sharp and glorious thorn

Войти в пещеры Линси было всё равно что нырнуть в ледяную реку — холод стоял настолько резкий и кусачий, что Шэнь Цинцю даже не сразу заметил это. Но по мере продвижения вглубь холод начал проникать через подошвы обуви в ступни. Воздух вырывался из лёгких облачками белого пара. Голову сдавливало, словно тисками, в носу и в глазах щипало. И вот это считалось хорошим местом для медитации? Да оно будто всю жизнь вытягивало! Пещеры соединялись между собой, множество совершенствующихся, прошедших по этим местам, сделали камень гладким. Тропки временами разветвлялись, открывая вид на маленькие пещерки, идеально подходившие для уединённой медитации. Он не стал останавливаться в первой дюжине встреченных пещер, объясняя это тем, что на всякий случай не стоит облегчать Юэ Цинъюаню его поиски. Но на самом деле его ноги двигались практически по собственной воле, словно что-то тянуло их всё дальше и дальше. Тело знало, куда ему надо. Пещера, в которую он наконец пришёл, не сильно отличалась от предыдущих. В центре находилась платформа, вырезанная из камня. На её поверхности виднелось небольшое углубление в месте, где, вероятно, сидели многие поколения совершенствующихся. Края платформы были неровными и изрезанными, словно спина раба, покрытая шрамами. Точно такие же отметины красовались на стенах, словно некогда на них обрушился целый отряд воинов, пытавшихся прорубить себе выход. Стены остались прочными, неприступными, но эти следы свидетельствовали о приложенных усилиях. По одну сторону платформы находился небольшой кристально чистый пруд, раскрасивший каменные стены мерцающими бликами. Холод притупил чувства, но всё же до Шэнь Цинцю дошёл затхлый металлический запах. Это была кровь — впитавшаяся в порезы на стенах, засохшими потёками стекавшая на пол, отпечатавшаяся в форме ладоней на платформе. Маленькая пещерка была ей буквально пропитана. Разве самосовершенствование не относится к мирным искусствам, по крайней мере, по сути? Верно, ученики Цанцюна изучали путь меча, но в целях защиты, чтобы убивать чудовищ и демонов, чтобы развить тело так же хорошо, как и свой разум. Так кто истекал здесь кровью? Кто действовал с такой безумной жестокостью, что в камне остались такие глубокие следы? Шэнь Цинцю помотал головой, потёр ладони друг о друга, чтобы заставить собственную кровь бежать по венам и удержаться от желания проследить пальцами отметины в скале. Он пришёл не за тем, чтобы раздумывать о каких-то совершенствующихся из прошлого. Он пришёл, чтобы обрести себя самого любыми доступными способами. Шэнь Цинцю взобрался на платформу, положил сбоку от себя Сюя и уселся в позу лотоса. Развернул свиток по самосовершенствованию перед собой так, чтобы видеть нужные строки. При каждом вдохе в лёгкие поступала новая порция ледяного воздуха. Он сосредоточился на холоде, представил, что может проследить, как тот проходит по его горлу, проникая в грудь. Его сердце согревало воздух, и затем он покидал его тело, превращаясь в облако пара — взрыв тепла посреди холода. Он вдохнул, выдохнул. Прочитал одну из строк древнего текста. Снова вдохнул-выдохнул. Прочитал ещё одну строку. Вдохнул-выдохнул-прочитал. В пятый раз повторив этот отрывок, он уже мог воспроизвести его, не заглядывая в свиток. Он закрыл глаза и попробовал ощутить, как ци накапливается под холодной кожей. Он ощущал духовную энергию в разных её проявлениях — глубокие воды, в которых он проснулся; яростный ветер, форму которого принимали его собственные силы; земная твердь — так он ощущал целительские искусства. Но ци, которую он проводил через себя в пещерах Линси, была совсем иной. Она нарастала, словно лёд, постепенно замораживавший всё его тело начиная с кончиков пальцев ног. Когда ощущение достигло пояса, он резко умолк. Энергия удерживала его на месте, словно в ловушке. Первым его порывом было разбить лёд, освободиться любым способом. Но как бы сильно ни билось сердце, как бы сильно ни тряслись руки, он не мог остановиться. Он должен был найти утерянные части своей личности. Он замедлил дыхание, речитатив превратился в тихое, неразборчивое бормотание. Ци поднималась выше по спине, обволакивала сердце, наполняла горло, рот и, наконец, достигла разума.

