Подтаёжный сказ

      “Ни черта не поймешь, что он о себе думает? Щенок этот прикормленный домашний, ещё бы ему всё угодило! Неблагодарный. Все было как было, терпел он! Чего терпел-то? — Ветер резко менял направление и рвал по бокам против шерсти, — Ушел бы сразу, коли жизнь дорога или гордость. А то всё выделывался, что-то пытался там, мямлил, бестолочь, — морда исказилась от судороги, — если недоволен, надо сразу говорить и сваливать поскорей, дубина!” — остановилась. Поджала хвост. В пустоте хрястнула ветка, волчица дернулась. “Дубина” — повторила вслух, оскалилась и рванула себя за плечо. Она уходила от солнца, а навстречу пеленой опускались кучные безразмерные облака.       Из травы выпорхнул жаворонок. Бурелом плёлся через тесные заросли полыни. Жуки исчезли, лес замер, его влага больше не спасала от духоты. С грустью лисенок наблюдал, как слоящиеся тучи заволакивали Большую Медведицу, которая едва-едва проявилась над долиной. С противной стороны горизонт рыжий, как спину выкативший зверь, стыдливо землился и косо посматривал на звезды пунцовым глазом.       Будто в тисках между небесными светилами становилось еще душнее, тяжелее ложилась дорога. Куда она вела? Что ж, главное — подальше отсюда. Может, если пойти по реке, удастся найти… хоть что-нибудь? Такие же бесцельные скитания отдавались в памяти гнетущими всполохами. Бурелом отворачивался от этих мыслей, но заклятый сон пророчил тревогу. Зачем, зачем всё… Лисенок так и застыл с поднятой лапой, на спуске в перелесье. Сквозь туман доносилось гортанное хищническое ворчание. Немедля, Бурелом приник к земле и залепетал ушами: точно впереди, в самой низине шелестит трава под чьими-то тяжелыми лапами. Низкий гомон слышится то чуть слева, то прямо над головой. Дальше лап своих ничего не разглядеть, заросли растворяются в пустоте. Стук сердца заглушает гомон… волчий гомон!       "Завизжу! – и завизжал бы, если б душа в пятки не ушла. Это не сон, а явь – Мама, мамочка", – Бурелом всё ждал, что из тумана выбежит лисица. Как во сне. И теперь он точно уверился, кто она.       Но никто не выбежал. Шумы расползались вязко, и спустя несколько осторожных вздохов лисенок смог расслышать говор:       — Если сёдни не доищемся, придется на Кобылью межу поворачивать.       — Чё, уже и один поход без жратвы выдержать не можешь?       — Дубина, если ливанет к восходу, ты представь, сколько нам еще вокруг берлог здесь ползать!       — Так, подошли все сюда – этот голос заставил когти сильнее впиться в почву, – Одного не понимаю, чего она в Медвежий край ломанулась? Насквозь что-ли надеется пробежать? Чистая смерть.       – Одна? Хм – этот знакомый вкрадчивый тон зазвучал словно из-за спины, на уме сразу возник образ волка “с лосиным черепом”       – Все еще думаешь, что они в связке с тем…?       – Уверен. Узконосый либо четко знает, куда вести, либо он решил убиться за компанию.       – Если это так тебя волнует, ради леса, как только поймаем, жалую тебе его на закуску – тот только хмыкнул в ответ – Всем вольно, быть на позициях по второму кличу.       – Упускаешь из виду важные обстоятельства. Или не в полную силу работаешь. Могу понять, не очень-то полезно нам быть при положительном исходе дела…       – Я приказы выполняю, Зычный, и тебе бы, между прочим, следовало.       – Послушал бы я тебя, дружище, если шанс улизнуть… Впрочем, поспешу исполнить служебный долг.       – Разведка вернется, там и посмотрим.        В самый последний момент Бурелом заметил копошение под боком, и жаворонок шумно взвился к небу. Все замолчали. В пролеске воцарилась тишина. Лисёнок опомнился: сердце сквозь грудь тарабанило по земле, собственное дыхание казалось подобно урагану. Вот сквозь туман уже крадутся, за ним идут, вот-вот закачаются стебли. Бежать, бежать!       

