Ты не сможешь забыть

      Темный, сырой и холодный подвал. Тёмная, сырая и холодная камера в которой сидела Женевьева на грязном полу, прижав колени к груди. Шёл уже примерно второй час, как её сюда привёл Никлаус. Он, ничего не говоря, просто запихнул её в камеру и ушёл, заперев за собой дверь. Сейчас Женевьеве было как никогда страшно. Она словно находилась на страшном суде и смиренно ждала своего приговора, хотя он, как ей казалось, был уже и так понятен. Женевьеву терзали множество чувств одновременно и каждое из них боролось с другим. Вина за смерть Мэри, которую она убедила помочь, наплевав на всё. Но ведь женщина сама и так прекрасно знала возможные последствия и добровольно пошла на это... Ведь так? Страх за свою жизнь... Ох, с этим чувством она уже привыкла проводить всё своё время с тех самых пор, как переступила порог этого дома. Боязнь решений Никлауса... Что он сделает? Просто убьёт? Нет... Это было бы слишком милосердно и просто для него. Будет пытать? Возможно. А как тогда всё это пройдёт? Она будет молить о пощаде, изнывая от боли, а он, как лучший из палачей будет наслаждаться её страданиями? Никлаус не только обычный вампир, но и энергетический, как уже успела понять девушка. Он словно питается твоими эмоциями, когда ты зол или страдаешь. Но одному ему это лишь придаёт сил. Женевьева сейчас хотела лишь одного – она хотела, чтобы эта боль, эти страдания просто прекратились в один миг. Она просто хотела сейчас оказаться в своём доме и понять, что всё это было лишь дурным сном, но её желаниям было не суждено сбыться. Они разбились о холодную, каменную стену этой камеры и разлетелись на мелкие осколки, которые уже не собрать воедино. В полнейшей тишине девушка услышала приближающиеся шаги. Она медленно встала с пола и стала прислушиваться, затаив дыхание. — Как же сильно бьётся твоё сердце. – усмехнулся Никлаус, открывая дверь камеры и заходя во внутрь. — Знаешь... Такой контраст тишины и быстрое биение сердца, как у напуганной лани. — И каков же мой приговор? – проигнорировав слова первородного, спросила девушка, уже пытаясь предугадать, какой из её надуманных вариантов окажется верным. — Ты можешь вернуться в свою комнату. – сложив руки за спиной, ответил Майклсон. Брови девушки взметнулись вверх, а рот чуть приоткрылся в немом вопросе. — Что? – Монро запнулась. — Но как? Ты ведь... — Должен пытать тебя? Убить? – стал угадывать вампир. — Конечно, это звучит заманчиво и мне бы стоило именно так тебя наказать, но у меня другой способ. Более действенный. Женевьева нахмурилась, не понимая, к чему клонит мужчина. Почему так легко отпускает её? В чём же подвох. — Понимаешь ли...– улыбнувшись от потерянного вида девушки, начал говорить Никлаус. — За всё время твоего прибывания здесь, я успел понять и подметить одну очень важную вещь! — И какую же? – поинтересовалась девушка. — Твоим самым большим страхом, самым большим наказанием является жизнь подле меня. Жить в прекрасном доме со всеми удобствами, но не иметь никакой свободы. – Майклсон подходил всё ближе к Женевьеве. — Каждый день смотреть мне в глаза и видеть убийцу своих родителей, видеть того, кто в один миг разрушил твою жизнь. Жить, не зная, доживёшь ли ты до завтра и понимать, что ты пленница, которой никто и никогда не сможет помочь. Быть марионеткой в моих руках. Не этого ли ты боишься больше всего? Не так ли? Женевьева молчала. Она лишь поджала губы, отводя взгляд куда-то в сторону, но Никлаусу и не нужно было её слов. Он и так всё понял. Чтобы заставить её страдать, ему даже практически не приходилось напрягаться и пачкать руки в крови. — Теперь ты можешь идти, но знай одно! Если ты ещё раз попробуешь сбежать, то я не буду так милосерден. Я не дам тебе умереть от моих рук, но ты познаешь ещё более страшные страдания, уж я