Подтаёжный сказ

      Ночное небо разверзлось от грома, наводя страх на обитателей дубравы. Дождь не прекращался уже несколько дней, он начал мелкой моросью и дорос до беспроглядного ливня. На голову сыпался песок. Узкий земляной ход не позволял разобрать, что происходит там, у выхода из норы. Новая вспышка молнии на миг озарила сырую шерсть на морде лисенка и его вытаращенные глаза. За свою недолгую жизнь он узнал, что есть дождь и солнце, но такую непогоду застал впервые. Поначалу ливневый шквал казался рёвом огромного зверя, но быстро надоел, и голод снова завладел мыслями детеныша. Трудно сказать, когда ему в последний раз перепадало молока или мяса, мать не возвращалась давно. Если свернуться клубком, можно сохранять тепло. Жаль, что с тех пор, как тучи заволокли солнце, сохранять было нечего. Как только земля сырела, лисенок поджимал лапы, отодвигался назад, но когда тельце его оказалось вжатым в дальнюю стену, пришлось задуматься о других путях отступления. В отнорке обрушился потолок. Дно норы постепенно превращалось в лужу. Лисёнок подобрался к лазу и дважды отрывисто тявкнул, тут же втянув шею. Уроки о том, как не завлечь в дом беду усердно теснились в маленькой головке. Но вдруг она уже где-то рядом? Вдруг мама сейчас бежит к норе, чтобы отвести его в безопасное место?       Крик о помощи увяз в шуме дождя. Лисенок тявкал и тявкал, с надеждой вертел ушами, но через несколько минут убедился, что всё бесполезно. Вода скапливалась. Узкие холодные струйки стремились вниз, к лапам, и в тонком журчании таилась ехидная насмешка. Лисёнок нехотя оставил привычное место и продвинулся вперёд по лазу. Ветер сразу загулял над головой, лезть на поверхность в когти бушующей стихии было страшно, но оставаться в холодной заводнившейся норе ещё страшнее. Проползя дальше, лисенок наконец увидел глухое черное небо, а по голове застучали тяжелые капли. Преднорком служила яма с крутыми нависающими стенами у самых корней дерева. Передвигаться в зубах лисицы гораздо проще, чем вылезать отсюда самостоятельно. Однако решение принято: нужно отправиться на поиски чего угодно — матери, пищи, сухой норы, лишь бы выбраться из этого кошмара. Резво прыгнув на стену, лисенок хотел забраться выше, но земля под лапами внезапно поехала вниз вместе с ним. Спустя один удивленный чих, трюк был повторен, еще раз, еще — ничего. Земля стала только более мягкой и вязкой. Тогда он выпустил когти и стал быстро карабкаться вверх, но напрасно. Малыш сел перевести дыхание. Стены будто плывут и всё грозят сомкнуться, загородив небо. Выбрав самый подходящий склон, уперевшись в твёрдую поверхность, лисенок осторожно, чтобы не съехать, стал переставлять лапы. Коготки были облеплены грязью, вся шерсть вымокла и отяжелела. Чтобы в любую секунду не сорваться вниз, приходилось держать все мышцы тела в постоянном напряжении, и эти долгие минуты вскарабкивания по склону казались вечностью. Уже виднелась поверхность со свежей травой, лис глазами и душой был почти там, почти чувствовал себя на свободе! Оставалось вцепиться в травянистую почву и подтянуть тело. Тут же лоб уперся во что-то твёрдое. Стараясь определить положение этого предмета и не разжать лап, лисенок проследил носом древесину и понял, что один из молодых корней шел прямо над головой, через стену ямы, чуть скашивая её наружный круг. Он не думал, что это станет преградой, когда смотрел со дна. Попытка переставить лапы правее, чтобы обогнуть корень, провалилась. Чуть стоило ослабить хватку, тело тут же начинало сильно перевешивать и тянуть за собой непрочную почву склона. Вот досада! Голова сунулась под корень, подтянулась к поверхности уже вторая лапа. Осталось ведь не так много, только бы поднажать. Земля расслоилась, задние лапы вдруг заболтались в воздухе. Скорее!       