***

Чувство оцепенения было знакомо, потому что он годами вырабатывал в себе способность отстраняться от происходящего. От каждого удара по спине, от каждого пореза на щеке, от каждого болезненного шлепка по тыльной стороне ладони. Он так жаждал спастись от боли — вырваться из собственного тела, убежать от себя. Откуда приходила боль, по-прежнему оставалось загадкой. Тени окружали его, огромные и непобедимые. Их очертания подрагивали и изменялись, словно пламя свечи, отбрасывавшее эти тени, мерцало где-то вне поля зрения. Возможно, тени никогда и не были одним человеком — их была целая вереница; единственное, что оставалось неизменным, — это боль. Самосовершенствование — искусство обретения покоя, полного контроля над собой, включая жажду крови и смертоносную силу. В самосовершенствовании нет места бессмысленной жестокости. Он должен был прорваться сквозь тени и боль. Должен был обрести контроль. Ледяная энергия пещер Линси потянула его глубже. И хоть сердце его бешено стучало, предчувствуя нечто дурное, Шэнь Цинцю позволил себя затянуть. Ладони болезненно ныли, но не потому, что его били. Наоборот, это перед ним съёжилась некая тень. Он пинал её со всей силы, живот противно скручивало. Причинять боль ему нравилось ничуть не больше, чем испытывать её самому, но всё же… что ещё ему было делать? Какой ещё силой он обладал? Он катался по грязи, нанося удары локтями и кулаками. Он сжимал руки вокруг горла тени, пока та не ослабла. Он отрастил когти и расцарапал глаза другой тени. Он выл, словно зверь, когда его оттаскивали. Он был неуправляем. Словно неровный осколок стекла, он резал без разбору всё, что могло до него дотянуться. Любое соприкосновение с ним сопровождалось кровью и болью вне зависимости от его намерений. Это печаль или злость расцветала внутри него? Он едва мог различить их. Это было не горячее пламя ярости, а нечто холодное и далёкое. Огонь уничтожает, чтобы прокормить себя, продлить свою жизнь. Лёд разрушает бесцельно, просто потому, что это неизбежно. Соприкоснуться со льдом означает замёрзнуть, отключиться и, в конце концов, умереть. В его ладонь впивался острый кусок льда, кровь стекала по запястью на пол. Нет, это был не лёд, а меч — клинок, который должен был затупиться с годами, но был всё ещё достаточно острым, чтобы пронзить чью-то грудь, прервать чью-то жизнь. И как только лезвие омылось кровью одного человека, стало так легко смачивать его кровью снова, и снова, и снова. Это был уже другой меч и другие чувства, гораздо позже. Паника фейерверками расцветала в его груди, взрывалась и сыпала искрами во всех направлениях. Этот меч был так грубо сделан, что не заслуживал называться именем столь изысканного оружия, но он был острым и выполнял свою работу. Он пронзил им чью-то спину, погрузив лезвие по самую рукоять. Он знал, что эта тень заслуживала смерти, — потому убил её с ясной головой. Кровь продолжала стекать по его запястьям, неважно, какое оружие он сжимал в руках, неважно, было ли вообще у него оружие или только собственные голые кулаки. Кровь в его венах была словно лёд, и острые края резали его изнутри. Он истекал кровью каждое мгновенье, каждый день, непреходящая боль превратилась в раздражение, в ярость, в жажду крови — и никто этого не видел. Выброшенный в бурлящее, холодное озеро, он пытался выплыть на поверхность, но путь ему преграждал слой льда. Он колотил по нему окровавленными руками, пытаясь пробиться наружу. Достаточно было одной трещины, и весь ледяной покров бы рассыпался. Но пусть он и мог бороться и убивать, он не мог освободиться. Он открыл рот и заорал, кровь наполнила горло, заставляя задыхаться. Но кто за ледяным покровом мог слышать его? Он был заперт во тьме, в ледяном безмолвии.