тебе это обещаю. Майклсон показал рукой на дверь, как бы намекая, чтобы девушка уходила, что она и сделала. Никлаус не стал снова приставлять к дверям комнаты девушки своих вампиров. Он знал, что она не сбежит. Это было для неё хорошим уроком. Она слишком слаба, у неё мягкий характер и она не приспособлена к таким ситуациям, что уже и так говорило само за себя. У неё просто не хватит сил на то, чтобы снова выкинуть что-нибудь такое. Женевьева наконец вернулась в свою комнату. Первым делом девушка умылась, а после переоделась. На большее сил у неё уже не было. Слишком много стресса за последние сутки. Девушка достала свой дневник и села за стол. Взяв перо и макнув его кончик в чернила, Женевьева начала писать. Кажется, что пришло время сделать самый отчаянный шаг. Я пыталась противиться этому, пыталась не думать, но обстоятельства не оставляют мне выбора. Я не могу жить так. Это самая худшая из пыток. Я боюсь спать, боюсь снова сделать лишний шаг, сказать что-то не то. Я не хочу больше жить в страхе и пугаться каждой тени. Я чётко для себя всё решила. Остаётся только выждать момент. Дописав последнюю строчку, Женевьева дождалась, пока чернила полностью высохнут на бумаге, а после закрыла дневник, но она его не спрятала, нет... Она взяла его, встала из-за стола и подошла к горящему камину, в котором приятно потрескивали дрова. Женевьева в последний раз взглянула на дневник, а после бросила его в огонь. Никто не должен его найти. Писать больше нечего. Этот дневник страданий больше ей не понадобится. Женевьеве стало скучно. Ей уже было так плевать на всё, что она просто решила пойти в мастерскую Майклсона, чтобы порисовать. К её счастью, вампира в мастерской не оказалось, так что она могла побыть с творчеством наедине. Девушка ходила мимо картин Майклсона, осматривая их, но взгляд её зацепился за одну. Эта картина была под плотной тканью и Монро стало интересно, что же там изображено. Медленно подойдя к картине, Женевьева сняла ткань и обомлела. С холста на неё смотрела она сама. Никлаус нарисовал её. Здесь она выглядела немного задумчивой, но такой красивой. Она узнала этот момент. Они с Никлаусом тогда прогуливались по саду. Девушка была очень удивлена тому, что первородный вдруг решил написать её портрет. А может он всех своих жертв на холстах изображает? Кто же его знает... Но даже несмотря на эти домыслы, на губах Женевьевы впервые за долгое время появилась улыбка. Лёгкая улыбка... Но чего же стоило её появление! — Понравилось? – голос Никлауса за спиной заставил Женевьеву вздрогнуть и резко обернуться. — Да... Очень красиво. – робко ответила девушка. — Ты удивлена, что я написал твой портрет. Почему? – становясь с правой стороны от девушки, поинтересовался Майклсон. — Я сомневаюсь, что каждый похититель пишет портреты своих жертв. – уже более уверенно ответила Женевьева, заставив первородного усмехнуться. — Может я и не такой жестокий и страшный? – подметил он, уловив мимолётно брошенный на него взгляд Женевьевы. — Именно такой. – резко сказала Монро, заставив первородного нахмуриться. — Ты можешь сколько угодно писать портреты или дарить подарки, а может и просто закидывать комплиментами, но я вижу то, что вижу. Вижу то, что ты показываешь. Ты хочешь, чтобы тебя боялись и делаешь всё для этого. О каком хорошем отношении тогда может вообще идти речь? Никлаус поджал губы, стараясь снова не повести себя агрессивно по отношению к девушке. В глубине души он конечно понимал, что её ненависть и презрение вполне оправдано, но всё же ему было обидно от этого, как бы странно это не звучало. — Зачем ты пришла в мастерскую? – решил перевести тему он. — Хотела порисовать, но загадочный холст под тканью привлёк моё внимание. – пожала плечами девушка. — Тогда позволь мне предоставить для тебя всё нужное. – немного