Лисенок судорожно перебирал всеми конечностями, бил по земле, отчаянно визжал, ворочался под натиском корня, который сдавливал ему холку. Он рвал траву и хватался за мелкие ветки, всё это валилось со склона, налипало на грязную шкуру, путалось в шерсти. Неизвестно, как долго продолжалась борьба, ливень размыл сознание времени, а лисенок всё рвался. Потом затих. Силы каждую секунду покидали его. Он слышал ненасытные всплески воды, которая медленно подбиралась всё ближе и ближе. Острый сучок с каждым порывом ветра тычил между лопаток. Можно бросить всё и остаться висеть вот так, над пропастью, посреди бури, без никого. Что тогда будет? Кошмар не закончится? А если так? Он больше никогда не прижмётся к материнскому животу, никогда не услышит трелей синицы, не пробежит под весенним теплым дождём? Дождь. От его постоянного шума уши начинали болеть, и хотелось спать. Лис больше не кричал. Всё крошечное щенячье тело продрогло. Дрожь возносилась из самой глубины, из груди, и резонансом колотила всё тело. Сначала дрожа от холода, лисенок чувствовал теперь, как при каждом вздроге его грудь, лапы голова - все пронзало горячей ослепительной молнией. Как будто он и сам был молнией. Ветер ходил, завывая, внутри пустого живота лисёнка. Он сам теперь был ветром. Глаза уставились в пустоту. Когти сгребли землю. Собрав все силы, он уперся в стену, спиной что есть мочи налегая на злополучный корень. Тот не поддался, второй толчок, третий, наконец, упрямая ветвь отогнулась назад. Чувствуя всё большее сопротивление, возмужавший пленник решился на финальный шаг. Проскользив спиной по корню, он подобрался, готовясь к толчку. Подавшись вперёд, корень разогнулся и вытолкнул тельце, в ту же секунду лапы яростно заработали. Голова, брюхо, последний рывок — и малыш оказался наверху. Почувствовав надежную опору, лисенок шарахнулся от края ямы, как от страшного хищника. Он растянулся на твердой земле и тут же заснул под ненасытным ливнем. Он выбрался. Он смог.       

***

      Сколько прошло времени? Не особо запомнилась даже дорога от норы. Беззащитный путник просто брел по разбухшему дерну, внюхиваясь в мимолетный ветерок. Потом заснул под осиной. Встал, попытался безуспешно сцапать полёвку. Попробовал корешки, обкусал побитые ветки шиповника и засеменил дальше. Сначала казалось, что след матери-лисицы ведёт его, но ураган уничтожил все запахи, и вместе с тем смутную надежду на воссоединение семьи. Что-то бессознательное нашептывало о том, что она не вернется, и чувство усилилось после пережитого кошмара.       Всю следующую ночь пришлось прятаться в кустарнике — у ручья огромная птица чуть не схватила лисенка, благо тот от испуга плюхнулся в воду и отплыл в камыши. Здесь он нос к носу встретился с пухлой водяной крысой. Оба выпучили друг на друга круглые глупые глаза, юркнули в заросли и разминулись, от греха подальше. Рановато ему ещё охотиться в потемках, днём хоть видно, кем закусить можно, а кто и тобой не побрезгует. Вот только к полудню веки сами начали слипаться, и лис задневал под дубом у канавки на окраине душистого луга.              Влажный туман стянулся вдруг, и из темноты выбежал лис. Все спешит куда-то, спешит, а облака по-волчьи спины выкатили, и всё низко… Вдруг гром, гомон далеко. Дубы черные. Гудят и гудят. А внизу тишина осела. Лютая. Смотри, задушит! Тотчас задушит!              Клекот, карканье и колкий удар в бок разбудили перепуганного лисенка, спросонья он попятился и хватанул трепыхавшиеся перед носом перья. Раз, раз — ещё два удара в спину. Больно же! Челюсти сомкнулись, прокусив крыло насквозь, к твердому клюву прибавилось второе крыло. Проступили слёзы.       — Лисёнок, ты чего? — ещё не поняв, что происходит, потревоженный охотник царапал черные крылья, теперь птица рвалась в воздух. Длинная тень покрыла всю лужайку, на фоне рассветного солнца какое-то существо с длинными, гладкими, как стволы осин, ногами нависло над ним. Когти вмиг растопырились, челюсть отвалилась к земле. Птица важно уковыляла в сторону. Когда существо шагнуло вперёд, тело не послушалось. Все инстинкты кричали “Прочь, прочь, бежать!”, но смятение от такой внезапной встречи едва различимо нашептывало: это не просто хищник, это — нечто совсем другое.       — Лисёнок! — И только когда лапами существо почти дотянулось до головы, кровь хлынула по венам, лисенок шарахнулся, развернулся и — оступился.       — Эй, куда побежал? — тут настигли цепкие пальцы, он извивался в руках существа, дергался, потом опора пропала и лапы спутались в чем-то мягком. Обездвижен! В ловушке!       — Да ты ещё совсем крошечный — лапа существа опустилась на затылок. Всё. Конец. Зажмурившись, малыш неожиданно почувствовал, как бережно чужие пальцы ходят вдоль шкурки, проглаживают, точно мамин язык, и от них также реет теплом, — ты такой маленький и бесстрашный. Я оставлю тебя себе. Не бойся, не бойся.       Человеческое существо все сладко говорило и говорило по пути, а потом череда новых запахов привлекла внимание к огромной темной горе. Ноздри тревожно раздулись, лисенок снова попытался высвободить лапы, но не мог дотянуться ими дальше своего носа. Они приблизились к горе настолько, что вершина её закрыла половину неба. Вдруг небо скрылось совсем — и всё изменилось. “Это нора существа”, — догадался лисенок — “Если уж оно такое большое, что занимает норой всю гору, значит должно быть много отнорков”. Появилась надежда на спасение, но надо приберечь силы. Существо остановилось и поставило дрожащий комочек на пол. Неподвижно комочек стоял, слушая шаги.       — Я принесу тебе поесть, никуда не уходи — лишь только существо стихло в глубинах норы, пленник поднял глаза на квадрат яркого света. “Запасной вход” Времени больше терять нельзя. В панике лисенок стал взбираться по разным предметам. Одни падали, другие гремели, третьи убегали из под лап, столько странного дурно пахнущего мусора было в этой норе. Уже на подходе к окну послышались шаги, и совсем близко:       — Куда?!       Миска хлопнулась об пол. Один прыжок — свобода! Лапы уже нацелились на траву… Ах! Воздух вышел из лёгких от рывка назад. Только не это, пальцы существа крепко обхватили его под рёбрами и втащили в нору. “Сейчас будем кушать”, только и звучало над головой. Тут раздался ещё один запах, не такой, как другие, и даже знакомый. Лисенка снова опустили на пол, теперь уже перед широкой тарелкой с прохладным белоснежным молочком. Помешкав одну лишь секунду, он бросился к ней, как к родной, да так жадно стал глотать, только с грудки покапывало. Почти без тревоги подернул ухом, когда услышал скрип деревянных ставней. Немного визгливый, но мелодичный голос наверху что-то все говорил, говорил, рука нежно опустилась на спину. В молоко упали кусочки черного хлеба. Один из таких всё ещё находился меж пальцев существа. Лисенок доел все остальные и с сомнением посмотрел на руку. Когтей не было видно. Кажется, это существо не желает есть его. Хотя выглядело всё безобидно, человек так и остался с куском в руках, когда даже пролитое молоко было тщательно слизано язычком. Дремота настигла лиса прямо в штанине валявшихся неподалёку брюк.       — Я буду твоей хозяйкой.       