***

Духовная энергия, подобно взрыву, вырвалась наружу, когда Шэнь Цинцю открыл глаза. Голос охрип от крика, руки сжимались в кулаки. Он огляделся вокруг безумным взглядом, одёрнул рукава, обнажив тонкие запястья, но нет — нет, на них не было крови. Кожа посинела от холода, но была целой и невредимой. Судорожно вдыхая воздух в горящие огнём лёгкие, он подполз к маленькому прудику. Погрузил руки в ледяную воду, набрал немного и плеснул себе в лицо. Пруд оказался глубже, чем он думал — заглянув в тёмные глубины, он не смог разглядеть дно. Он лёг спиной на холодный камень, всё ещё тяжело дыша. Это то, на что он надеялся? Получить больше подсказок насчёт своей личности, своего истинного «я»? — Какую шутку ты сыграл сам с собой, — горько сказал он. — Единственное, что ты узнал, — это то, что ты убийца. Он огляделся вокруг, словно тени на каменных стенах могли принять человеческую форму и накинуться на него, чтобы отомстить. Знали ли другие хозяева пиков? Знал ли Юэ Цинъюань? Или он смог скрыть от других эту тьму, хотя его ученики и боялись его и, повторяя за ним, продолжали цепь насилия, издеваясь друг над другом. Он мог ощутить тяжесть меча в своей руке, такого непохожего на лёгкий и изящный Сюя. Мог ощутить, как клинок погружается в плоть. Как он затем вытаскивает его обратно. Кое-как опёршись на замёрзшие руки, Шэнь Цинцю приподнялся, и его стошнило на каменный пол. Так нечестно — разве это не должно было сработать? Разве к нему не должна была вернуться память? Или он должен попытаться снова, начать всё с самого начала и дождаться, пока ещё какие-нибудь призрачные кошмары не настигнут его? Он стукнул кулаком по холодному полу, боль от удара отозвалась во всей руке. Да что это за жизнь такая у него была? Он уже знал, что был суровым, возможно, жестоким учителем и нежеланным, брошенным ребёнком. Но убийца? Эти воспоминания, какими бы мрачными и неясными они ни были, жили внутри него. Он убивал не единожды, а множество раз. «Знает ли Юэ Цинъюань?» — снова подумал он. Этот вопрос эхом звучал в его мыслях. Если знает, то почему не сказал Шэнь Цинцю? Может, Юэ Цинъюань приказал ему держаться от пещер подальше вовсе не из-за скрывавшейся в них опасности. Может, он знал, что Шэнь Цинцю обнаружит в своих воспоминаниях. Ровное, спокойное дыхание, помогающее при медитации, осталось в далёком прошлом. Сейчас воздух с трудом проникал в лёгкие и всё, что Шэнь Цинцю мог слышать, — собственное прерывистое дыхание, умноженное на эхо. Он втянул в себя воздух и замер. Резкие, тяжёлые вздохи по-прежнему раздавались в пещере. Шэнь Цинцю понял, что не один. Он приподнялся на руках, повернул голову ко входу. В проёме маячила фигура в белом, выставившая перед собой длинный серебряный меч. Виднелись лишь белки глаз, грудь тяжело вздымалась, и в воздух вырывались маленькие облачка пара. Неужели это был один из призраков прошлого, явившийся ему отомстить? Он только успел протянуть: «Что? Пришёл убить меня?» — как мощный поток ци ударил его в грудь, заставив растянуться на полу.

