Самое страшное

Если ты хочешь любить меня, полюби и мою тень. Открой для нее свою дверь, впусти ее в дом. Тонкая длинная черная тварь прилипла к моим ногам. Она ненавидит свет, но без света ее нет.

Наутилус Помпилиус — Кто ещё

I

И Чифую действительно старается послушно следовать напутствиям Казуторы. Он умывается ледяной водой около шести раз и совершенно наплевательски мочит освобожденную от резинки челку. Чистит зубы два раза для пущей надежности, попутно кидая взгляды на своего двойника из зеркала. Лицо у того паскудное, какого-то нездорового серого оттенка, губы покраснели и припухли от того, что их постоянно терзают зубами. Лучше бы они так выглядели, будучи зацелованными Казуторой, а не вот это вот все. Чифую на себя такого хмурится до мимических морщинок, думает: «старею», додумает спешно, что это: «пиздец», и совершенно по-детски клацает на отражение зубами. Отражение за ним повторяет, Чифую — сдается. Вновь старается примерить на себя миролюбивый настрой, прямо как строгий костюм. Примеряет следом и улыбку, думает, что смотрится вроде ничего, очень даже органично. Можно возвращаться. Он, облаченный в костюм миролюбия, покидает стены ванной комнаты и идет на метафорическое поле боя, чтобы среди его бесчинств наконец сесть напротив человека-трагедии и с ним начать долгожданные мирные переговоры. Чтобы, наконец, перемирие в стены их квартиры нужными словами внести и всю хандру вытеснить вон.

II

Чифую больше мнимым разведчиком, нежели дипломатом, крадется по коридору неслышной поступью — по-кошачьи изящно даже с переебаной лодыжкой. Он останавливается чуть поодаль от входа в кухню, — среди коридорной темноты, чтобы трагедию не спугнуть излишней резкостью, и полюбоваться им таким задумчивым на пару минут подольше. Чифую уже говорил, что трагедия оказалась ручной? Так вот, она сейчас в облике человека сидит на своем стуле в излюбленной позе — боком к столу. На пресловутом столе от любимой кружки Чифую исходит пар. Растекаются по дому незримо ароматами имбирный чай и совсем немного — остатки его слабости табачным дымом. Казутора себя чаем обделил, сидит отчего-то без собственной чашки с котятами и грустно вертит в руках блистер с таблетками. Полюбовавшись мрачной фигурой любимого человека, Чифую осматривает бегло и маленькую кухню. Из света сейчас — только тусклая подсветка над плитой работает, едва освещая комнату слабым желтым светом. Ее, очевидно, Казутора включил. Он с темнотой на Вы, он с ней за тридцать лет так и не сумел подружиться. И каждый раз, перед тем как лечь спать, напоминает Чифую робко, чтобы оставил гореть настольную лампу. Чифую оставляет, ему от ее приглушенного света тоже пользы достаточно, например, если Казутора засыпает раньше, то его лицо в полумраке комнаты обязательно будет мягко подсвечено. И можно его такого неустанно рассматривать: как забавно он хмурит брови, как разметались длинные волосы по подушке, как ресницы смольные дрожат беспокойно, отбрасывая тени на родинку, скулы… Влюбился Чифую короче, да, в Ханемию Казутору. И если у того бронхиты и гастриты, то у Чифую — такая болезнь, и лечиться от нее совсем не хочется. Время на экране телефона показывает заговорщически, что оно странным образом метнулось к половине десятого. Чифую еще раз окидывает кухню взглядом и понимает как-то заторможено, что следов его срыва нет: никаких сигарет с импровизированной пепельницей на столе. Понимает и, наконец, делает шаг к свету. — Опять кухня? — заходит претензия в комнату раньше, чем это успевает сделать сам Чифую. — Так забавно становится, когда вспоминаю, с чего тут все начиналось. Казутору голос немедленно выдергивает из прострации, и