кончится лето

      Это все было страшным сном, не иначе. Женя судорожно перечитывала посты во всех социальных сетях одна за одной, они все повторяли единственную новость, не пестря даже разнообразием формулировок — у Камилы Валиевой обнаружился положительный допинг-тест. Сухо и горько. — Всем доброе утро, — приветствует Алина утром за столом, ставя полупустой поднос с едой и, поникнув, присаживается на место, бросая взгляд на Женю и Маргариту через перегородку. — Доброе, — отвечает Мамун, не дождавшись приветствия от Медведевой, которая гоняла по тарелке овощи вилкой, погруженная в новостную ленту своего телефона. — Жень, — обеспокоенно обращается к ней Загитова, у которой тоже с самого утра глаза стояли на мокром месте. — Ну, что там? — Ничего нового, — выдыхает Медведева, откладывая телефон в сторону, и наконец смотрит на Алину. — И конкретного тоже ничего нет. А Этери мне не отвечает.       Известия о допинге разразили общественность вчера вечером, кажется, вся российская делегация в Пекине была на ушах, не зная, куда себя деть. Медведева металась по кровати до поздней ночи не в силах уснуть — все ее мысли были с Камилой, которой она тут же написала большое сообщение поддержки, но рядом быть возможности не было, и это буквально разрывало ее на части изнутри. — Эй, — обратилась к ней шепотом Загитова с соседней кровати, она знала, как трепетно относилась старшая к Валиевой. — Не могу слушать, как ты ворочаешься, ложись ко мне.       Женя взяла свою подушку и молча перебралась в постель к Алине. Загитова подвинулась и приподняла свободный край одеяла, освобождая место для девушки, та легла, прижимаясь холодными ногами к телу младшей, обняла ее рукой и еле слышно всхлипнула. — Не представляю, какого ей сейчас, — сказала она тихо, утыкаясь носом в плечо Алины. — Все будет хорошо, — успокаивала Загитова, которая боялась пошевелиться и лишний раз вздохнуть, только бы Женя не перестала обнимать ее. — Я уверена, федерация во всем разберется.       Медведева скоро погрузилась в сон, который Алина до утра охраняла, ловя каждый вздох и беспокойный всхлип старшей, наблюдая, как она хмурится и поджимает губы. Она не была так близка с Камилой, как Женя, но переживала не меньше, наверное, все сейчас находились в подвешенном состоянии неразберихи, царившей повсюду. И сильная Женька опять в буквальном страхе за завтрашний день прижималась к уже не хрупкому, но определенно все к такому же родному телу Алины ночью. — Нам нужно немного развеяться, отвлечься, — предложила Маргарита. — Сегодня хоккейный матч, можем сходить. — Да, наши играют, — кивнула Алина. — Жень? — А? — она вновь задумалась. — Ничего не понимаю в хоккее, но давайте, я не против. Не хочу сидеть в номере.       Медведева задумчиво вглядывалась в мельтешащие по льду фигуры хоккеистов, частые крики и удары клюшек которых разлетались эхом по пустой ледовой арене. Рядом сидела Алина, сложив руки, которая пыталась сконцентрироваться на игре, а не на своих мыслях, в которых комом нарастало беспокойство, отдаваясь куда-то в грудь. — Не могу поверить, что они ее пустили одну по тому чертовому коридору, — Женя откинулась на спинку стула, обращаясь к Алине, но взгляд со льда не отвела. — Без сопровождения, под обстрел журналистов. — Не знаю, как они это допустили, — Загитова повернулась к Медведевой. — Этери все равно, ты же знаешь, — усмехнулась Женя горько. — Но это называется регламент. — Не думаю, что сейчас она не переживает, — возразила Алина. — Она холодная, но не настолько. — Я знаю, насколько она может быть холодной, — последнее слово старшая взяла в кавычки и опустила голову, обозначив нежелание разговаривать.       Медведева прочувствовала точнее кого-либо, что такое чувствовать этот холод. Находясь под обстрелом почти три года, она, порой казалось, единственная знала, какого быть в списке нон грата Тутберидзе. Бесконечные дни ненависти, утонувшие в самокопании и поисках ответов, которых просто не существовало. Женя должна была быть машиной, супер-человеком, но с каждым мигом она все больше и больше разуверялась в истинности этой должности. Была ли она когда-то такой? Чем заслужила и заслуживает ли чего-то вообще? Беглянка и предательница Родины, не та, уже другая, но отчаянно желавшая ей быть.       Медведева терпела унижения, стиснув зубы, не требовала извинений и прощать никого не хотела, она хотела просто быть самой собой, просто хотела почувствовать себя нужной и живой, даже обычной, с чувствами и эмоциями, без груза на плечах. Перестать наконец-то задаваться вопросами, которые пора бы уже оставить в прошлом, отпустить. И кататься, ей до безумия хотелось кататься.       Она вернулась домой уже давно, но все ещё не привыкла к этому странному, казалось бы, родному чувству всего привычного. Те два с половиной года отчуждения были, пожалуй, лучшими в ее жизни, все беды и невзгоды она пережила с сильным плечом рядом, с человеком, который не боялся во всеуслышание заявить: «Я ей горжусь». С человеком, который позволил и научил быть простой, который помог отпустить и расправить крылья, что так долго были перевязаны тысячами морских узлов. Там она забыла горечь, а ещё там она забыла Алину, пусть и не сразу. — Что тебя так трогает в ней? — спросил как-то раз Брайан. — Она, кажется, обозначила сторону. — Мы не чужие, — наивно полагала тогда Женя. — Просто потеряли средства связи. — Ты держишь обиду? — Вовсе нет, — грустно улыбалась она в ответ тренеру. — Она ни в чем не виновата, просто ей лучше без меня. — Но ты пытаешься наладить контакт, — возражал Орсер. — Я перестану, когда отпущу.       Негласное обещание она сдержала — попытки прекратились, надоело, только странным горьким привкусом отдавались все воспоминания и то, к чему привела их история, точнее даже, уже больше не их, а констатация фактов в газетах и общих фото. — Мы не подруги, — говорит совершенно искренне Женя. «Мы чужие, » — думает про себя.

