sharp and glorious thorn

Уже приложенную силу можно остановить, лишь заблокировав или перенаправив. Проще говоря, удар должен по чему-то попасть, даже если и не по намеченной заранее цели. Шэнь Цинцю услышал эти слова, словно произнесённые собственным голосом, полным скуки и раздражения. Кого он обучал, кто никак не мог усвоить урок? Острая боль пронзила голову, и он осознал — если он сам когда-то и знал об этом, то не помнил до этого момента. Он вышел из бамбуковых зарослей нежданным гостем. Ученики, окружавшие Ло Бинхэ, немедленно повернулись к нему и замерли. Но главный зачинщик уже с силой замахнулся на Ло Бинхэ, чтобы наказать. Когда Шэнь Цинцю внезапно вмешался, зачинщик обернулся к нему. Так что заготовленный удар в итоге пришёлся не по Ло Бинхэ, а по Шэнь Цинцю. Палка прошлась по лицу и обожгла щёку. Кожу рассекла красная полоса. — Мин Фань! — вскрикнул один из учеников. Остальные ошеломлённо переводили взгляды с наставника на своего лидера и обратно. Шэнь Цинцю видел всё словно со стороны. Сцена казалась очень знакомой даже для лишенного воспоминаний разума. Поднятая рука. Жгучая боль. Запах крови. Стыд за то, что его избили. Злость на то, что не мог защитить себя. Ощущение беспомощности из-за того, что не способен ударить в ответ. Снова злость, потому что он никак не сможет это изменить. Злость — горячая, кипучая — огнём разливающаяся по венам. Злость, смертоносно остро заточенная болью и отчаянием. Злость, вымещаемая тем же способом, при помощи которого и зародилась. Шэнь Цинцю поднял руку. Одним небрежным, изящным жестом он ударил Мин Фаня по лицу, заставив пошатнуться. Мальчик упал, приземлившись на руки, и поморщился от боли. Шэнь Цинцю наблюдал за происходящим, ожидая, пока вскипевшая внутри злость, найдя выход, наконец утихнет. Он вдруг задумался. Он разозлился на своего ученика за то, что тот ударил ребёнка. Он злился на себя за то, что его избивали. И поэтому, чтобы выместить свою злость, он ударил кого-то другого? Другого ребёнка? Какая от этого могла быть польза? — Шифу, — заикаясь, произнёс Мин Фань и стыдливо склонил голову. Он даже не попытался подняться на ноги, лишь наклонился вперёд, почти распростёршись по земле. — Шифу, приношу свои извинения. Этот ученик никогда бы… по своей воле… не ударил наставника… У этого ученика никогда… и мысли бы не возникло… Шифу, простите этого ученика. Он этого не заслуживает, но… — Тихо, — с ледяным спокойствием произнёс Шэнь Цинцю. Как ему думать под нескончаемое бормотание ученика? Мин Фань не только умолк, но и застыл, словно статуя. Прочие окружавшие их ученики тоже стояли, боясь пошевелиться. Ло Бинхэ так и замер, съёжившись на земле. Но глаза его, тёмные и блестящие, подсматривали сквозь пальцы. Он внимательно за всем наблюдал. Они все наблюдали за ним, ожидая, что же будет дальше. Шэнь Цинцю полностью контролировал ситуацию. Если бы он приказал избить Ло Бинхэ, они так и поступили бы. Если бы он сказал им обратить свой гнев против Мин Фаня, они послушались бы. Он мог, не пошевелив и пальцем, причинить боль одному из них или обоим сразу, заставить их почувствовать себя ничтожествами. На мгновение опьяняющее ощущение могущества прокатилось по его венам. Затем оно свернулось кипящим клубком в животе, и Шэнь Цинцю едва не стошнило. Юэ Цинъюань и Му Цинфан, казалось, боялись за него. Но эти ученики явно испытывали страх перед ним. В этом не было никаких сомнений. Кем бы ни был Шэнь Цинцю до того, как очнулся, — внезапно ему расхотелось об этом знать. Дети всё ещё выжидающе смотрели на него. Губы Шэнь Цинцю искривились гримасой отвращения, нетерпения и раздражения. — У вас наверняка полно дел, — ровно произнёс он, не зная, какие эмоции прорвутся наружу, если он только позволит. — Надеюсь, в следующий раз вы хорошенько подумаете, прежде чем примерять на себя роль наставника. Ученики уловили намёк, что им пора удалиться, быстренько поклонились Шэнь Цинцю и бросились по тропинке прочь. Двое из них помогли Мин Фаню встать, и вскоре все они скрылись из виду, оставив Ло Бинхэ наедине с учителем. Мальчик сидел, по-прежнему сжавшись в позе зародыша, но уже не прятался. Его взгляд был скорее любопытным, чем испуганным. Шэнь Цинцю опять скривился. — Ты. Иди за мной.