***

Удар выбил из него дух, но в то же время помог прийти в себя. Как только Шэнь Цинцю, собравшись с силами, сумел подняться на ноги, фигура в белом кинулась на него. Озарённый светом, струившимся из входа в пещеру, тот человек казался сошедшим на землю божеством. Его белые одежды по подолу и по краям рукавов были запятнаны кровью. Длинные блестящие чёрные волосы были собраны наверх под серебряный гуань и развевались хвостом у него за спиной, будто победное знамя. Черты его лица, будто выточенного из белого нефрита, были прекрасными и совершенными. Но эта красота была омрачена безумием и ужасающей пустотой в глазах. Он взмахнул мечом, послав в воздух поток концентрированной ци. Удар угодил Шэнь Цинцю прямо в грудь и отбросил в стену. Шэнь Цинцю закашлялся, ощутив металлический привкус в глотке. Призрак действовал бы не так грубо. Может быть, он заслуживал эту боль за всё, что он сделал и о чём не мог вспомнить. Но эта окровавленная и обезумевшая фигура, нависшая над ним, разжигала в нём яростную, неистовую энергию. — Ты думаешь, что можешь меня убить? — спросил он и протянул руку. Сюя покинул ножны и, пролетев через всю пещеру, скользнул в ладонь. Оставалось лишь мгновение на то, чтобы заблокировать удар серебряного клинка и не лишиться руки. Меч против меча, два совершенствующихся продолжили бороться. Рука Шэнь Цинцю была согнута под странным углом, за спиной у него была стена — отступать было некуда. У этой окровавленной зверюги было явное преимущество, и даже лишенный памяти глава пика понимал это. — Отвали, — прорычал Шэнь Цинцю, окружавшая его ци окутала лезвие Сюя и при ударе, словно порывом ветра, откинула противника назад. Шэнь Цинцю практически видел, как потоки духовной энергии тянулись к человеку-в-белом, закручиваясь вокруг его тела. Как вода, внезапно разошедшаяся в стороны, снова собирается в одну точку — пустота затягивает в себя, создавая водоворот. Даже с повреждёнными меридианами и истощённый лихорадкой, Шэнь Цинцю мог ощущать ци вокруг себя с тех пор, как очнулся. Внезапно стало очевидно, что же произошло с этим человеком-в-белом. — Искажение, — пробормотал Шэнь Цинцю, прикусив губу. То же, что пережил он сам, только, поскольку лихорадка лишила его сознания, внешние проявления не были столь бурными. К сожалению, Шэнь Цинцю не довелось изучить ни один из принятых способов выведения человека из искажения ци. Он был так занят погоней за воспоминаниями, что самосовершенствование служило ему лишь средством достижения цели. Он понятия не имел, что делать с этим бешеным, и у него не было времени как следует всё обдумать. Человек-в-белом зарычал, описывая мечом широкую дугу. Сквозь тонкий белый халат было заметно, с какой силой и ловкостью изгибались его мышцы. Его пустые глаза не должны были видеть, и всё же каждый удар безошибочно настигал Шэнь Цинцю, вынуждая блокировать или уклоняться. К счастью, тело помнило, как управляться с мечом, пусть из памяти Шэнь Цинцю и стёрлись все тренировки. Сюя откликался на малейшую мысль и когда находился в руке, и когда висел в воздухе. Дополняя свои действия точно отмеренным количеством ци, Шэнь Цинцю как-то умудрялся защитить себя. Меч человека-в-белом ударом плашмя отбросил Сюя в сторону, демонстрируя грубую силу. Завершая движение по дуге, клинок стукнул Шэнь Цинцю по виску и мгновенно выбил из головы все мысли. — Ты… тупая… скотина… — Весь череп вибрировал от удара, слова путались на языке — он случайно прикусил его, и рот мгновенно наполнился кровью. — Да ты хоть знаешь, на кого нападаешь? Бешеный не ответил — не мог ответить. Крича от ярости и боли, он ударил Шэнь Цинцю тыльной стороной ладони. Шэнь Цинцю повалился на пол и стукнулся головой об каменную стену. «Так долго ждать полного физического восстановления, чтобы приступить к поиску