая где-то у сердца зияет неполноценностью, обливая его кровью. Прожорливое какое-то это ваше курение, дыры выедает вот наживую. А Чифую, напротив, полдня ничего не ел. Только на стуле Казуторы с ногами продолжает сидеть, курит уже шестую и опирается усталой головой о стену, подавляя ноющее желание об эту самую стену голову разбить. Сырников бы с ванилью, которые Тора готовит… Тора…

IV

А потом — время все же доползает до девяти. Когда назло собственной тупости и войнам Казуторы была скурена без одной сигареты половина пачки — наконец пришло время тумблеру перещелкнуть, сменяя в голове Чифую режим с душащей злобы… — Фую, привет! — раздается радостное из коридора. — Ты купил муку? Я хочу… …на бесконечную горечь сожаления. — Ой, бр, что за холодина тут у тебя? — смолкает Тора и цепенеет в проходе из коридора в кухню. — Фую? И Чифую через призму головной боли и тошноты видит, как с любимого лица радость сходит медленно, как улыбка лучистая теряется, а в золоте глаз меркнет мерцание озорных искорок. Видит и понимает, что щелкал вовсе никакой не тумблер, щелкал — входной замок. Тора сникает, теряется, вздрагивает от холода и безднами своих зрачков поочередно пожирает то полупустую пачку, то жестянку с девятью окурками на столе. А у Чифую на душе вместо желаемого злорадства и удовлетворения — скребут кошки. Нет, даже не так. Скребут своими когтистыми лапами тигры, разрывают ими нутро. Казутора лицо на Чифую поднимает, чтобы бесконечно виноватым взглядом утонуть в море голубых глаз напротив. Там, в этом море, сейчас свирепствует неистовый шторм, топит корабли здравого смысла, душит толщами бирюзовых вод иррациональную злобу. Хуевый Чифую манипулятор, хуевый и дипломат, хеувый вообще в принципе. Он добился того, чего хотел — человек перед ним выглядит настолько потерянно, что никакими усилиями его будто уже не отыскать. Человек перед ним чувствует себя виноватым. А стихия в глазах Чифую бушует солёными волнами и выходит из берегов. Стихия первыми каплями моря опаляет лицо. И Чифую не может выдавить из себя и одного слова, в глаза чужие не может заставить себя дальше смотреть. От чувств своих поломанных и неправильных, от глаз родных и обеспокоенных — прячется по-детски, утыкаясь в колени лицом. Ведь еще хоть секунда взгляда глаза в глаза — и случится страшное. Судный день тяжестью своей и Чифую придавит, развернется кровавая баталия, нагрянет расколом война. И от разрухи подступающей он пальцами в смоль волос зарывается, тянет те сильно, в безуспешных поисках отрезвляющей боли. Ведь, кажется, трагедию ждать не придется, она уже пришла. Навернулась слезами на глаза, комом встряла в саднящем от дыма горле, дрожью поселилась в руках, которые Чифую едва ли чувствует из-за холода. Он не успел себя подлатать. Судный день наступил. Но только теперь — на него. Устал он, устал и совершил ошибку, оступился от привычного плана, по-дебильному поступил. В чем тут, блять, Тора был виноват-то? В диагнозе своем, который его посадил на антипсихотики до гроба? На него смотреть сейчас невозможно, почти физически больно, и Чифую глаза трет пальцами, лишь бы постыдные слезы под грубыми движениями все исчезли и ссохлись. Не ссыхаются. Казутора от оцепенения запоздало оправился, поступью едва различимой подошел к балкону и закрыл дверь. Совсем тихо, словно в страхе что-то невидимое и эфемерное из пространства комнаты спугнуть, словно в страхе что-то собой сломать. Только вот что тут сломать можно, если все и так уже сломано? Он у ног Чифую преданно сел на пол, ни на секунду не задумываясь о холоде или сквозняке, о стуле в конце-концов. — Фую, — Казутора самыми кончиками пальцев прикоснулся к оголённой щиколотке, вторую смиряя нечитаемым взглядом. — Ты это из-за меня? — Да, — гнусаво отвечают эмоции раньше, чем это успевает за них сделать здравый смысл. — Блять, то