***

Ло Бинхэ был деталью мозаики, не вписывавшейся в сложившийся у Шэнь Цинцю смутный образ пика Цинцзин. Ох, да, он был одет в бело-зелёное. Он повязывал пояс на манер Нин Инъин, Мин Фаня и прочих учеников. Он даже уважение выражал так же — склонившись в пояс и сложив руки перед собой. Но он отличался от других. Нин Инъин напоминала изящный звенящий колокольчик, Мин Фань обладал утончённостью бамбукового стебля. В Ло Бинхэ не было ни изящества, ни утончённости. Он напоминал сгусток бурлящей энергии, неспособный усидеть на месте. Тёмные волосы непослушными волнами обрамляли его лицо, щёки были ещё по-детски пухлые. Несмотря на юный вид, он имел проницательный взгляд, а в выражении его лица было что-то неправильное. — Сиди спокойно, Ло Бинхэ, — приказал Шэнь Цинцю в третий раз. Ло Бинхэ сидел на стуле в бамбуковой хижине. Шэнь Цинцю раздобыл в найденном лекарском коробе перевязочную мягкую ткань и пытался оценить нанесённый ущерб, поворачивая лицо Ло Бинхэ туда-сюда за подбородок. Внезапно Ло Бинхэ замер. — …Шицзунь? — Что? — безразлично отозвался Шэнь Цинцю. — Шицзунь назвал этого ученика по имени, — тихо и благоговейно сказал Ло Бинхэ. — И? — Как ещё его звать-то? — Шицзунь никогда не звал меня по имени, — так же тихо продолжил Ло Бинхэ. — И как же я тебя называл, Ло Бинхэ? — Он чисто из вредности снова позвал его по имени — только чтобы Ло Бинхэ снова застыл. Это принесло Шэнь Цинцю некое удовлетворение. Пусть хоть раз кто-то другой побудет застигнутым врасплох. — Шицзунь хочет, чтобы я… повторил? — Ло Бинхэ испуганно поджал губы. — Часто ли я задаю вопросы, не ожидая ответа? — едко спросил Шэнь Цинцю. Ну в самом деле, хоть кто-то на этом пике способен просто ответить ему на заданный вопрос? Ло Бинхэ что-то пробормотал себе под нос. — Ответ, который я не могу расслышать, не считается, — предупреждающе сказал Шэнь Цинцю. Ло Бинхэ приподнял подбородок, всё ещё крепко зажатый между пальцами Шэнь Цинцю. Сверкнув тёмными глазами, он повторил: — Маленькое чудовище. Ублюдок. Грязнокровка. Отброс. Поутихшая было тошнота вернулась. Живот скрутило так сильно, что, казалось, внутренности готовы были покинуть его тело. Ло Бинхэ продолжал зачитывать список оскорблений и насмешек. Только когда Шэнь Цинцю невольно сильнее сжал его подбородок, он, наконец, остановился, поморщившись. В напряжённой тишине Шэнь Цинцю нанёс лечебную мазь на израненные щёки и кулаки Ло Бинхэ. Самые серьёзные раны он обернул чистыми бинтами. В его действиях не было нежности, лишь необыкновенная выверенность движений, которая проявилась, когда он отключил голову и полностью положился на память тела. — Этому наставнику стыдно перед учеником, с которым, похоже, так плохо обращались, — сказал он, хотя Ло Бинхэ не осмеливался просить каких-либо объяснений. Он вытащил из лекарского короба бутылёк с лекарством и моток перевязочной ткани. — Ло Бинхэ сможет в дальнейшем сам позаботиться о своих ранах? Разумеется, оба они понимали, что после недавно устроенного Шэнь Цинцю представления ни один ученик больше не осмелится избивать Ло Бинхэ. Но оба промолчали об этом. Ло Бинхэ взял бутылёк и перевязочную ткань, крепко обхватив своими маленькими ручками. — Да, шицзунь. Спасибо, шицзунь. «Ну что за жалкое создание», — подумал Шэнь Цинцю. Кто же благодарит человека, допустившего избиение? Да ещё и за какую-то ерунду, которую едва можно счесть добротой? Шэнь Цинцю приподнял подбородок. — Если у самого Ло Бинхэ нет гордости, то он должен хотя бы не срамить честь своего пика. Этот наставник не потерпит иного. Он действительно хотел сказать именно это? Прокрутив собственные слова в голове, Шэнь Цинцю подумал, что они прозвучали так, будто он винил Ло Бинхэ за то, что с ним случилось. Виноват ли Ло Бинхэ в том, что другие ученики избивали его? Почему Шэнь Цинцю вообще об этом подумал? Ло Бинхэ кивнул и уважительно склонил голову. — Да, шицзунь. Разумеется, шицзунь. Шэнь Цинцю спрятал своё кислое лицо за веером. Шицзунь. Ещё одно имя, к которому нужно привыкнуть, ещё один кусочек его личности. Каким раздробленным, неполноценным человеком был этот Шэнь Цинцю. Опустив взгляд, он увидел, что Ло Бинхэ всё ещё выжидающе смотрел на него снизу вверх. А. Он забыл отпустить своего ученика. — Ты всё ещё здесь? — небрежно спросил Шэнь Цинцю. — Тогда сделай что-нибудь полезное — приготовь чай из коричневого пакетика. Шэнь Цинцю пора уже было принимать очередную порцию.