***

             Цветы и озерные травы поникли. На склоне стоял слабый дух паленого. В отдалении эхом раздавался ритмичный стук. Обезображенные болью лапы подминали мелкую поросль: кислица уже сложила листья. За что и поплатилась: волчица обкусала, оборвала зубами нежные стебельки, которые смиренно принимали свою участь. Опустилась животом на мерзлую землю, поджала под себя лапы и хвост. С каждым ударом сердце разгоняло боль по всему телу до самых кончиков пальцев. Волчица схватилась зубами за ненавистную пясть, в тиски! Тут же, не давая себе сомкнуть челюсти, вскочила, брыкнулась в припадке, обернулась на лес. С мольбой окинула беззвучные кроны. Среди них луна еле-еле просвечивала сквозь дымку, взывала к лепету листвы. Листва мерно покачивалась, будто дышала или кивала в знак одобрения. Волчица всматривалась, вскинув брови. Развернулась опять. Застыла на секунду. Встрепенулась, взбежала на склон. Пригладила шерсть, вслушиваясь в тонкую струйку ветерка. Вдруг, не веря собственному носу, внюхалась усерднее, уши заходили вдоль макушки. Глаза забегали. Он!        Пробежала чуть вперёд и замерла. Втянула запах вдумчиво. Испуганно. Окоченела. Не может быть… попятилась и покатилась кубарем вниз через кислицу, осталась на песке у самой воды. Из дали, из самой дали зазвенел до ужаса знакомый клич. Тяжкий, глубокий, зычный, а за ним подтянулись и другие голоса, слились в многоликий вой. Погоня, они вышли на горячий след.       И заметалась волчица в панике. Гибель. Погибель пришла, всё, смерть! Ему и ей, ей и ему, не та смерть, которой погибают в схватке или на охоте от могучих волевых копыт, а жуткая, медленная, степенная. Вой ближе. Нельзя допустить возвращения, назад дороги нет, они на след напали, настигли, убили, сволочи! Ближе гулкий вой. Морды крысиные, настигли. Нет больше его, нет этих смехотворных… Волчица представила, как неуклюжие бурые лапы дергаются, трещат под весом одного из сородичей, вытягиваются, коченеют, а яркий лисий глаз затухает, подрагивая ресницами, тускнеет, пока над развороченным животом идет грызня за добычу. “Живьём” — как приговор всплыл из памяти мягкий юношеский голосок, и у волчицы в голове закружилось, подступила тошнота. Нет, только насмерть, насмерть, насмерть биться, теперь уже нет назад дороги. Развернулась – эхо стука, не дятлового, не звериного – страшного донеслось. Ступила шаг сюда – захлюпала озерная гладь. Нет дороги ей больше, нет жизни. На озере закрыты кувшинки. Она отпрянула к склону, начала вгрызаться в землю у подножья холма. До одури выла, кромсала комья дёрна, оббила клыки о корни. Не дастся она живой, им не дастся, отомстить и… И умереть. Забилась в щель, пока не перестала видеть свет и вовсе. Зарылась в последнее своё пристанище. Песок на шкуре обмок от пота и слипся. Как кровь липка, не уйдёшь от неё никуда. Настигла. Не убежать. Зажмурилась.              Занялись трелями рыжие зяблики. Вой смолк было, через время снова взыграл. Волчица уже не знала сама, жива ли она, мертва. Но не смела пошевелиться, боялась. Вблизи послышался топот. У просвета в земле кто-то завозился. Распахнула глаза волчица, не веря носу. Гладенькая узкая морда заглянула в нору. Зелены глаза блестят. На них в ответ из глухой темени смотрят два одуванчика. Тоже вытаращены. Сколько они промедлили, внимая каждому вдоху, никто из них не знал. Вой усилился и вывел Бурелома из ступора.       — Идем, бежим, ты что сидишь, лютая? — Лютая потупила взор. Бурелом хватанул её за плечо — бежим, говорю! Они с севера, вот-вот нагрянут, надо уходить и быстро — Волчица затрясла головой. И вся затряслась, раскрыла пасть, не имея силы говорить. Бурелом с языка снял немой вопрос — Я как увидел, что они в поле собираются, за тобой рванул, хотел сказать. Потом уже слышу, загудели.       Вой совсем близко, в лесу слышится.       — Ты что, деру надо было давать к реке! Чего не убежал-то? Эх! — болезненно протянула волчица. В ответ с веселостью раздался печальный вздох:       — Да у тебя отнорка нет — Бур забрался в нору и улыбнулся. Хотел развернуться, но потолок у входа обрушился, земля засыпала свет. Волчица лежала недвижно, виновато жалась к стенке, совсем как щенок недели от роду. И от знакомой картины забылись в миг крики загонщиков. Быстро лисёнок стряхнул наваждение вместе с песком и перешагнул через волчицу.       Нужен отнорок. Хоть какой-то запас. Что, один раз выбрался, выберусь ещё раз! — Потеснись! — волчица отползла, насколько это было возможно. Все равно они были почти вплотную. Она видела, как летят комья из под лап лиса, живых лап, как сосредоточена его морда, как дрожит кончик его хвоста от каждого гребка. Сначала земля не поддавалась, песок всё время сыпался сверху, хороня все усилия лисенка. Потом он приноровился, копнул там, тут, и, радостно поведя носом, словно встретив старого знакомого, заработал, будто всю жизнь учился этому ремеслу. В темноте норы звук оседал на стенах. Чем сильнее гудела погоня, тем ритмичнее мелькали усердные когти. Бур скрывался всё глубже в недра холма, рыл и рыл бы ещё вечность. Пусть это последние мгновения, когда можно видеть эти громоздкие “нелисьи” лапы, пришедшиеся здесь как нельзя кстати. Волчица укрылась хвостом. Пусть это последние сиплые вздохи, которые ей доведётся слышать. Но живой нельзя отдаваться. И живьём отдавать. Так спокойно стало в этом крохотном мирке. И Бурелом слушал, чувствовал шум воли, свободы, леса наверху, поднимая за редкой передышкой безмятежный взгляд, от которого хотелось распрямиться, понестись по лугу гордой рысью! И всё же неведомая сила заставляла волчицу отводить глаза. В очередной раз выхватив на себе взор, она что-то заговорила: “Знаешь, гм.. Я… Тьфу” — Она встала, насколько позволял потолок, хотела дернуть за хвост, но осеклась, сунулась в прорытый ход, боком приплющив друга к стене, встала на его место и начала черпать землю, как заведённая, не хуже любой лисы. Бурелом отвернул улыбчивую морду от фонтана грязи. Как будто и не было жуткого воя, не надвигался последний час.       От тяжелой пыли болела голова. В отнорке сырость почти сменилась песком, когда сверху задребезжал холм от лавины топота.       Загривки у щенков встали дыбом, но паники не было. Оба уставились на вход, прижавшись друг к другу. Вой смолк.