есть нет. Ну, нет. — Из-за меня, — Казутора невесомо обхватывает здоровую лодыжку Чифую своими холодными пальцами. Утверждает тоном, не терпящим возражений, что: — Это я виноват. Чифую поджимает дрожащие губы и силится дышать хотя бы через рот, ведь нос полностью заложило. Его тошнит, а голова раскалывается от выкуренных сигарет и непрошеных слез. У его ног самый несчастный в мире тигр сейчас сидит. Тигр, за которого Чифую несет персональную ответственность, — даже если только перед собой. Ответственность, которая именно в этот вечер решила расклеиться, оставляя расклеенного Чифую судорожно собираться обратно по кусочкам. — Прости меня Фую. Прости. Чифую только всхлипывает на чужие слова, на придурь чужую беспомощно роняет слезы. — Прости меня, это из-за сигарет? Давай я брошу? Или съеду? — Не надо меня бросать. «А съезжать куда? Ты и так уже съехал хуже некуда, хватит с тебя уже». — Почему ты раньше не сказал, что тебя это расстраивает? — шепотом спрашивает Казутора. — Я бы бросил, мне ты важнее сигарет. Намного. — Да причем тут это, — Чифую с силой зажимает переносицу пальцами. — Я просто пытался понять. Столько лет тщетно пытался понять, где же тут собака зарыта. А она, оказалось, не зарыта вовсе. Сидит вот, к озябшим ногам ластится. Она оказалось, даже не собака, а кот. Тигр вообще, большой такой, на человека подозрительно похожий. «Слава богу, что не зарыта» — думает Чифую, бегло мазнув взглядом по безобразным шрамам на чужих руках. Казутора самым преданным тигром на острых коленках своих стоит, упирается ими болезненно в твердый паркет. А руками бережно ноги Чифую обнимает, жмется доверительно к голени, утешает неумело и трется об ту щекой. Чифую остатки слез вытирает рукавом кофты, шмыгает носом и от вида обтянутых черными джинсами коленей морщится, представляя, как оно должно быть холодно и неприятно — так стоять. Медленно уползает обратно в свои пыльные задворки разбушевавшаяся стихией истерика, высыхает беспокойное море его слабости. — Тора, поднимись с колен, пожалуйста, тебе больно. И вообще, что за поза такая…? В ответ машут отрицательно головой и только крепче обнимают. — Блять, ну ты можешь меня послушать? Бля… Чифую прикусывает язык. А Казутора интонации пугается, послушно выпрямляется и отнимает руки, садясь все так же на пол, все так же у ног. «Пиздец упрямый» — думает Чифую устало. Оправляется: — Для кого вообще придумали стулья? — пробует миролюбиво, протягивая ладонь к чужим волосам. — Тебе со мной больнее в сто раз, — игнорирует его миролюбие Казутора и от ласки уходит, отклоняется. — Я… блять… ну пиздец. Прости, Фую. Молодец Чифую, это то, чего ты добивался, да? Заебись, хорошо сработано, самое время злорадствовать… или уже отчего-то не хочется? Манипуляция, будь она проклята, не работает как нужно, с самого начала было очевидно, что работать она не будет. И Чифую точно клянется, что въебет себе, но только немного позже, сейчас он в который раз пойдет по заранее провальному плану — попытается поговорить: — Да хватит извиняться, заебешь. Меня вообще не сигареты твои расстраивают. — А что тог- — У меня к тебе вопрос, — перебивает Чифую, — только ты не можешь на него не отвечать, ладно? — Фую… Ладно? — Ты ими специально себя травишь? Типо как с порезами было? Больная тема, очень больная для обоих, — все равно, что словами резать, когда произнесенное — страшнее любого ножа. Казутора на Чифую взгляд оторопелый поднимает, чтобы померкшим золотом утонуть в кипящем скепсисом прищуре. Говорит нехотя, как-то совсем глухо, что: — Я не назло, честно. — Не назло кому, Казутора? — Тебе. — А себе? — давит интонацией Чифую. Казутора молчит, только губы израненные поджимает и во всеобъемлющей тишине кухни истерически громко хрустит пальцами, когда нервно их выгибает, выкручивая в суставах. Вот и поговорили блять… Чифую к нему