***

Когда Ло Бинхэ вернулся с чаем, Шэнь Цинцю выполнял базовые упражнения в уединённой роще за хижиной. Юэ Цинъюань и Му Цинфан рекомендовали ему начать с самых основ, чтобы поднять уровень духовных сил, прежде чем переходить к более рискованным способам излечения того, что было выжжено лихорадкой и искажением ци. Какое отношение это имело к его памяти, Шэнь Цинцю не понимал. Но был не настолько глуп, чтобы рисковать нанести себе ещё больший вред, поэтому выполнял упражнения со всем возможным прилежанием. Прямая стойка, руки вытянуты над головой, позволяя энергии земли течь по его ногам выше, по спине, и выходить через кончики пальцев. Медленные и отработанные движения были привычны телу, пусть разум и находил их чуждыми. Он дышал ритмично, пытаясь очистить мысли. Ло Бинхэ ввалился в рощицу, держа в руках поднос с чаем и сладостями. Он просто молча стоял и смотрел, вероятно, поэтому Шэнь Цинцю заметил его, только когда открыл глаза и встретился взглядом с парой ночных звёзд, разглядывавших его в ответ. Шэнь Цинцю вздрогнул, прикусив язык. Он понимал, что должен выглядеть нелепо — глава пика, выполняющий базовые упражнения по самосовершенствованию. Вне всяких сомнений, Ло Бинхэ молча над ним смеялся. Ло Бинхэ приблизился, по-прежнему крепко удерживая поднос в руках. — Шицзунь поистине великолепен, — вздохнул он, и в голосе не слышалось ни капли иронии. Это была такая тонкая насмешка или мальчик просто идиот? — Ло Бинхэ, несомненно, уже должен был освоить базовые стойки. — Он говорил не подумав — откуда ему было знать, вдруг Ло Бинхэ буквально вчера стал его учеником и ещё не успел ничему научиться. Ло Бинхэ ему не перечил. Склонив голову, он ответил: — Этот ученик глуп. Он пока не освоил ни одной стойки. Теория про идиота получила ещё одно подтверждение. Не поэтому ли другие ученики издевались над ним? Шэнь Цинцю нахмурился от одной мысли. Если это такой престижный пик, то разве наставник не должен был позаботиться о том, чтобы его ученики добились успехов? Если уж он способен выполнять стойки, опираясь лишь на мышечную память, то должен быть в состоянии дать основы своему ученику, не так ли? Он цокнул языком, раздумывая. Тёмные брови Ло Бинхэ сошлись вместе, словно он пытался собраться с духом или решиться на что-то. — Шицзунь желает выпить чай, прежде чем он остынет? Горячий или холодный, чай оставался таким же горьким, но Шэнь Цинцю всё равно рассеянно кивнул. Он сел, скрестив ноги, и жестом указал Ло Бинхэ поставить поднос и опуститься рядом. Ло Бинхэ послушался и сел, зеркально отразив его позу. Шэнь Цинцю поморщился на подражательство, взял чашку в руки и поднёс к губам. Он не сумел скрыть невольную реакцию на разлившуюся по языку уже привычную горечь. Ло Бинхэ взял тарелку с подноса и протянул наставнику. — Чай, судя по запаху, горчит, но этот ученик не осмелился туда что-либо добавлять… Возможно, это поможет? На тарелке лежали три белые булочки. Шэнь Цинцю взял одну, откусил на пробу. Булочка была сладкой и отдавала орехами и персиками, угадывалась соль. Пусть он ничего не помнил, но был готов поспорить, что это самое вкусное, что ему доводилось пробовать. Булочка была размером почти с его кулак, но он слопал её буквально за пару укусов. Ошеломлённый тем, как быстро расправился с булочкой, Шэнь Цинцю откинулся назад и моргнул. Да, она была очень вкусной, но он же должен быть величественным хозяином пика. Почему он так набросился на еду? — В обмен, — сказал Ло Бинхэ. — Что? — Сладости. Этот ученик приготовил их в обмен на лекарство. Чтобы отплатить шицзуню за доброту. — Он как-то странно произнёс последнее слово, будто это было нечто неведомое. Ох. «Обмен» звучало куда приятнее, чем «благотворительность». Шэнь Цинцю сделал ещё глоток чая и обрадовался, что горечь не смогла перебить сладость на его языке. Так он и выпил весь чай вприкуску с оставшимися булочками. Его рука в очередной раз потянулась к тарелке, но ухватила лишь воздух, и он расстроился, осознав, что та была пуста. Ло Бинхэ пристально смотрел на него. Шэнь Цинцю крепко сжал зубы. Мог ли он приготовить такие угощения себе сам? Шэнь Цинцю не помнил. По сравнению с пустой водянистой рисовой кашей, которой его потчевали в восстановительных целях, сладость была чем-то новым. И благодаря ей было проще переносить горечь лечебного чая. — В обмен, — пробормотал он себе под нос. — Шицзунь? — Раз Ло Бинхэ не знает основ, он может приходить и наблюдать за упражнениями этого наставника, пока сам не будет в состоянии правильно их воспроизвести. В обмен на снисхождение этого наставника Ло Бинхэ будет ежедневно готовить чай. Это будет наказанием Ло Бинхэ, чтобы научить его послушанию, которого, по мнению шисюнов, ему не хватает. Ло Бинхэ глазел на него, открыв рот. Шэнь Цинцю выгнул бровь. — Ну? Что должен ответить мой ученик? Ло Бинхэ, сидя, согнулся в поклоне, практически распростёршись по земле. — Да, шицзунь! Этот ученик вас не разочарует. Шэнь Цинцю пришлось отвернуться, чтобы не видеть этой искренности, этих тёмных блестящих глаз. Возможно, чуть ранее он был просто сильно голоден. Тошнота, скручивавшая его живот, наконец, унялась.