он на Чифую вскидывает голову. Сережка мелодичным звоном вторит его движению. Казутора заботливо подает сначала блистер с мотилиумом, который занимал его руки, а потом приготовленный заранее стакан с водой. Глядит своими прожорливыми безднами на то, как Чифую послушно выпивает лекарство и улыбается. Весь как-то разом расслабляется, видя, что Чифую лучше, тянет почти игриво: — К-а-ак ты на меня смотрел, когда я все тарелки идеально расставил и вычистил твою халупу… — Тора, так я тогда а-ху-ел. Я апокалипсис ждал, а пришел… пришел ты и ругал меня за бардак. Кто ж знал, что ты такой чистоплюй? — Так а что, меня с детства учили, а потом… — теряется Тора. — Знаю, — помогает Чифую Казуторе своей понятливостью, но себя все же оправдывает: — Хотя капля творческого хаоса должна присутствовать. Оправдывает и задумывается: «ладно, хаос это, наверное, Тора — ты». Пятном краски самого насыщенного оттенка растекаешься вот по унылому полотну привычного быта и всё тут. Не влюбиться — невозможно. И Чифую картина, которая в итоге получается, очень нравится. Он картину эту любит, не устает ее бунтарской красотой любоваться. И пусть смеются по-доброму друзья, что у Чифую вкуса нет. Он им по-доброму тоже красок в жизнь привнесет. Красных. Чифую садится теперь уже на свой стул и блаженно прикрывает глаза, когда наконец отпивает чай, который сладостью меда и горечью имбиря приятно оседает на корне языка. Определенно поприятнее сигарет, да… Думает об этом и опоминается, что наслаждаться таким сейчас уготовано одному лишь ему. — Ты чай почему себе не сделал? — Не хочется. Казутора без блистера в руках как-то разом теряется, потерянно перебирает пальцы, не имея возможности что-то вертеть в руках. Когда к мерному жужжанию холодильника подключается еще и хруст чужих пальцев, Чифую не выдерживает — морщит вздернутый нос и предлагает: — Тора, давай за руку тебя возьму. Хочешь? — Хочу. Казутора кивает, а Чифую ему руку через стол протягивает, сжимает крепко-крепко синеватые пальцы. У него вон, от того что не ест либо вообще ничего, либо ничего нормального — ногти начали отслаиваться. Хоть садись и с ложечки корми, честное слово. И ведь не ленится же ради Чифую рано вставать, не ленится утро проводить на кухне в суете готовки. Чтобы Чифую проснулся и неизменно день начал с чего-нибудь приятного, вкусного. И не важно, что Чифую около сотни раз Казуторе говорил, что спросонья любимое видеть лицо — уже приятно, а если еще и разрешат поцеловать — то вкусно. И вообще — понежились бы в кровати подольше. Ведь Казутору заспанного тискать приятно до одури, когда он может лишь вяло отнекиваться и мяукать ради благ приличия, когда сил отстранятся и отпираться нет. — Тебе надо есть нормально, врач сказал будешь капризничать и голодовки устраивать — заработаешь себе язву. И тогда простыми таблетками и временной диетой не откупишься. Будешь овсянку есть всю жизнь. Казутора на упоминание овсянки кривится, тянет привычное: — Так а что, если аппетита нет. — Я тебе верю, у меня его, честно, тоже нет, — задумывается деловито. — Меня бы максимум хватило на твои ванильные сырники. Казутора на реплику такую чуть ли не со стула подскакивает, говорит участливо, что: — Давай приготовлю, нет муки ты говорил, да? Давай схожу в магазин быстро, и… — Стоять, — Чифую крепче сжимает чужую руку. — Уже забыл, что обещал? — Поговорить. — Да, Тора, поговорить. Со мной поговорить. Сейчас. — Мне стремно, — на выдохе признается Казутора и прикрывает глаза, будто в попытке отгородиться от страха ресницами. Только вот под веками еще больший скрывается страх— темнота. — Не нервничай так, все хорошо же. Я тебя не съем, просто поболтаем