даже радостная улыбка появилась на губах вампира. — Ты всегда можешь здесь проводить своё время. — Приму к сведению. – с ухмылкой ответила Женевьева, беря в руки краски и кисти, которые дал ей Никлаус, а после указал на чистый холст. Женевьева подошла к холсту и набрав на кисть нужную краску, принялась рисовать. — Спасибо за помощь, но тебе не обязательно наблюдать. – проговорила девушка, чувствуя, как Клаус наблюдает за ней позади. — Выгоняешь меня из собственной мастерской? – усмехнулся Никлаус, удивлённо прикладывая руку к сердцу. — Не люблю, когда за мной наблюдают со стороны. Мне некомфортно. – ответила Монро. — Хорошо, как пожелаешь. – ответил Майклсон, кивнув головой, а после покинул мастерскую, напоследок с улыбкой осмотрев девушку. Женевьева не выходила из мастерской около трёх часов. Она пыталась создать что-то особенное на холсте, хоть и маленький опыт в рисовании подводил. Девушка нанесла последние штрихи и сделала пару шагов назад, оценивая свою картину. На холсте было изображено полнолуние. Красивая луна на тёмном небе, покрытом редкими звёздами. — Твои таланты приятно удивляют. – и снова Никлаус появляется из неоткуда. — Нравится полнолуние? — Да. – утвердительно закивала головой Женевьева. — Это время особенное для меня. Волшебное даже. — Я с тобой соглашусь. – Никлаус был доволен тем, как девушка быстро учится рисовать. Женевьева облизал губы, а после повернулась лицом к Майклсону. — Я хочу тебя кое о чём попросить. – начала она издалека. — О чём же? – брови вампира взметнулись вверх. — Я бы хотела выйди за пределы дома. Хочу прогуляться по городу. — Нет. – резко ответил Никлаус. — Ты не покинешь пределы дома. Твой максимум – это прогулка по саду. Не больше. — Почему!? – возмутилась Женевьева. — Сколько уже можно меня уничтожать? Никлаус рыкнул и прижал девушку к стене на вампирской скорости. Его глаза обрели красный цвет, под ними пробежали венки, выступили клыки. Женевьева испуганно затаила дыхание, мечтая сейчас просто раствориться в воздухе. — Ты пыталась сбежать и смеешь ставить мне условия и упрекать меня!? – прорычал Майклсон. — Не забывайся! Ты здесь никто. Так что, не смей так больше делать, иначе я верну тебя в подвальную камеру, где ты будешь жить до конца своих дней! Женевьева резко сменила выражение лица с напуганного до спокойного, а взгляд стальной. Никлаус, заметив это, немного нахмурился. — Как же быстро ты меняешься. Сначала весь такой хороший, а потом снова унижения! – проговорила девушка. — Ты никогда, слышишь? Никогда не получишь моего прощения и уважения! Услышав эти слова, Майклсон резко впился в шею девушки своими клыками, вызывая у той пронзительный крик боли. Спустя примерно секунд тридцать, он оторвался от неё шеи, продолжая лишь держать за плечи. У Женевьевы выступили слёзы от боли, а сердце снова сжалось от вида Никлауса, чей рот и подбородок сейчас были в её крови. — Пошла вон отсюда! – тихо, но с угрозой проговорил Никлаус, отпуская девушку. Женевьева, прижав одной рукой окровавленную шею, быстрым шагом вышла из мастерской, забегая в свою комнату. Девушка промыла рану, а после приложила кусок белой ткани, чтобы кровь впитывалась в неё, пока не прекратит течь. Она прекрасно знала переменчивое настроение Никлауса и его безумство, но почему-то раз за разом перечила ему, а после этого страдала. Она просто раз за разом наступала на одни и те же грабли, не пытаясь понять и усвоить урок. Женевьева и не заметила, как наступила ночь. Только вот сон не приходил никак. Всё время казалось, что вот-вот в её комнату ворвётся злой Никлаус и что-нибудь с ней сделает. Только теперь она ему не предоставит такой возможности. Довольно! Сегодняшний случай окончательно подтолкнул её на то, чтобы совершить задуманное. Наступило утро Никлаус сидел за большим обеденным