***

— Цинцю-шиди, ты поранился. Он уже и думать забыл о порезе на своём лице, когда Юэ Цинъюань потянулся к его щеке и провёл пальцами по коже — на них осталась тёмная засохшая кровь. Было слишком неловко и даже стыдно признать, что он позволил ранить себя одному из своих учеников. Поэтому он отмахнулся от Юэ Цинъюаня. — Незачем разводить суету. Бывало и хуже. — Он имел в виду боль, сопровождавшую лихорадку, ещё не изгладившуюся из его памяти. Но Юэ Цинъюань неожиданно вздрогнул, напрягшись. Может, он был слишком невежлив? Вероятно, стоило добавить обращение «чжанмэнь-шисюн» или хотя бы просто «шисюн». Но он пока ещё не определился, кем ему приходился Юэ Цинъюань. Да и разве он сам не называл себя Ци-гэ? Шэнь Цинцю нахмурился, припомнив вопрос, крутившийся у него на языке с их последнего разговора наедине. — Чжанмэнь-шисюн… мы с тобой братья? Будь Юэ Цинъюань членом его семьи, он бы рассказал об этом, так? Но он назвал то, другое имя так, будто это была большая тайна. Лицо Юэ Цинъюаня приняло смиренное выражение. Он сложил руки перед собой. — Братья по учению, — уточнил он. — Это глубокая связь, но не по крови. Звучало довольно иронично, учитывая, что кровь Шэнь Цинцю всё ещё была на кончиках его пальцев. Глава ордена продолжил: — В некоторых семьях рождается не одно поколение совершенствующихся. Наш шиди, Лю Цингэ, происходит из одной из таких семей. Его младшая сестра тоже ученица на одном из наших пиков. Шэнь Цинцю уставился на Юэ Цинъюаня, пытаясь понять, к чему тот клонит. — Такие семьи нечастое явление. Мы с тобой стали первыми совершенствующимися в своём роду, насколько нам известно. И с тех пор прошли многие годы. Если у нас и были семьи, вряд ли мы когда-нибудь с ними встретимся. Он произнёс это с отрепетированной отстранённостью. Шэнь Цинцю подумал, что это, наверное, было частой темой их разговоров. К нынешнему моменту остался лишь неизбежный вывод, что у них никого нет. — Был никем, а стал главой ордена, — задумчиво произнёс Шэнь Цинцю. — Чжанмэнь-шисюн удивительный человек. Возможно, в выбранной им формулировке был виноват Ло Бинхэ, с которым он провёл почти полдня. Юэ Цинъюань опешил и протестующе замахал рукой. — Я не говорил, что мы были никем, — беспечно сказал он. От внимания Шэнь Цинцю не ускользнуло, что он говорил про них обоих. Он вопросительно склонил голову. — Значит, мы происходим из неведомых богатых и уважаемых семей? — вежливо спросил Шэнь Цинцю. Юэ Цинъюань кивнул, принимая чужую правоту. — Я не стану лгать. Мы с тобой оба были сиротами до того, как стали учениками на своих пиках. Шэнь Цинцю не мог сказать, что испытал сожаление, услышав, что у него нет семьи, и никогда не было. Он ощутил лишь пустоту в груди, о которой ранее не догадывался, но которая всегда была там. Он даже не мог оплакать свою потерю, потому что не помнил, каково это — ощущать наполненность. — Вот как. Может, это было к лучшему. Если бы на пиках обитал с десяток Шэней, как бы он их отслеживал? Что бы он делал, если бы они расстроились из-за его потери памяти? Как бы он справился, если бы им было всё равно? Юэ Цинъюань, наклонившись, положил свою ладонь поверх руки Шэнь Цинцю и внимательно заглянул ему в глаза. Шэнь Цинцю не отстранился, и Юэ Цинъюань ободряюще сжал его ладонь. — Возможно, Цинцю-шиди посчитает это неравнозначной заменой, но когда я был юн, те… кто содержал меня, отправили меня за водой. Я долго бесплодно блуждал, пока наконец не нашел кое-что. И это была не вода. Я наткнулся на ребёнка, вымокшего под дождём. Поэтому годы спустя, когда ты попросил меня дать тебе фамилию, я выбрал «Шэнь». Он говорил не мягким, но властным тоном главы ордена, а более ласковым, интимным — таким он бывал только наедине с Шэнь Цинцю. В его словах был какой-то особый смысл, недоступный для понимания, и он тяжёлым камнем ложился на грудь. Юэ Цинъюань спас его, когда он был совсем крошечным, дал ему имя. Шэнь Цинцю был не просто сиротой, его бросили. Но с ним был Юэ Цинъюань. Он склонил голову, не зная, как ещё отреагировать на это. — Похоже, я в большом долгу перед шисюном. Такой долг не оплатишь обменом уроков на сладости, как в случае с Ло Бинхэ. Юэ Цинъюань помахал рукой. — Вовсе нет, Цинцю-шиди. Я всего лишь хотел сказать, что ты можешь просить меня о чём угодно, спрашивать что угодно — я сделаю всё возможное. Почему? Просто потому, что он делал так с тех пор, как Шэнь Цинцю был ребёнком? Глава ордена отодвинулся, недолго пошарил у себя в рукаве. — Прости меня, Цинцю-шиди. Я обещал больше не давить на тебя. Но, возможно, ты станешь более доброжелательно ко мне относиться, если я дам тебе это. Он вынул из рукава небольшой бумажный пакет и передал через столик. Шэнь Цинцю осторожно взял свёрток, зашуршал бумагой, разворачивая. Внутри оказались твёрдые сладкие конфеты. Нежный запах роз наполнил комнату. Юэ Цинъюань улыбнулся украдкой. — Возможно, Цинцю-шиди предпочёл бы другие сладости, но это всё, что я смог найти в кратчайшие сроки. Хрустящие конфеты со вкусом роз. Шэнь Цинцю пожал плечами и закинул одну штучку в рот. Конфета была наполовину хрустящей, наполовину тягучей, сладкой, ароматной и очень вкусной. Он снова не успел заметить, как быстро закончились сладости. И едва удержал себя от того, чтобы облизать покрытый изнутри сахаром пакет. Запах сам по себе не сильно влиял на него, но хруст конфет на зубах и сладкий до приторности вкус творили с ним что-то невероятное, пробуждали нечто, маячившее на краю сознания. Пальцы, липкие от сахара, тянулись за добавкой. Солнце пекло, между лопаток стекал пот. Конфета хрустела, когда он кусал слишком сильно. Чьи-то тела давили и толкались. — Сяо Цзю, прекрати тянуть его за волосы! — Скажи ему, что это моё, Ци-гэ! Я не буду делиться, это я нашёл! На языке ощущалась сладость конфеты, а чья-то нежная рука гладила по волосам. — Это твоё, сяо Цзю, я знаю. Ешь поскорее, пока кто-нибудь не попытался отобрать. Он медленно приходил в себя, комната постепенно обретала чёткость. Юэ Цинъюань снова сидел, наклонившись к нему, взгляд его был переполнен эмоциями, губы слегка приоткрылись. — Что? — пробормотал Шэнь Цинцю, ещё не до конца придя в себя. — Почему ты на меня так смотришь? — Ся… Цинцю-шиди, ты улыбаешься. Он инстинктивно прикрыл рот рукой и лишь тогда понял, что не просто чуть растянул губы, а улыбался так широко, что это почти причиняло боль. Что бы на него сейчас ни нашло, это было чистое счастье. Нечто, о чём его тело вспоминало с незамутнённой радостью, даже если сам он позабыл. Даже после того, как Шэнь Цинцю скрыл эмоции, Юэ Цинъюань продолжал с нежностью наблюдать за ним. На его губах играла лёгкая улыбка, глаза сияли, и… Это что, слёзы? Он заставил главу ордена расплакаться из-за улыбки? Щёки горели. Он дотянулся до веера и, раскрыв его, спрятал лицо. Взмахнул рукой раз, другой, позволяя прохладному ветерку обдувать пылающие щёки. Юэ Цинъюань улыбался ему нежно и как-то немного печально. Он снова дотянулся до руки Шэнь Цинцю и крепко сжал. — Я рад, что шиди понравились конфеты, — просто сказал он. — Я постараюсь не давить на тебя. Возможно, мы сможем поговорить завтра, после того, как обсудим твоё восстановление.