***

      Сквозь дрему различим был уже знакомый, сейчас надрывистый голос где-то в глубине норы. К нему прибавился второй, побасистее, грозный. Откуда здесь все эти голоса? Лисенок открыл глаза и вспомнил, где находится. Пора уходить. Повернулся было — глухо. Хватил носом воздух, но гора странных разнородных вещей мешала сосредоточится. Глаза забегали в поисках выхода. Проход по всей стене ничего не дал, здесь не было дыр, свежестью задувало только из длинной трещины в одной из стен, но оттуда доносились голоса. Попробовал копнуть, когти только огладили дерево. Сунул нос в щель — нет, не пролезть. Что делать? К голосам прибавился топот. Сюда идут? Куда бежать? Звать на помощь? Лисенок заметался по комнате, опрокинул корзину, вскочил на сундук, с него на полки, послышался треск, грохот, что-то разбилось, задребезжало. Когда дверь распахнулась, только кончик хвоста мелькнул под кроватью.       — Ты его напугал! Он хороший, с большими лапами и похож на мышонка. Не кусался-не царапался, честно, он лежал в траве у канавки, ты же говорил сам, что у бешеных воднобоязнь?       — Водобоязнь. Не всегда — обреченно вздохнул грозный голос — посмотри, что натворил, зачем ты его сюда-то притащила?       — Да-а, ну и бурелом — виновато буркнул первый.       Голоса стали тише. уже две пары ног окружали кровать. С двух сторон стена. Большой человек велел открыть окно. Третью, широкую сторону, задернул покрывалом, прижал его к полу книгами, оставил только узкий проход и начал по одеялу хлопать.       Стало темно, потом стены заколыхались, казалось, и эта маленькая нора сейчас обрушится! Лисенок юркнул в спасительную дыру, и тут же был схвачен прочными резиновыми перчатками. Глаза заболели от яркого света, и он, успев только пискнуть, брякнулся в траву, трухнулся и полетел в луг. Уже под покровом высоких трав страх потихоньку отступил, стало даже немного обидно, как его грубо выставили.       Так и ночь прошла. А на завтра маленькое человеческое существо, видно, ребенок, оставило под горой кусочек съестного. Вечером кусочка не стало. И на следующий день так же. Все-таки здесь, у норы этих существ, было не так страшно, как в глухом лесу. Еду выносили по два раза в день, утром и вечером. И всегда ребенок посвистывал кратко и звал: “Эй, Бурелом!”       Бурелом же перебрался под гору. Вернее, он рассмотрел, что гора - не гора, а такое себе гнездо. Птицы вили свои гнезда из веточек, а эти вот из целых деревьев. Даже крышу сделали. Как все это им удалось?       Ребенок, ныне “хозяйка”, всегда ласково говорила с ним и подмечала большие нелепые лапы, “нелисьи”, если заставала за едой. Утренняя пайка была лисенку, как сонник, а вечерняя, как завтрак, по пробуждению. Так и стали жить.       Хорошо летом! Лапы у Бурелома и правда были большие, только чаще он об себя сам спотыкался, скача за колоском в руках хозяйки. Зато скоро научился прыгать на её окно, когда там была поставлена миска с чем-нибудь особенно лакомым. Дни тянулись за днями, лисенок уже почти не вспоминал места, где осталась его первая нора. Он окреп, вытянулся, грудка узкая, нос длинный, щеки пушные, а лапы большие. Вечерами носился по лугу, ловил майских жуков, разнюхал каждый сантиметр во дворе. Посапывал спокойно под ступеньками у входа. Хозяйка сидела там вечерами, иногда как бы случайно роняя кусочек бутерброда на траву. В дом она его тоже водила, но редко и тайно. Бурелому там не очень нравилось. Сплошные высокие стены, по которым нельзя вскарабкаться, наводили тревогу. Своей новой хозяйке он почти доверял. Теперь у него был дом, конуренка у стены. В ней слабо пахло смутно-знакомым, не