***

— Почему ты осталась? — Женя опёрлась на стол в номере, рассматривая фигуру Алины, сидящей на своей кровати. — У тебя был шанс уехать, жить другой жизнью. — Я видела, что случилось с тобой, — Загитова опускает досадно голову. — Я испугалась, не хотела также. — Тебе нужна была помощь. — Но мне ее не дали, — кривая улыбка озаряет лицо младшей девушки. — А твоей я тогда хотела меньше всего. — Почему ты поверила? Я столько раз пыталась объяснить, — Женя взмахивает руками. — Я все понимала, Жень, я не глупая. В тебе и сейчас сидит это чувство за то серебро. Ты говоришь мне про отобранный опять шанс девочки-фаворитки, думаешь, я глупая и не знаю, на что ты намекаешь? — она усмехается. — Ты не отпустила. — Я отпустила, Алин, — в горле у старшей пересыхает. — Мне понадобился не один день, не одна бессонная ночь и не одно желание бросить все к чертовой матери. — Почему ты уехала? — Теперь ты хочешь узнать? — звучит с издевкой. — Чтобы перестать жить тем днём, там, в Пхенчхане, ты же сама там часто бывала головой, не говори, что это не так. Чтобы тебя не уничтожить. — Мне тогда нужна была только ты. — Алин, — Женя подходит ближе и присаживается на корточки рядом, беря за руку младшую. — А мне тогда нужна была совсем не ты, поэтому я знала, чем все может обернуться. Хотела лучше для всех. — И какая теперь разница? — Загитова высвобождает свою руку из хватки Медведевой. — Мы с тобой опять в одной лодке. — Иногда я думаю, что все могло случиться лучше для нас. Я не хотела тебя терять, но ещё я не хотела потерять себя, — Женя опускает голову и поднимается, отходит к своей кровати. — Я иногда думаю, — Алина смотрит в стену напротив. — Что мы всегда будем вместе. «Даже чужими, » — добавляет про себя Медведева и кивает.