***

Много позже, уже после того, как Юэ Цинъюань ушёл, Шэнь Цинцю лежал в своей постели, не смыкая глаз. Он свернулся калачиком на боку, прижав колени к груди и обхватив ноги руками. Даже под слоями одеял и ночных одежд он чувствовал себя беззащитным. Ветер гулял по комнате, пробирался под ткань, холодил кожу, напоминая чьи-то призрачные прикосновения, издевательски ласкавшие тело. Снаружи шелестел бамбуковый лес, но Шэнь Цинцю слышался чей-то насмешливый шёпот. Каждый волосок на его теле встал торчком, кожа стала чересчур чувствительной. Он был так напряжён, что ни за что не смог бы уснуть. Это было какое-то безумие. Он так устал, измотанный дневными упражнениями, самосовершенствованием, воспитательной работой и небольшими открытиями. Он хотел лишь, чтобы его разум опустел, а тело расслабилось и отдохнуло. Но сон так и не шёл. И он лежал напряжённый и настороженный, болезненно утомлённый. Он уставился в черноту комнаты, пытаясь убедить себя, что это его дом. Он мог обрести здесь покой, не правда ли? Несомненно, Шэнь Цинцю, существовавший до лихорадки, спал здесь. Несомненно, он бы не смог выжить без сна и отдыха. Но выжил ли он? Являлся ли человек без памяти, которым он стал, той же личностью? Шэнь Цинцю помотал головой, простыни зашелестели, и по его телу пробежала дрожь. Ему представилось, как чьи-то руки змеями обвили его талию, притягивая ближе. Кто-то горячо дышал ему в затылок, тошнотворный голос звучал в ушах. Руки прижимались к его груди, к животу, и ниже… Вместо того чтобы отстраниться от неприятных ощущений, он замер. Глаза жгло, тело сковало судорогой, и он не мог пошевелиться. Он не мог очистить свой разум. Какой бы призрак ни преследовал его, скоро он покажется. Он не мог убежать от этого. Он был маленьким, слабым, и никто не пришёл бы его спасти. Воздух выходил из лёгких короткими, судорожными выдохами. Призрачное прикосновение прошлось по коже, и мышцы напряглись так, что казалось, вот-вот порвутся. Снаружи завывал ветер. Внутри Шэнь Цинцю не переставая выл про себя, челюсти его сжимались так крепко, что он не мог издать ни звука. Животный ужас душил его изнутри, удавкой стягивал снаружи. Он знал наверняка, что это его не убьёт, а значит, эта боль будет длиться вечно. Внезапно тьму комнаты прорезал луч света. Свет ударил Шэнь Цинцю по глазам, выводя из оцепенения. Будто тысячи тонких невидимых нитей, удерживавших его, пали, и Шэнь Цинцю с хриплым криком бросился вперёд. Он упал с постели, стукнувшись об пол, руки болезненно заныли, вынужденные принять на себя его вес. Дверь на другой стороне комнаты открылась шире, впуская больше света, чтобы рассеять тьму. В царящей тишине раздался свист, и изящный белый меч завис в воздухе на волосок от тёмной фигуры, стоявшей у порога. Глаза наконец-то привыкли к свету. Шэнь Цинцю лежал на полу, запутавшись в простынях и вытянув одну руку, словно пытался оттолкнуть кого-то. Меч, зависший в дверях, имел длинное и узкое лезвие, с рукояти свисала зелёная кисточка. От него исходила необычная энергия — как от окружавшего их бамбукового леса, который был гибким на ветру, но жёстким и острым там, где это необходимо. Он охранял вход, не позволяя фигуре в чёрном приблизиться. Это был Юэ Цинъюань. Он был не в своём официальном наряде, а в более лёгких одеждах, вероятно, предназначавшихся для сна. Плечи его были укутаны в свободную накидку. Он высоко держал лампу, и мерцающее пламя отбрасывало тени тут и там. Волосы были распущены, придавая его благородному лицу мягкость. Он замер на пороге, изумлённо приоткрыв рот, не в силах войти из-за преграждавшего ему путь меча. — Твоё состояние не ослабило вашу с Сюя связь, — как ни в чём не бывало сказал Юэ Цинъюань. Возможно, он так пытался пошутить. — Я рад. — Вены вздулись на его шее, когда он попытался уклониться от лезвия меча. «Сюя — это меч», — вяло подумал Шэнь Цинцю. Он был заперт в ловушке, беспомощный и одинокий, но духовное оружие всё же встало на его защиту. Медленно, словно заново учась управлять своим телом, Шэнь Цинцю придвинул к груди всё ещё ноющие после падения руки. Меч, отзываясь на его движения, мягко скользнул ему в ладонь. Шэнь Цинцю обхватил его крепче, удивляясь тому, как плотно мозолистые пальцы прилегали к гладкой рукояти. Этот меч словно был частью его тела. Он бесформенной кучей валялся на полу, вцепившись в меч, будто в своё единственное спасение. Судорожные всхлипы звучали то громче, то тише, словно безумный смех шакала. Голова кружилась, он никак не мог избавиться от преследовавших его смутных образов. — Цинцю-шиди, — позвал Юэ Цинъюань, входя в комнату, — я не хотел тебя напугать. Шэнь Цинцю, по-прежнему крепко сжимая Сюя в руке, в три быстрых шага пересёк комнату, одеяла длинным хвостом растянулись за ним по полу. Его ночной гость имел некоторое преимущество в росте, но он не в глаза ему смотреть собрался. Подойдя вплотную, Шэнь Цинцю спрятал лицо у Юэ Цинъюаня на груди. Сердце Юэ Цинъюаня стучало медленно, размеренно. У Шэнь Цинцю же — выбивало неровный бешеный ритм. Он не знал, как успокоиться. Но пытался, цепляясь за Сюя и присутствие Юэ Цинъюаня. — Мне стоило бы подумать, — сказал Юэ Цинъюань. Он поднял руку, словно хотел погладить Шэнь Цинцю по спине, но замер на середине движения. — Конечно же, ты бы не хотел, чтобы кто-то тревожил твой сон… Ты всё ещё растерян… — Прекрати извиняться, — хрипло зашипел Шэнь Цинцю. Ему было безразлично, почему Юэ Цинъюань пришёл или в чём считал себя виноватым. Сейчас он был здесь, и остальное не имело значения. Юэ Цинъюань напрягся. Спросил тихо: — Что мне сделать для тебя, шиди? Помни он всё, возможно, постеснялся бы озвучить своё желание. Нынешний Шэнь Цинцю, всё ещё охваченный паникой неизвестного происхождения, полагался лишь на чувства. — Обними меня, — сказал он. На какое-то время в комнате воцарилась тишина. Юэ Цинъюань поставил лампу. Мягко сжал запястье Шэнь Цинцю, заставив выпустить Сюя. Положил меч рядом с лампой. Одной рукой он обхватил своего шиди за плечи, другой приобнял за шею, мягко уткнувшись подбородком ему в макушку. Он обнимал Шэнь Цинцю так крепко, так нежно, словно всю жизнь ждал этого. Шэнь Цинцю прижимался к нему, представляя, как эти нежные, уверенные прикосновения стирали призрачные липкие ласки. Как белая краска скрывала пятно, как свет рассеивал тьму. Юэ Цинъюань пах магнолиями, лиственным лесом, чем-то до боли знакомым, о чём Шэнь Цинцю не мог вспомнить. Он не хотел думать, хотел просто прильнуть и защититься знанием, что двое людей могут прикасаться друг к другу, не испытывая боли, унижения и стыда. Юэ Цинъюань нежно укачивал его и тихо напевал. Шэнь Цинцю ощущал, как под ухом в груди мягко, успокаивающе вибрировало. Это была всё та же знакомая мелодия, простая, размеренная — он мог отдаться ей всем сердцем. — Я не могу уснуть, — признался Шэнь Цинцю. Хоть он и сказал так, его конечности наливались тяжестью, а разум погружался в благословенную пустоту. Ох, ну конечно. Это была колыбельная. Юэ Цинъюань продолжал укачивать его, напевая всё ту же мелодию. Шэнь Цинцю смутно ощущал, как его снова уложили на кровать, как голова мягко коснулась подушки. — Не уходи, — устало приказал он. Мягкая рука погладила его по щеке, сухие губы прижались ко лбу. — Спи, сяо Цзю.