утраченных воспоминаний», — подумал он. Бешеный позабыл про свой меч, попытки Шэнь Цинцю призвать Сюя тоже не увенчались успехом. Бешеный обрушился на него с кулаками, Шэнь Циню едва успевал уклоняться. В голове шумело, нос забивал запах крови, боль мешала думать. Человек-в-белом обхватил Шэнь Цинцю за шею руками и крепко сжимал, в то время как сам Шэнь Цинцю отчаянно боролся, пытаясь вдохнуть. Перед глазами замелькали чёрные пятна, и он наугад пнул ногой, столкнувшись с твёрдыми как камень мышцами нападавшего. «Может быть, это и есть опасность, скрывающаяся в пещерах Линси», — подумал Шэнь Цинцю в полубреду. Обезумевший бог войны, жаждущий смертей и крови. Но если он умрёт здесь, если этот человек его убьёт, он никогда не узнает правду о себе. Шэнь Цинцю втянул в себя воздух, сколько мог, пусть даже тот ледяным огнём обжигал горло. Он не мог как следует сосредоточиться, пока из него пытались вытянуть жизнь, но ци всё равно откликнулась на его слабый зов. Она окружила его и придала пинку Шэнь Цинцю больше силы. Но это было всё равно что мелкими камешками кидаться об стену, и хватка на горле лишь усилилась. Шэнь Цинцю попытался отодрать от себя чужие руки, но даже имей он возможность вдохнуть полной грудью, он был бы слабее этого мужчины. — Не… честно… — сдавленно прохрипел он, отчаянно пытаясь призвать ци. Она окутывала его руки, но у него не было сил направить её в удар. Вместо этого он попробовал использовать ци в качестве барьера или рычага, вливая её между своей шеей и душившими его руками. Но ци не являлась, по сути, физической силой. Наполняя ею пространство, нельзя было ослабить хватку на горле. Поэтому энергия скапливалась между нападавшим и его жертвой, пока не установилась некая связь. И тогда ци начала вливаться в человека-в-белом, словно её переливали из одной чаши в другую. Бог войны, бешеный, внезапно замер. Его тело вздрагивало, принимая поток ци, на мгновение его взгляд прояснился. Радужки в его глазах напоминали две чёрные жемчужины. «И впрямь, обладать такой красотой совершенно нечестно», — словно в бреду подумал Шэнь Цинцю. — Ты, — зашипел человек-в-белом, впившись взглядом в лицо Шэнь Цинцю. Шэнь Цинцю засмеялся, хрипло и горько. — Так ты знаешь, кто я такой? Хоть кто-то должен, если уж Шэнь Цинцю умрёт здесь. По крайней мере, тогда, может быть, его похоронят как полагается и на его могиле напишут одно из его многочисленных имён. Он продолжал вливать свою ци, отчаянно пытаясь выжить. Похоже, поток энергии удерживал человека-в-белом в сознании, хотя бы и ненадолго. — Шэнь Цинцю, — имя прозвучало как ругательство. — Что ты сделал? Шэнь Цинцю, несомненно, натворил немало того, за что заслуживал наказания. Пусть он ничего не помнил, но за последние дни успел получить некое представление о своём характере. Если бы Ло Бинхэ пожелал ударить его в отместку за каждый полученный синяк, он бы понял. Если бы один из призраков прошлого явился, чтобы пронзить его мечом, он бы, вероятно, счёл это справедливым. Если бы Юэ Цинъюань пожелал вышвырнуть его из ордена Цинцюн за все его грехи, это, наверное, было бы заслуженно. Но это? Это? Этого он ничем не заслужил. Он не толкал этого человека к искажению ци, не приближался к нему, не делал ничего, только пытался защититься. Он не сделал ничего. И этот свихнувшийся бог войны не посмеет винить его за собственные неудачи, пока Шэнь Цинцю жив. Бог войны вздрогнул, поток ци прервался, и глаза его снова опустели, а хватка на горле усилилась. Какой глупый, нелепый, несправедливый способ умереть. — Чтоб тебя, — выплюнул Шэнь Цинцю. Ци, накопленная в пещерах Линси медитациями многих поколений учеников Цанцюна, окружала его. Веки Шэнь Цинцю сомкнулись, и чистая энергия наполнила все его чувства. Он притянул её к себе, а затем мощной волной обрушил на бога войны.