то человечьим, не то лисоватым. Нужно было обязательно проделать запасной ход из конуры под дом. Жизнь наконец была всласть, не уж-то так бывает? А почему бы и нет? Если эти существа так живут, ему тоже можно. Даже хозяин дома, разводя костёр прохладными вечерами, подкидывал ароматный кусочек. Было раз, лисенок хватил горячее мясцо прямо с жарки. Это был скандал! Целую неделю потом обходил хозяина дома стороной. Да, он был только хозяином дома, но не Буреломовым. Свою хозяйку лис знал. Одно беспокоило: ночами снилось странное что-то, страшное, нескончаемое. Но снилось совсем редко, и со временем забывалось.       Случилось как-то, в доме появился гость. В его доме, в самом дворе. Он был похож на оленёнка, но белый и очень приставучий. Хорошо, когда тишина! Этот же носился вдоль забора и так и норовил боднуть всё, что попадётся на пути. Зачем его притащили? Ладно, хозяйское дело, но ведь рогатый покушался на жилище лиса: заскакивал на конуру и стучал копытами. Шипение и рычание его не пугало, а тонкие увертливые ноги никак не удавалось куснуть. Дошло до того, что нахал помешал Бурелому обедать, с разбега опрокинув корытце с водой и его заодно. Так дело не пойдёт, нужно достучаться до людей. Идея не заставила себя ждать. При первой возможности Бурелом в наглую подошел к рогатому за питьём и залез в его корыто прямо с лапами. Срывая связки, блеющий забияка погнал лиса по двору. Тот — прыг на сарай, и рога с размаху врезались в стену. Пока не прибежал хозяин дома, он так и ходил, пошатываясь, с листом фанеры над головой, а лисенок покатывался со смеху. С тех пор рогатого держали на привязи, и Бурелом, проходя мимо, всегда падал на спину и дразнился, так он укротил своего первого врага и обрел в доме покой.       

***

      Летят паутинки. Бурелом, устало моргая, наблюдал, как тень от дома мучительно долго заволакивает его большие лапы. Кончик уха свисал прямо к носу. “Зее-ее”, — муха жужжит. Душно. Топает кто-то к сараю. День проходит. Проходит следующий. Привычно лис завтракал, ужинал. В луг ходил, как будто не мог вспомнить и тревожился, сам не зная чего. Сон стал беспокойный.       Рогатый убежал. Поутру об угол веревку натер — и в лес. Хозяин пошел за ним, вернулся и вздохнул: “Всё, съедят”. Хозяйка жалеет беглеца. Гладит своего любимца по рыжему загривку и все приговаривает. Он на её юбке лежит, а сам меж дубов смотрит, точно вслед рогатому.       Прогулки в лес стали длиннее, хотя поначалу он там и носа не показывал. Удавалось даже раз-другой мышку выловить. Не съесть, так, позабавиться. Большими лапами можно хорошенько с прыжка оглушить полевку, а потом знай своё дело. Правда, из-за этих же лап намного больше стараний нужно, чтобы подкрасться и листьями не шуршать.       Завалявшийся ужин ждал лисенка под солнцем и иногда подтухал, а вечерний завтрак ночью разворовывали ежи. Ничего, хозяйка любила выходить с колоском, а Бурелом вился вокруг её ног-осинок, вставал на задние лапы за своим кусочком.       В лесу тишина другая, заводная. Ведь если слишком тихо, значит жди беды. Откуда мог знать об этом Бурелом, и всё же знание было в его крови, а выражалось в чувстве. Видел из-под дерева, как птица в осиное гнездо залезает. Осы мечутся, мечутся, не могут жесткие перья проткнуть, а птица давит их, соты достает и выклевывает.       Перед сном хозяйка видела, как лисенок под окном лежал и смотрел на луг. В медном свете луг лоснился, когда по нему прокатывал ветер, и вместе с тем лоснилась буревшая шерсть лисенка.       А утром Бурелома не стало. Его не дождались и к ночи, и к следующей. Хозяйка звала его, ходила в лес — да куда там.