***

Он хорошо отдохнул, но почему-то был раздражён ещё сильнее, чем раньше. Шэнь Цинцю проснулся в пустой комнате, яркий утренний свет заливал бамбуковую хижину. Одеяла были заботливо подоткнуты со всех сторон. Сюя в ножнах висел на стене. Лампа пропала с пола. Не осталось ни единого признака присутствия Юэ Цинъюаня, помимо лёгкого запаха магнолии на подушке, да и тот, возможно, лишь чудился Шэнь Цинцю. Первый посетитель этого дня, некий Шан Цинхуа, тоже ничуть не улучшил его настроение. Хозяин пика Аньдин прибыл в бамбуковую хижину с охапкой свитков в руках. Первый же развёрнутый свиток оказался учебником по самосовершенствованию для начинающих, второй — картой Цанцюна. — Это должно как-то помочь? — кисло спросил Шэнь Цинцю. Шан Цинхуа имел вечно испуганный вид грызуна, пришпиленного орлиным взглядом. Он посмотрел на Шэнь Цинцю и пожал плечами. — Не уверен, что «помочь» — верное слово. Глава Юэ упомянул, что ты серьёзно пострадал, и я подумал, что так тебе будет легче войти в колею. Шэнь Цинцю кинул взгляд на схематичные зарисовки простейших упражнений по самосовершенствованию, на крупные, аккуратные иероглифы, обозначавшие названия всех пиков Цанцюна. — А не издевается ли Шан-шиди над этим наставником? — пробормотал он, скрыв своё растущее раздражение за раскрытым веером. — Ничуть, — настаивал Шан Цинхуа, хлопнув в ладоши перед лицом. — Ну просто, если честно, страшно подумать, что Шэнь-шисюн, так сказать, вышел из строя! Чжанмэнь-шисюн пожелал, чтобы я оказал помощь, и, разумеется, я сделаю всё, что в моих силах! При упоминании Юэ Цинъюаня Шэнь Цинцю опять нахмурился. Ночью тот так жаждал поделиться их общим прошлым. А утром исчез без единого слова и даже не дождался пробуждения Шэнь Цинцю. Неужели Шэнь Цинцю допустил какую-то ошибку? При ярком свете дня вчерашняя уязвимость казалась стыдной. Само собой, хозяин пика не должен цепляться за рукава своего шисюна и просить об утешении. Может, Юэ Цинъюаню теперь было неловко из-за него. Может, он держал дистанцию, чтобы напомнить Шэнь Цинцю о том, что не нужно терять достоинство. «Может, — нашёптывал голос на краю сознания, — ты просто ему не нравишься. Вчера он просто пожалел тебя, но лучше не рассчитывай, что это повторится снова». — Ладно, — сказал он Шан Цинхуа. — Пришёл учить, так учи. Как хозяин пика Аньдин, Шан Цинхуа отвечал за снабжение и прочую рутину. Возможно, он и мог держать в голове впечатляюще много всего одновременно, но речь его была слишком быстрой, а мысли постоянно перескакивали с одной темы на другую. Шэнь Цинцю едва поспевал за ним. — Стой, — спустя примерно час сказал он, подняв руку. — Повтори ещё раз. — Иерархию глав пиков? — спросил Шан Цинхуа. Шэнь Цинцю кивнул. Шан Цинхуа потянулся к свитку, который лежал между ними на столе, и начал осторожно водить пальцем по двенадцати каллиграфически выведенным именам. — Статус пиков распределяется согласно тому, в какой последовательности вознеслись их первые хозяева, — начал он. — Предысторию я запомнил с первого раза, — перебил Шэнь Цинцю. — Переходи сразу к нынешнему поколению. Шан Цинхуа начал перечислять хозяев пиков, начиная с двенадцатого и постепенно поднимаясь выше. Он очень скудно рассказал о себе, зато довольно щедро поделился подробностями жизни прочих хозяев пиков, включая их происхождение и характер. — Ци Цинци — хозяйка пика Сяньшу, — сказал он, слегка скривив рот. — С Му Цинфаном Шэнь-шисюн уже знаком, верно? Лю Цингэ — хозяин пика Байчжань, несравненный и непобедимый воин. В его роду много совершенствующихся. Он часто отсутствует в ордене, занимается истреблением различных чудовищ и поисками достойных противников. Шэнь Цинцю нахмурился. Юэ Цинъюань ведь тоже вчера упоминал Лю Цингэ? — И, конечно же, пик Цинцзин, главой которого ты являешься, — продолжил Шан Цинхуа. — Кисть к мечу пика Байчжань, так сказать. Пик Цинцзин — первый после пика Цюндин. Наш чжанмэнь-шисюн пользуется большим уважением, он один из сильнейших совершенствующихся. Он присутствовал при запечатывании Тяньлан-цзюня и известен как защитник мира и справедливости. И никаких упоминаний о том, что он провёл своё детство на улице, отметил Шэнь Цинцю, или о том, что он подобрал брошенного ребёнка. — И что говорят о хозяине пика Цинцзин? — А? — Шан Цинхуа не знал, что ответить. — Лю Цингэ известен как сильный воин. Ци Цинци славится своей мудростью и хитростью. Юэ Цинъюань обеспечивает мир и стабильность. А что насчёт хозяина пика Цинцзин? Чем знаменит Шэнь Цинцю? — Полагаю, Шэнь-шисюна не заботит собственная репутация, он ведь прекрасно знает себя? — попытался увильнуть Шан Цинхуа. Ещё один идиот, решил про себя Шэнь Цинцю. — Объяснял бы ты мне всё это, если бы я мог судить сам? — «Вероятно, если бы когда-нибудь моя жизнь зависела от тебя, я бы недолго протянул». Шан Цинхуа сжался под тяжестью взгляда Шэнь Цинцю. — Шэнь-шисюн, э-э-э. В общем, ну. Шэнь-шисюна уважают как хозяина пика Цинцзин, достойного своего титула. Звучало расплывчато и бессодержательно. Он был мастером меча? Блестящим учёным? Искусным целителем, специалистом по ядам или ловушкам и барьерам? Изобретателем, историком, великим учителем, наконец? «Нет», — ответил он сам себе. Он уж точно не был великим учителем. И если прочие звания не приходили с лёгкостью на ум, значит, и в других областях он ничего не добился. Вскоре он отпустил Шан Цинхуа восвояси.