склоняется резко и руку перехватывает, сжимает. От движения такого голова будто лопается, а поутихшая было тошнота напоминает о себе и возвращается с новой силой. — Так ты из-за этого… — Стой, — Чифую подымается, рукой опираясь о столешницу, чтобы не упасть на манер Торы в обморок. — Мне хуево. Очень. Казутора подскакивает с пола, Чифую хваткой удивительно сильной поддерживает всю дорогу до ванной, а потом лишает его своего тепла, отстраняется. Кидает обеспокоенное: — Я сейчас вернусь. И правда возвращается спустя минуту. Катастрофически долгую минуту, за которую у Чифую в организме случается ебучий коллапс, мстительный бойкот от отравленного никотином здоровья. Тора к нему на кафель холодный опускается: с резинкой в руках и бесконечным волнением в глазах. — Пиздец, — сокрушается Чифую после того, как его выворачивает уже желчью. — Ты перенервничал и отравился, — ласково гладит Тора напряженную спину, прикосновением заботливым утешая. Потом перебирается холодной ладонью на лоб и собирает челку в небольшой хвостик на макушке — чтобы не мешалась. — Я имбирный чай сделаю, мотилиум достану. Чифую выдыхает и прикрывает глаза. Опирается затылком о холодный кафель стены рядом с унитазом, в попытке отыскать поддержку для накатившей резко слабости. — Помнишь, как ты тут упал? Я потом… — опять рвет желчью, но мысль не теряет: — Я потом кровь твою вытирал и думал: «пиздец». А что думаешь ты? — Фую… — М-м? Блять, как хуево. — Я думаю, что ты придурок… Чифую на претензию вяло усмехается. Конечно придурок, очень и очень тупой придурок. Так долго не мог понять очевидное, так долго это очевидное отрицал и не мог принять. Тора руки свои опять теребит, говорит больше им, что: — Ты придурок не из-за того, что ты сделал, а из-за того, что не сделал. Ты мог бы уже давно меня… У Казуторы дальше слова не идут, они его, видимо, ранят. Ибо он губы поджимает свои истерзанные, а в глазах — боль, словно невысказанные слова острием впиваются в язык и его наживо режут. — Не мог бы я тебя, — пресекает Чифую. — Что бы там ни было. И я, кстати, ничего не купил, — опоминается он запоздало. — А? — Про муку ты спрашивал. Я не купил. — Не страшно. Скажи лучше, чего бы тебе хотелось? Я схожу в магазин, приготовлю. — А потом Такемичи говорит, что мы с тобой женатики… — Чифую шутливо закатывает глаза. — Боже… кто бы говорил. — Я ему так и сказал. Они друг другу улыбаются тепло, мир сужая до крохотной точки в ванной, в которую помещаются только два человека и выбивающая почву из-под ног честность. У Чифую день каких-то навязчивых озарений. И он на мысли щурится, когда Казуторе их озвучивает: — Это все от того, что я сегодня с Мичи поговорил. Его плаксивость заразная… — пытается Чифую в шутку. Но Казутора не смеется. — Нужно тебя меньше целовать, а то хандра, походу, тоже заразная. — Не нужно меня меньше целовать… По твоей логике — это мне нужно меньше хандрить. Чифую смеется ласково на чужие капризы, но смолкает резко и диалог пытается вернуть в изначальное русло — вязкое, неприятное. Про худшие на свете истины, которые обращают в пепелище, про трагедии и военные баталии, которые прекратить невозможно никаким количеством побед. Штормом своих голубых глаз честность высматривает, просит настойчиво: — Тора, ты мне так и не ответил на кухне. — Про сигареты? — Про сигареты. — Я честно не знаю как объяснить, чтобы тебя не ранить и не расстроить еще больше… — Словами объяснить Тора, словами. Человеческими, на японском языке. — Фую, пожалуйста, давай не так… тебе уже лучше? Я пойду приготовлю чай, таблетку достану, а ты пока умоешься, приведешь себя в порядок и мы поговорим. Я с мыслями соберусь, а ты… ты просто соберешься, хорошо? — Обещаешь, что поговорим? Чифую, борясь со слабостью, протягивает Казуторе мизинец. Казутора его пожимает своим ответственно, одними губами уверяет: «Обещаю».