сейчас чуть-чуть. Это не как раньше. Ты вспомни блин, как мы ругались из-за любой хуйни. Но такого уже как пару лет нет. И не будет. — Ты так на меня кричал, Фую… — улыбается несмело Казутора и возвращает миру мерцание своих золотых глаз, устанавливает зрительный контакт обратно. — Конечно, ты ведь до последнего молчал, что тебе хуево. А мне ходи и мучься догадками. Или это: «когда помру тогда и поймешь»? О! «А до этого домой еще приди и найди меня полудохлого!». Помнится как сейчас, как около года назад пришел домой — а там Тора скрутился калачиком подозрительно на мятых — он всегда застилает кровать идеально — простынях, и за живот держится. Ходил этот дурень тогда, мучился болью пару суток, но уперто молчал, боялся рассказать. В итоге догеройствовался — слег совсем. Чифую его тогда едва ли смог растормошить и узнать где и как болит. Перепугался страшно, судорожно звонил в скорую, подозревая аппендицит. А врачи приехали, прощупали и невозмутимо вынесли вердикт: «гастрит». Живи теперь с этим, нормально питайся, пей исправно выписанные таблетки и не кури сигареты на голодный желудок. — Фую, ну ты чего, неужели все еще бесишься? — Да, бешусь. Потому что это не давно было, потому что это здесь и сейчас. Тебе плохо опять, а ты ничего не рассказываешь, только травишь себя и калечишься. А мне сиди и смотри, как все опять повторяется. Казутора на последние слова крупно вздрагивает и ловко выдергивает ладонь из хватки Чифую; он сразу многострадальных губ невесомо касается пальцами, чему-то незримому хмурится и вытирает их тыльной стороной ладони. Потом на Чифую взгляд испуганный кидает и руку прячет меж сведенных бедер. — Что там? — Ничего, — улыбается и светит зубами. Кровавыми. — Бля… — Ты чего наделал? Не трогай губы, там и так одна сплошная рана у тебя. — У тебя не лучше. — Я — это я, — философствует Чифую утомленно. — А ты не буянь. — Чифую, можно вопрос не по теме? — Можно, тебе — уже почти все. — Что у тебя с ногой? — Бля, — Чифую возводит глаза к потолку, силясь вспомнить детали ускользающего из памяти вечера. — Это когда в магазин спускался, или когда поднимался, то подвернул, я не очень помню. У меня тогда голова была забита вообще не мыслями о ноге. Это сейчас она уже опухла наверное. — Принести мазь? — Что ж ты от меня постоянно сбежать хочешь? — Я хочу позаботиться, — отрицает Казутора уверенно. — Чтоб ты так о себе заботился, как обо мне это делаешь. Руку сюда давай, буду держать, чтобы не сбежал. Казутора руку послушно тянет обратно, Чифую продолжает, но теперь о главном: — Сигареты. — Сигареты… — вторит Тора одними губами и совсем забывает о том, что нужно моргать. — Тебя это разозлило сегодня? — Давай так… я злюсь не на сигареты, и тем более не на тебя. Тебя я — люблю. Меня скорее расстраивает то, что я ничего не могу сделать, что мы столько лет живем вместе и я так стараюсь, а ты все равно себя разрушаешь, разве это справедливо? Я не хочу запрещать тебе твои привычки, так не делается, я хочу, чтобы ты просто мне доверял. Повторю вопрос: ты специально? — Я не хочу подводить тебя и отмалчиваться, но я не знаю, что будет худшим предательством — промолчать, или сказать правду. Правда тебе точно не понравится, а я меньше всего на свете хочу тебя еще больше расстраивать. — При чем тут предательство к твоим чувствам? Это я сглупил, ты вообще не должен был всего этого видеть, — Чифую свободной рукой обводит пространство комнаты. — Я не хотел, чтобы так получилось, чтобы ты во мне разочаровывался, я просто устал, запутался. Я себя изведу, если ты не скажешь, как оно есть на самом деле. Тем более ты не сможешь «еще больше расстроить», ведь если ты говоришь, что