***

Ежедневные занятия не приносили ему радости, а вот приготовленные Ло Бинхэ сладости даже очень. В обмен на них ему приходилось иметь дело с неуклюже копирующим его движения ребёнком, который постоянно падал. Он начал подозревать, что его часть сделки намного сложнее. Переодеваясь, Шэнь Цинцю повесил на пояс Сюя только потому, что прошлой ночью ему напомнили о его существовании. Он вовсе не представлял, как приставит меч к горлу Юэ Цинъюаня, каким бы приятным ни казалось это зрелище. К тому же Сюя успокаивающе прижимался к бедру, пока Шэнь Цинцю шёл к главному павильону ордена, где ему было назначено очередное обследование у Му Цинфана. За несколько дней с момента пробуждения он не вернул себе сколько-нибудь значимых воспоминаний. Те разрозненные обрывки, которые иногда всплывали в голове, не стоило брать в расчёт. Он прикусил щёку изнутри, злясь на весь мир в целом и на себя в частности. Несомненно, сегодня им придётся поднять вопрос: что делать, если его память потеряна безвозвратно? Легко ступая по каменной дорожке, он направился в главный павильон. Шёлковые знамёна различных цветов свисали по стенам — чисто чёрные и белые; нежно-зелёные, синие и лавандовые; коричневые и ярко-зелёные, и серые. Они должны были символизировать двенадцать пиков Цанцюна. «Идеальное сочетание», — подумал Шэнь Цинцю, скривив губы в усмешке. Он должен быть одним из двенадцати, и если он больше не сможет выполнять свою роль, какой от него будет толк? Всё, что у него было, — это вопросы; каждый новый кусочек информации лишь глубже уводил в густой туман, скрывавший его прошлую жизнь, его личность. Он думал о том, мог ли он, должен ли он был справляться со всем этим более достойно. Если прошлое его «я» и было способно на это, то нынешнее — точно нет. Голоса послышались ещё до того, как он достиг места встречи. В голове было так пусто, что, вероятно, его жажда слушать, воспринимать как можно больше информации, была совершенно естественна. Или же он просто стал подозрительным, а может даже всегда таким был. В любом случае Шэнь Цинцю замер на полушаге, чтобы послушать. — Предложение Му-шиди принято к сведению, — сказал внушительный голос, похожий на капли дождя, стучащие по камню, — мягкий, но неумолимый. — Но, думаю, ты должен понимать насколько это рискованно. Юэ Цинъюань. — Чжанмэнь-шисюн, будь у меня решение получше, я бы озвучил, — всегда любезный голос Му Цинфана звучал малость напряжённо. — Я прежде не видел ничего подобного. Я сведущ в телесных болезнях, а не душевных. — Но и то, и другое, несомненно, связано, — вмешался Юэ Цинъюань. — Разумеется, — согласился Му Цинфан. — Но согласно моему опыту, телесные раны могут делать душу более уязвимой. Физическая атака также может дать возможность ранить душу. В таком случае сначала исцеляют тело, а потом уже душу. Но в этом случае… — В чём дело? — поторопил Юэ Цинъюань внезапно умолкнувшего Му Цинфана. Целитель вздохнул. — Чжанмэнь-шисюн, в этом случае, наоборот, именно душевные раны повлияли на тело. Я не обнаружил никаких физиологических причин для постигшей Шэнь-шисюна лихорадки или столь длительного погружения в сон. Но учитывая, что случилось с его разумом, его меридианами и его ци… Я могу лишь предположить, что болезнь началась с его духа, а затем распространилась на тело. — У Цинцю-шиди сильный дух, — возразил Юэ Цинъюань. — Дух — основа всего, — мягко произнёс Му Цинфан. — Он выстраивается помаленьку, камешек за камешком, начиная с откладывающихся знаний, самосознания… — Мне известны базовые принципы, — мягко сказал Юэ Цинъюань. — Чжанмэнь-шисюн, простите этому шиди его дерзость, но… — Говори прямо, шиди. — Шэнь-шисюн поздновато начал совершенствоваться, не так ли? Возможно ли, что его основа… не так сильна, как могла бы быть? Возможно, его духовная основа выстроена вокруг его внутреннего «я», а не вплетена в него, и это делает его уязвимым? — Цинцю-шиди глава одного из пиков, — сказал Юэ Цинъюань. — Он получил этот титул по праву. Уровень его совершенствования не должен подвергаться сомнению. — Я вовсе не хотел кого-либо обидеть, — послушно сказал Му Цинфан, хотя в голосе его теперь зазвучали жёсткие нотки. — Но если мы будем говорить о таких вещах откровенно, это поможет нам поскорее решить проблему, не так ли? На какое-то время воцарилась напряжённая тишина. Кто-то глубоко вздохнул. — Значит, Му-шиди поднял эту тему, потому что придумал как избежать рисков? — Нет, шисюн, — ответил Му Цинфан. — Но ведь стоит попробовать? Укрепление духа сильно отличается от укрепления тела. — Какой бы способ мы ни избрали, мы должны быть уверены, что от него будет толк, — голос Юэ Цинъюаня казался таким далёким, словно эхо. — Пожалуйста, не думай, что я не ценю твоих усилий. И то же касается Цинцю-шиди. А теперь слова Му Цинфана прозвучали с иронией: — Ну разумеется. Шэнь-шисюн всегда с благодарностью принимает помощь. Шэнь Цинцю отошёл на шаг от двери, прищурив глаза и нахмурив брови. Разве он не просил не обсуждать его состояние без него? Му Цинфан мог бы