столом и пил кровь из бокала, пока одна из служанок перевязывала своё запястье. — Позовите Женевьеву на завтрак. – приказал Майклсон и служанка, кивнув, отправилась в комнату девушки. Спустя пять минут служанка вернулась, но Женевьевы с ней не было. — Где она? Я сказал тебе её позвать! – спросил Клаус, явно недовольный таким действиям. — Женевьева сказала, что не придёт. – тонким голоском ответила служанка. Майклсон сжал зубы, а после взял бокал и допив кровь, поставил его обратно на стол, резко вставая со стула и направляясь в сторону лестницы. В мгновение ока Никлаус оказался в комнате девушки, но на миг растерялся, не найдя её взглядом, но после он заметил её на балконе. Пройдя на балкон, Майклсон зло уставился на Женевьеву. Сейчас она была одета в белоснежное платье, её каштановые волнистые волосы немного развевал тихий ветер. Вид у неё был то ли уставший, то ли болезненный, вампир не понимал. — И как мне это понимать? – сложив руки за спиной, спросил Клаус. — Тебе вчерашнего было мало!? — Я не хочу больше так жить. – проигнорировав вопрос Майклсона, проговорила Женевьева. — Ты забрал у меня всё. У меня ничего не осталось, даже свободы. — С чего вдруг такие пламенные речи? – поинтересовался вампир. — По-моему, мы всё давно обсудили. — Ты никогда не чувствовал вину за то, что делаешь? Не чувствуешь вину, когда ломаешь судьбы? – Женевьева закашлялась, а после продолжила говорить, еле стоя на ногах, отчего Никлаус даже немного напрягся. — Я много раз думала над тем, чтобы тебя простить, но каждый раз ты, твои действия и твои слова убеждали меня этого не делать. А я была готова... – девушка начала очень тяжело дышать и упала бы на мраморный пол, если бы Никлаус не успел её вовремя подхватить на руки. — Ты мог бы всё предотвратить, но ты не стал. А я лишь просто хотела жить. — Что с тобой? – в глазах первородного читалась небольшая паника, которую он старался не показывать. — Помнишь, ты как-то сказал мне: "Со временем боль пройдёт, ты забудешь". Время прошло, правда... И очень много. Только я не смогла забыть. Будь уверен, ты тоже не сможешь. – проговорив эти слова, Женевьева закрыла глаза и уснула вечным сном, а из её руки выпал маленький бутылёк из под яда. — Что ты наделала!? – отчаянно прокричал Никлаус. — Женевьева...! Новый Орлеан, 2013 год. — Никлаус! – на пороге комнаты гибрида появился Элайджа. — Там привезли какие-то старые вещи из нашего поместья в Англии. — Скажи, чтоб занесли сюда. Я сам посмотрю. – стоя спиной к брату с бокалом виски в руках, и смотря на горящие дрова в камине, ответил гибрид. Элайджа кивнул и исчез так же быстро, как и появился, а через пять минут грузчик занёс в комнату гибрида небольшую коробку. — Поставь здесь и уходи. – кивнув на свободный угол в комнате, сказал Майклсон. Рабочий оставил коробку и молча ушёл. Клаус залпом допил алкоголь и, поставив уже пустой бокал на стол, подошёл к коробке, открывая её и заглядывая внутрь. Там были мелкие старинные вещи, какие-то рубахи 16 века, уже больше похожие на тряпки, но внимание первородного привлекло кое-что другое. Клаус достал из коробки тёмно-зелёное платье. Как только он увидел его, то в голове бурей пронеслись воспоминания того времени. Видимо рабочие не смотрели, что берут и решили привезти всё подряд. Только вот Клаус был удивлён этому атрибуту одежды. Он думал, что все вещи Женевьевы после её смерти были сожжены. Никлаус нахмурился, но тут же оцепенел, когда услышал позади себя женский голос. — Ты же знаешь, что я ненавижу это платье. Майклсон резко развернулся, но никого не увидел. Он провёл рукой по лицу, пытаясь прийти в чувства. Видимо его будни такие изнурительные, что уже мучают галлюцинации. Клаус взял платье и подойдя к камину, бросил его в огонь. — Ты была права. – прошептал он. — Я не смог забыть...