ответ мне не понравится, значит сегодня я все правильно понял. — Фую… Я тебя люблю. Но я говорю это не для твоего снисхождения, да. Люблю и поэтому сдаюсь, хорошо? — Казутора крепче сжимает руку и золотом радужек глядит прямиком в аквамариновое море напротив. — Хорошо, — вязнет Чифую доверительно в беспокойстве родных глаз. — Да, я специально, — смолкает и задумывается, привычно теряя связь с реальностью. Чифую мысленно успевает досчитать до семидесяти трех и вздрагивает, когда Казутора резко продолжает: — Специально забил хуй на здоровье, то есть, ну, не то чтобы прямо так, просто… Казутора опять замолкает, а Чифую больше не считает, вместо этого он думает: «какое нахуй «просто», когда все так сложно у тебя». Казутора о сложном своем продолжает нехотя: — Знаешь, как это иногда бывает? Родители с детства были такими, я был мелкий и когда у меня что-то болело — я как любой ребенок шел к маме с папой, рассказывал, думал помогут, а они… Ну, не будешь смеяться если скажу, что им всегда похуй было? Типа папа пиздил за то, что мешаюсь, что нарушаю какую-то конченную «дисциплину». Мама она что была, что ее не было. Я мог неделями с головной болью ходить и звоном в ушах, когда не помогали никакие таблетки. Никто даже не заметил, как у меня крыша поехала, хотя я прям перед носом мамы ходил дикий и невменяемый. Но это все детство, поебать на него, потом ты и сам знаешь, что было. Не повелось в моей жизни как-то за здоровьем следить, меня не учили о себе заботиться, искренне переживать. — Блять, Тора… — А, сигареты! Рассказываю, прости, что перебиваю, но раз тут такое… В общем, я пристрастился к этой дряни в тюрьме, ты знаешь. Дракен ко мне приходил в самом начале, говорил: «не сдохни», я послушался — не сдох, но вина осталась. Мне так тошно было, я думал ебнусь совсем. Ходил неприкаянный, сгрыз все ногти, разгрыз в мясо все губы, выдирал волосы. А потом появились сигареты, осенило: «такая мразь как я пусть и сдохнет тогда если не сразу, так хотя бы быстрее». Мне тогда правда намного легче было от этих мыслей, я о многом думал, в голове и наркотики были, и алкоголь и вообще любая дрянь, способная сделать жизнь короче. Думал выйду — начну ширяться и все, пизда. Я очень рад, что не докатился до такого и не сторчался например, правда. Ты меня спас. Остались только сигареты, сейчас больше как привычка, привычка желать себе смерти, что-то типа того… Только не расстраивайся, — срывается Казутора под конец на шепот. Чифую теряется, Чифую на откровения такие не находится и только пораженно может чужую руку собственной сжимать, так, чтобы мышцы ныли, вторя разболевшемуся враз сердцу. — Ты теперь меня бросишь? — Что? — натурально ахуевает Чифую от чужих выводов. — Ничего. Я тебе сто раз говорил: нахуй оно тебе надо? Ты хороший такой, вообще самый лучший, ты и сам знаешь, а связался со мной долбоебом, который на твое добро даже ответить нормально тем же не может. — Казутора, ты прости конечно, но я хороший сейчас тебе и въебу хорошенько. Ты вообще не выкупаешь, о чем я тут говорю, да…? Я говорю, что тебя люблю, придурок бля, а ты мне про «бросать» затираешь. Ты совсем того? Я тебя тут выпытываю не для причин расстаться, а для того, чтобы разобраться и понять, что мне с тобой делать и как помочь. Честное слово, вот если бы мне написали книгу, как себя с тобой вести — я бы пиздец обрадовался и всю ее прочел. Двадцать раз. — Я бы написал такую книгу, но только на одну страницу, типа: «никогда! Слышите блять, ни-ко-гда не связывайте свою жизнь с Ханемией Казуторой», — усмехается Тора печально на собственную иронию. — Назвал бы ее: «Любовь до гроба». Теряет ухмылку и резко затыкается, опять