***

Они продолжали бороться, окружённые ци. Шэнь Цинцю не мог сказать, находились ли они в физическом пространстве или в духовном, но он больше не задыхался. Он боролся, пытаясь держать голову над водой, а ци тянула его вниз. С ним был ещё кто-то, кто цеплялся за его лодыжки и давил ему на плечи, попутно пытаясь пробиться сквозь слой духовной энергии. «Нет, — подумал Шэнь Цинцю с яростью. — Ты не сможешь выжить, если будешь топить меня». Он потянулся и дёрнул другого человека за руку, втягивая его в бурлящий поток энергии. Это было похоже на водоворот, в который их затягивало глубже, глубже и глубже. Тот, другой, продолжал с ним бороться, и они кружили, словно две хищные птицы, готовые нанести удар. Чем сильнее они сопротивлялись, тем сложнее было выбраться. Но до сих пор окружавшая его ци не казалась какой-то зловещей силой. Она была инструментом и, возможно, дорогой назад к себе самому. И этот человек, бог войны… Он страдал от искажения, верно? А разве это не было недостатком? Он перестал бороться. В то же мгновение энергия вокруг него стала спокойнее, хотя и по-прежнему тянула ко дну. «Позволь ей направлять тебя», — пытался он прокричать, но понятия не имел, дошло ли его послание до своего получателя. Бог войны не послушался. Он боролся, пытаясь прорваться к поверхности, освободиться, и не обращал никакого внимания на Шэнь Цинцю, который опускался всё ниже на дно. «Идиот», — язвительно подумал Шэнь Цинцю. Он потянулся вверх, но не чтобы освободиться, а чтобы поймать чужую лодыжку. И, крепко удерживая обеими руками, потащил свою добычу за собой вопреки всем её попыткам вырваться. «Ты пытаешься меня убить?» — прогремело в ушах. «Чтоб тебя, — снова подумал Шэнь Цинцю. — Вопреки здравому смыслу, я пытаюсь тебя спасти». Он не отпускал его, пока ци не взвилась и не поглотила их целиком.

***

Как оказалось, «бог войны» было верным определением. Первым воспоминанием Лю Цингэ было, как он тренируется с деревянным мечом во дворе, укрытом прохладной тенью цветущих деревьев. Даже ребёнком он мастерски обращался с мечом, двигаясь с грацией танцора и силой воителя. Несмотря на то, что его светлые одежды предназначались для тренировки, они были красиво вышиты, на поясе висела нефритовая подвеска. Лицо у него было словно кукольное, с пухлыми розовыми губами. Милое, даже когда он сердито хмурился. Тренировка длилась часами, пока во двор не вышла женщина в летящих одеждах. В руках у неё был маленький свёрток. — А-Янь, — закричал мальчик, кидаясь вперёд с протянутыми руками. Женщина, смеясь, передала ему свою ношу. Свёрток оказался расшитым покрывалом, в которое был укутан ребёнок. Малышка была прелестна, кожа приятно розовела, личико красивое, хотя его черты ещё не полностью оформились. Открыв тёмные глаза, она посмотрела прямо на Лю Цингэ и захихикала. Когда вся семья собралась к ужину, малышку уложили в стоявшую рядом колыбель. Лю Цингэ, не отвлекаясь от поедания риса с кусочками мяса, рассказывал маленькой сестрёнке о своих воображаемых подвигах. — Не волнуйся, А-Янь, — сказал он, не обращая внимания на слова матери, что не нужно говорить с набитым ртом, — гэгэ обязательно тебя защитит. Когда мальчик собирался ложиться спать, отец погладил его по голове, а мать ласково отвела прядь волос со лба. Потом