поговорить об этом и с ним. И что они говорили насчёт совершенствования, построенного на непрочной основе? Он занимался обучением, он был главой второго пика — само собой, он в совершенстве владел этими искусствами. А ещё Юэ Цинъюань казался таким уставшим, таким отчаянным. Он поэтому сбежал от Шэнь Цинцю? Потому что он не тот Шэнь Цинцю, которого Юэ Цинъюань знал и которого так отчаянно желал вернуть себе? Шэнь Цинцю не знал, завидовал ли он самому себе, испытывал отвращение или просто был сбит с толку. Он был человеком, заслужившим странную привязанность и благосклонность Юэ Цинъюаня, но был вынужден просить о ней, а сам Юэ Цинъюань постоянно отдалялся от него. Он пользовался уважением своих учеников, но зиждилось оно на страхе и жестоком обращении. Даже то, как Му Цинфан говорил о нём, не сулило ничего хорошего. Может быть, его воспоминания были наполнены болью. Может быть, он был недостойным хозяином пика. Но лучше было бы знать, иметь весь свой опыт при себе, чем постоянно оказываться застигнутым врасплох. Он не хотел, чтобы над ним потешались, нежничали с ним или нянчились. Он хотел контролировать свою жизнь. Но о каком контроле могла быть речь, когда он ничего не знал о себе самом? Шэнь Цинцю вошёл в комнату, полы ханьфу развевались у него за спиной. — Чжанмэнь-шисюн, Му-шиди, — сказал он. — Эти мягкие меры не приносят результата. Чай и базовые упражнения не сильно-то помогли. В чём заключается способ посерьёзнее? Если Юэ Цинъюань понял, что Шэнь Цинцю подслушивал, то не показал виду. В его лице сквозило напряжение, но он превратил его в приободряющую улыбку. — Шиди, — сказал он, — прошло всего несколько дней. Незачем спешить и прибегать к рискованным способам. — Можно кое-что попробовать, — вмешался Му Цинфан. Юэ Цинъюань сурово взглянул на него, но Му Цинфана это не остановило. — Пещеры Линси, — пояснил он для Шэнь Цинцю. — Священные земли нашего ордена, наполненные духовной энергией. Это одно из самых мощных мест силы в мире. Если что-то и может излечить дух Шэнь-шисюна, то возможно… — Му-шиди, — мягко произнёс Юэ Цинъюань, — думаю, стоит обсудить это позже. Шэнь Цинцю нахмурился. — Почему? Если это поможет, то… — Как глава ордена, я решаю, кто может или не может войти в пещеры Линси для медитации, — перебил Юэ Цинъюань. — Цинцю-шиди известно, почему? — Чжанмэнь-шисюну известно, что я не помню таких вещей, — ехидно ответил Шэнь Цинцю. Почему с этим главой ордена было так трудно? Если бы Шэнь Цинцю повстречался лишённый памяти ученик, и он бы знал способ ему помочь, то без колебаний швырнул бы его в эти самые пещеры! — Потому что пещеры Линси могут быть опасны, — сказал Юэ Цинъюань. — Неопытный или неподготовленный человек может там погибнуть. И поскольку прошло всего несколько дней, а Цинцю-шиди всё ещё восстанавливается физически, нет причин для спешки. Я не стану напрасно рисковать жизнью своего шиди. И если на восстановление твоей памяти понадобится больше времени, пусть будет так. Его тон не терпел возражений. Но Шэнь Цинцю всё равно возразил. — Это моя память, — зашипел он на Юэ Цинъюаня. — Моя жизнь! С какой стати ты принимаешь решения за меня? — Чжанмэнь-шисюн… — попробовал вмешаться Му Цинфан. — Потому что я глава этого ордена, — твёрдо произнёс Юэ Цинъюань, будто и не слышал Му Цинфана. — Потому что я так решил, и так оно и будет. — Не помню, чтобы соглашался подчиняться тебе, — отрезал Шэнь Цинцю. — Нет, — согласился Юэ Цинъюань. — Но ты член ордена и обязан следовать правилам. Ты не войдёшь в пещеры Линси, пока глава ордена не даст своего позволения. — Тогда, если твой Шэнь Цинцю исчезнет навсегда, это тоже будет решением чжанмэнь-шисюна, — сказал Шэнь Цинцю. Он не повышал голоса, но его слова плетью хлестнули по воздуху. К лицу Юэ Цинъюаня прилила краска, будто ему только что залепили пощёчину. — Шиди, — начал он. — Нет, всё нормально, — сказал Шэнь Цинцю. — Я просто вернусь на свой пик к бесполезному чаю и упражнениям. Глава ордена был похож на каменное изваяние — лицо стало непроницаемым, серые глаза наполнились холодом и отстранённостью. И только румянец на щеках выдавал его гнев. — Цинцю-шиди, может, и не помнит, но у него есть обязанности перед орденом. Его жизнь принадлежит не только ему одному. И если он не в состоянии судить трезво, этот наставник будет судить за него. Возможно, когда Цинцю-шиди поправится, он поймёт решения этого наставника. «А если нет?» — хотелось кричать Шэнь Цинцю. Что, если он никогда не сможет вернуть себе память? Юэ Цинъюань развернулся, взмахнув полами чёрных одежд, и, держа руку на рукояти меча, покинул комнату.

***

Шан Цинхуа доказал, что и от него могла быть польза, оставив в бамбуковой хижине свои свитки для дальнейшего обучения Шэнь Цинцю. В одном из них была обычная карта двенадцати пиков и прилегающих территорий. Шэнь Цинцю снова проснулся посреди ночи, на этот раз не надеясь на то, что Юэ Цинъюань придёт и утешит его. Зато у него были Сюя, учебник по самосовершенствованию и карта Цанцюна. Он направился в пещеры Линси.