грубо вырывает руку и прячет за тонкими пальцами лицо. Сутулится совсем-совсем грустно, даже серьга будто бы звенит тоскливо, не утешая хозяина своим беззаботным «дзынь». И плечи дрожат вот, ну блять… — Тора, пожалуйста, только ты не плачь. — Чифую, пожалуйста, отъебись. — Вот ты на себя гонишь: такой сякой, но плачешь сейчас ты, и представление на кухне с сигаретами тоже не ты устраивал. Не плачь, пожалуйста, ну? Ты вообще знаешь какой ты… какой ты, ну… пиздатый? Все меня нахваливаешь, хотя я тот еще дебил, мне так стыдно — просто пиздец. — Протестую, — отрицают срывающимся голосом. — Нет. Я не понимаю, почему не мог быть настойчивее, сесть и поговорить раньше, ходил годами вокруг да около, пока ты калечился, думал: ура! Завязали с селфхармом, выкидываем нахуй лезвия и канцелярские ножи, а тут это, рано расслабился. Тебя беречь нужно, ты вот ранимый какой, вечно чувствуешь себя виноватым во всем. — Не безосновательно, — Казутора наконец отнимает от лица руки и шмыгает красным носом. Глядит на Чифую покрасневшими глазами в обрамлении влажных, склеенных слезами ресниц. — Я уже видел, как дорогие мне люди себя разрушают, и точно так же не мог ничего сделать, не мог на это повлиять. Я хочу тебе помочь, а ты какую-то хуйню делаешь… — очень ласково пробует Чифую, подымаясь со стула, хромает к Казуторе и над ним склоняется, обнимает. Целует крашенные волосы на макушке и спрашивает ребячливо: — Вот что в этой голове делается? Казутора нашаривает собственной рукой руку Чифую уже в который раз за вечер, нежно гладит родное предплечье. — Там пиздец. Мне врач сказал. — Прямо так и сказал? — Прикинь, в справке написано. Чифую смеется, лишает Казутору объятий и выжидающе на него глядит, обличительно щурясь. — Пойдем в спальню? Поверишь, если скажу, что я заебался сидеть три часа на одном месте? — Ты до моего прихода тут два часа торчал? — Торчал, ага. — Сумасшедший.

III

Спальня их встречает густым мраком и бардаком под ногами, Казутора встречает спальню шипением и отборным матом. Он в темноте наступил на оставленные на полу лекарства, чуть ли не подскакивая до потолка от громкого хруста, и уставился на Чифую, выжидательно хмуря заплаканное лицо. Чифую все понимает, по-хозяйски заходит в комнату и включает настольную лампу, озаряя комнату желтым светом. Оправдывается: — Прости за бардак, я уберу. — Давай лучше я. Я боюсь, что у тебя опять голова разболится. Как она сейчас, не сильно болит? — Не, — лениво тянет Чифую и зевает. — Только давай завтра, иди лучше сейчас ко мне. Думает, что и Такемичи отзвонится уже завтра, хреновый он друг, но пусть весь мир затаится и покорно ждет. Чифую стягивает с себя кофту и укладывается в мягкую постель, чуть ли не урчит от удовольствия, когда усталую голову наконец удается разместить на подушке. Отодвигается к стене и хлопает ладонью по пустому краю кровати пригласительно. Тора как-то излишне осторожно присаживается на самый край, сводит брови к переносице и кусает губы в задумчивости. — Тора, фу. И прекращай хмуриться — морщины будут, — Чифую настойчиво тянет его в свою сторону за край футболки. — Ложись ко мне. Быстро. Шутливое последнее слово Казуторе отчего-то кажется крайне убедительным. Он послушно отодвигает теплое одеяло и ложится на левый бок, чтобы нос к носу с Чифую. Чтобы вдоволь дать наесться своим безднам чертами лица напротив. Чифую улыбается, просто не может сдержаться — уголки губ своей жизнью живут, когда тут трагедия такая ласковая совсем рядом. Говорит спонтанно, просто так: — Я тебя люблю. Казутора вздыхает и прячется за ресницами, а когда вновь смотрит на Чифую — незыблемая тоска в его глазах уже тлеет