он, наклонившись, поцеловал бабушку в морщинистую щёку. Окружённый любовью и заботой, он легко и быстро уснул. Он взошёл на гору, чтобы войти в орден Цанцюн, в самом подходящем возрасте. Будучи одарённым мечником, он довольно быстро стал лучшим учеником на пике Байчжань. Другие ученики не могли с ним сравниться, поэтому в поисках достойного соперника он обратил свой взгляд на другие пики. Юэ Цинъюань в своих чёрных одеждах выглядел достаточно внушительно, несмотря на доброе выражение лица. Однако он отказался сразиться с Лю Цингэ. Лю Цингэ расстроился из-за отказа, но потом заметил тень Юэ Цинъюаня. Одетый в зелёные цвета пика Цинцзин, с вечно кислым выражением лица, в присутствии других учеников он никогда не приближался к Юэ Цинъюаню ближе, чем на расстояние пяти шагов. Лю Цингэ, ощущавший его духовную ауру, подумал, что тот мог бы стать куда более достойным противником, чем его собственные шиди. — Сразись со мной, — просто сказал он, наставив свой меч на Шэнь Цинцю. Ученик пика Цинцзин нахмурился, но согласился. Это была удручающе лёгкая победа. Лю Цингэ мгновенно увидел слабые места Шэнь Цинцю и одним ударом выбил меч из рук, заставив своего противника растянуться на земле. Шэнь Цинцю хмуро посмотрел на него, что-то пугающее скрывалось на дне его тёмно-зелёных глаз. — У тебя слабая основа, — прямо сказал Лю Цингэ. И это было досадно: Шэнь Цинцю двигался как боец и, вероятно, мог бы стать одним из лучших, если бы просто приложил больше усилий. Он вечно задирал нос и смотрел свысока на всех, включая глав пиков. Какое глупое, необоснованное высокомерие! Лю Цингэ терпеть не мог, когда видел, как кто-то напрасно растрачивал свой потенциал. У него самого были все преимущества, он знал об этом. Но он приложил огромные усилия, чтобы не упустить открывшиеся возможности, и смело преодолевал все препятствия, которые встречались ему на пути. Он должен был стать лучшим, чтобы отстоять собственную честь, честь своей семьи и своего ордена. Иной исход был бы хуже поражения. Шэнь Цинцю мог быть куда сильнее, чем сейчас, и единственным объяснением было то, что он недостаточно усердно старался. Поэтому само его присутствие на пиках стало источником постоянного раздражения. Они множество раз сражались друг с другом на протяжении многих лет, сталкиваясь на соревнованиях в качестве лучших учеников своих пиков. Но итог оставался прежним. Шэнь Цинцю ядовито выплюнул: — Лю Цингэ! Однажды я точно тебя убью! Было бы легче отнестись к угрозе серьёзно, если бы Шэнь Цинцю хотя бы пытался усилить своё ядро и раскрыть свой потенциал. — С твоими-то способностями? — усмехнулся он. Если бы Шэнь Цинцю мог убивать взглядом, тогда, вероятно, его угроза исполнилась бы. По крайней мере, так поначалу думал Лю Цингэ. А потом их с Шэнь Цинцю и Шан Цинхуа, старшим учеником пика Аньдин, отправили вместе на задание. Несмотря на все свои недостатки, Шэнь Цинцю должен был стать неплохим союзником. Его преданность ордену Цанцюн должна была восторжествовать над личной неприязнью к Лю Цингэ. Но этого не случилось. В разгар схватки Лю Цингэ толкнуло вперёд, а потом потянуло назад. Он едва избежал удара одного из нападавших. Когда он кое-как обернулся, одновременно пытаясь удержаться на ногах, то увидел, как Шэнь Цинцю ухмылялся ему, отводя