кончится лето

      «Мы всегда будем вместе», — крутится в голове у Жени, пока она тупо вглядывается в потолок, который, кажется, за все эти ночи она выучила наизусть. Он почти идеальный, лишь пара трещин возле решетки вентиляции разрезали белое полотно, но если их не искать, если не знать, куда смотреть, то и их будто не существует.       Женя сама была покрыта где-то в глубине души такими маленькими-маленькими трещинками, которые, соединяясь, образовывали свою систему, уходящую корнями в ее бессознательность. Но едва она касалась их, едва проводила по тончайшей нити фарфоровой кожей, они чернели, вытесняя всякое идеальное в ее голове. Она забыла, она отпустила, она продолжала жить дальше, но сейчас, когда ее пальцы расцарапывали в кровь бесконечный поток зудящих мыслей, ей хотелось плакать.       «Мы всегда будем вместе», — вновь отдается под сердцем.       Она тяжело выдыхает и закрывает глаза. Женя не понимает, обреченным ли порывом ветра эти слова были брошены в нее, или искрящееся дуновение угасающей надежды, которая витает в воздухе вокруг человека, готового прыгнуть камнем со скалы навстречу неизвестности. Пожалуй, неизвестности только и не было, ведь трещины Медведевой знали обо всем очень давно.       Она устала бежать точно так же, как и устала догонять. Устала думать, что все решила, устала ошибаться раз за разом, подавлять в себе чувства, которые молотком вбивали в нее гвозди, изнемогая. Просто есть такие вещи, которые она не в силах решить сама, поэтому нужно бежать, а там всякое чувство растворится в воспоминаниях морской пеной. Но обеих все вновь и вновь возвращало в исходную точку «мы всегда будем вместе». Будто их вырывало из времени и обстоятельств, насильно затаскивая то на один пьедестал, то на одну телевизионную программу, то на соседние места в самолете, то в чертов номер отеля, выжигая на коже имена друг друга.       Медведева не могла без нее. Потом научилась быть и, кажется, привыкла, но какая-то часть ее существа безбожно и до одурения скучала. Она не брала трубки, не разговаривала и проходила мимо, Женя делала также, но не переставала в своих трещинах надеяться, что когда-нибудь все будет иначе. И в своей съемной канадской квартире по ночам она набирала один и тот же номер, умываясь слезами, зная, что на другой стороне будут только гудки, отчаянно желая забыть. Она отпустила Олимпиаду, в этом она была уверена точно, но она не отпустила ту девчонку с огромными карими глазами, которые обожали ее больше всех на свете, девчонку, повесившую бы коньки на гвоздь ради нее.       Алина лежала на соседней кровати, погруженная в беспокойный сон. В нем она бежала от чего-то очень страшного и огромного, что вот-вот бы ее настигло и уничтожило. Это нечто бросало ей вслед собственные шаткие обиды. Загитова без конца дергалась, сминая под собой одеяло.       «Что же тебе снится?» — подумала Женя и грустно улыбнулась.       Она встала с кровати и подошла к Алине, склонившись над ее беспокойным лицом, которое своим светом заливала огромная луна, разрезающая пространство сквозь небольшую щель между плотными шторами. Ее брови то и дело подпрыгивали вверх, а губы дрожали в несчастной попытке вымолвить хоть слово. Медведева убрала волосы, прилипшие ко лбу от выступивших каплей пота, и задержалась пальцами на мягкой щеке.       Загитова остановилась во сне, встретив на своем пути побега стену. Оглянувшись, она не заметила нигде чудовища, преследовавшего ее, только щеки горели красным пламенем. Испуганная до этого, она успокоилась, рассматривая белую мраморную стену, встретившуюся ей. Она была покрыта тонкой паутиной еле видимых трещин, которые, на первый взгляд, прочность конструкции не нарушали.       Еще пару мгновений Женя всматривалась в черты лица Алины, убеждаясь, что страшный сон уходит от нее. Испугавшись, что он вновь может настигнуть ее, она забралась под чужое одеяло, и руки младшей тут же нащупали ее тело, обвивая прочными лианами. Медведева прижалась к ней сильнее, покрывая лицо девушки короткими невесомыми поцелуями, желая защитить от всех монстров.       Стена перед Алиной, казавшаяся непреступной крепостью, посыпалась. Легкая вибрация пронеслась короткой волной под ее ногами, и мрамор стал осыпаться маленькими камушками и блестящей пылью, открывая перед глазами девушки яркий свет. Она открыла глаза, прячась от него, когда ее щеки в очередной раз коснулись губы Медведевой. — Я тебя разбудила, — прошептала Женя словно испуганно, будто ее застали за чем-то очень личным. — Я бежала от какой-то огромной штуки, — Алина улыбнулась, пытаясь разглядеть сонными глазами лицо Жени, находившееся в сантиметрах от ее. — Кажется, я бежала к тебе. — Это был злой Бин Дунь-Дунь? — хихикнула Медведева, целуя лоб младшей. — Или Этери на тренировке? — Мне так жаль, что я не выбралась из «Хрустального», как ты, — вдруг резко стала серьезной Загитова, тяжело выдыхая в шею Жени. — Я потратила столько времени на обиды…       Алина чуть отстранилась от старшей, чтобы сразу же «поймать» ее лицо своими ладонями. Она недолго изучала карий цвет ее глаз, а потом прижалась губами к ее губам, чувствуя, как чужие руки сжимают ее талию.       Женя углубляла поцелуй, проникая языком все глубже, покусывая нижнюю губу младшей, вызывая чуть слышный сладостный стон, который она ждала, кажется, целую вечность. Их дыхания переплетались в жарком танго, своей Кармен Алина кружила Каренину Жени в бесконечном танце, будто пространства вокруг и не существовало. Она спускалась все ниже по шее поцелуями, минуя путавшимися пальцами пуговицы ночной рубашки, посасывала нежно тонкую кожу, оставляя багровые следы. Желание Медведевой спускалось все ниже, она перевернулась и нависла над Загитовой, снимая с нее непослушную футболку. — Я люблю тебя, — остановилась она, сумев наконец сказать то, что так долго разъедало ее изнутри все эти годы. — Я тебя тоже люблю, — ответила Алина.       «Мы всегда будем вместе», — кричали молнии между их телами, срывалось с губ от безумного наслаждения. Такие ненужные и нужные другу другу, одичавшие от отсутствия рядом и до одурения влюбленные. Они никогда бы не смогли спасти друг друга, их жизни, кажется, чем-то всевышним были прописаны заранее, задолго до их рождения. Понадобились годы и миллионы событий, чтобы цикл завершился, но, наверное, оно того стоило,

не так ли…?

Так и жизнь пройдет И в сотый раз маслом вниз Упадет бутерброд Но, может, будет хоть день Может, будет хоть час Когда нам повезет