едва-едва, себя изживает. Казутора на откровения такие тоже позволяет улыбке коснуться губ, позволяет ей загореться искорками в медовых радужках. Но молчит стоически, тишину комнаты нарушая только собственным дыханием, — свистящим таким. Оно похоже на завывания снежной метели. Можно глаза прикрыть, замереть, чутко вслушиваясь, и обязательно покажется, что потерялся среди непроглядных толщ снега, очутился в самом эпицентре вьюги. Совсем беззащитным. Голым. Чифую придвигается чуть ближе и ребячливо трется собственным носом о чужой, холодный-холодный, как ледышка. Любимое лицо опаляет жаром, топит вьюгу и благодарит искренне: — Спасибо, что доверился мне, что рассказал. Я знаю как оно ебано, что-то подобное откопать и поделиться, а ты смог. Спасибо, мне теперь правда спокойнее, будем вместе тебя лечить от хандры и вредных привычек. Даже если эти привычки — убивать себя. Чифую кажется, что он теперь обязательно справится, что они вместе справятся. У них тут вообще-то незримое мировое соглашение подписывается, только закрепить осталось, чтобы наверняка его в быт внести, на место трагедии. Чифую мир закрепляет объятиями, чуть опускается и придвигается ближе, вытесняя собой последние сантиметры расстояния между ними. Жмется доверительно к любимой груди, свистящее дыхание с буранами зимы сменяя стуком жизни в чужом сердце. Родной, бесценной жизни, которая не как у «мрази», которую нужно беречь и обязательно — сохранить. — Будешь теперь вот делиться со мной тем, что болит, что тревожит, — зевает. — Не курить на голодный желудок, есть овсянку по утрам… что там еще говорили врачи? — Я не помню… — Дурак, твое здоровье же… Ладно, ты понял, — Чифую прикрывает глаза. Позволяя слабости, что скопилась за день, основательно его придавить. — А сигареты? — Что сигареты? — Мне теперь бросить курить? — спрашивает Казутора растерянно. — Бросай лучше говорить глупости. Я же не домашний тиран — тебе что-то запрещать. — Я иногда думаю, что лучше бы был тиран, — откровенничает шепотом Казутора. — Справедливее… — Ты с этим кончай. — Ну Фую, я не могу без прелюдии… — Тогда давай я тебя сейчас поцелую и ты перестанешь дурить. — А что, если мне этого будет мало? — Боже… и это в тебе — самое страшное, — многозначительно улыбается Чифую на чужие неловкие знаки внимания. Он подымает лицо чуть выше, чтобы по обычаю Казутору куснуть за выпирающую ключицу. Алое пятнышко теперь пусть любовью горит к чужим ребячливым капризам. Потом равняется с Казуторой и, опираясь на согнутый локоть, склоняется над любимым лицом. Целует, как обещал: нежно, с чувством, чтобы с губ чужих сцеловать остатки грустного излома, чтобы с них, израненных, убрать соль слез. Потом с улыбкой совершенно дурацкой отстраняется, плюхается на спину и довольно прикрывает глаза. Прошли пять лет, и Чифую уже честно не пытается полюбить одинокие выходные. Он привыкает к трагедии и в ее непосредственность влюбляется. Он правда старается не разбрасывать одежду по квартире и правильно расставлять посуду в сушилку. Он наслаждается каждым совместным утром, каждым завтраком, разделенным на двоих. Сопливая хуйня, но: наслаждается каждым днем. В его жизни случился Казутора Ханемия, как стихийное бедствие, как трагедия в масштабе одного человека. И если суждено учиться жить с этим самостоятельно — Чифую совершит ошибки, исправится и осточертевшие масштабы переиначит: отныне будет трагедия в масштабе двух человек, и пусть все обломятся. Если будет нужно, он сам наступит на Судный день, лишь бы его любовь теперь тонула в нежности моря голубых глаз, а не в болоте нескончаемой вины. Лишь бы любовь не сживала себя со свету, а каждый день по-настоящему жила.