руку назад. Это он толкнул Лю Цингэ. Если бы Лю Цингэ хуже владел собой, вероятно, в тот момент он бы обратил свой меч против Шэнь Цинцю. Но он лишь снова обернулся к врагам, стараясь быть начеку и не забывать о том, что у него за спиной скрывался кое-кто поопаснее. Ему не стоило забывать: Шэнь Цинцю — человек без чести. Лю Цингэ занял положение главы пика без особой шумихи. Он давно мог одолеть своего наставника, так что его возвышение было вполне ожидаемо. Впервые встретившись в главном павильоне с другими хозяевами пиков, он увидел мягкую улыбку Юэ Цинъюаня, серьёзный оценивающий взгляд Му Цинфана, искреннее одобрение Ци Цинци. А затем заметил притаившегося в углу Шэнь Цинцю, который скрывал лицо за бумажным веером — только хитрые тёмные глаза смотрели поверх. У него не было сил это терпеть. Вскоре он покинул пики и отправился странствовать в поисках достойных противников, попутно охраняя границы. Различные фигуры всплывали и исчезали из его памяти, некоторые встречались чаще других — его родители, сестра Минъянь, те, кого он спас от нападения чудовищ, его соученики, прочие главы пиков, совершенствующиеся из других орденов. Но ни один из них не мог поколебать убеждений Лю Цингэ. Он был твёрд, как гора, и уверен в себе, силён и телом, и духом. (Возможно, иногда ему было одиноко. Но он принял это как часть своей личности, и никогда не позволял ей стать своей слабостью.) Он не мог точно сказать, что же так вывело его из равновесия и заставило всегда послушную ци стать неуправляемой и опасной. Сражение с демоном? Звучало знакомо, но он видел лишь размытые тени и чьи-то красные глаза. Сквозь красный туман безумия он увидел знакомое лицо — Шэнь Цинцю. Его изящные черты учёного искривлялись в усмешке — настоящее или просто очередной морок? Его волосы были спутаны, длинная шея покрыта синяками — настоящее? Кто смог так сильно избить хозяина пика Цинцзин? Холодный голос звал его, проклинал его, просил прийти в себя, говорил, что хотел спасти Лю Цингэ. Он не был похож на слабого и изворотливого Шэнь Цинцю, чьи чувства и намерения всегда были скрыты. Вспомнив об этом, вспомнив о том, что он не так слаб и ненадёжен, как Шэнь Цинцю, Лю Цингэ глубоко вдохнул и обнаружил, что его тело и дух наполняла ци. Вынырнув на поверхность, он снова обрёл способность дышать.

***

Шэнь Цинцю бесцеремонно выкинуло из того пространства где-то между разумом, телом и духом, и он пришёл в себя. Перед глазами всё расплывалось, пока он медленно оглядывался вокруг, но стоило заметить валявшегося на полу Лю Цингэ, и в голове сразу прояснилось. Теперь он не видел в другом главе пика призрака бога войны. Нет, он видел своё негодование, своё презрение, свою ненависть. Все эти чувства вскипали в его крови, заставляя сердце бешено колотиться. Хозяин пика Байчжань, схватившись за голову, посмотрел на него. — Шэнь Цинцю, — тупо произнёс он, уставившись ему в глаза. Ярость вскипела, наполняя избитое тело энергией. Зарычав, он бросился на Лю Цингэ. В этом не было ни изящества, ни великолепия поединка на мечах. Он повалил Лю Цингэ на землю, накинувшись с пинками и кулаками. Лю Цингэ крякнул и скорчился, когда Шэнь Цинцю угодил ему коленом в живот. Схватив Шэнь Цинцю за локти, он перекатил их обоих и оказался сверху, больно стукнув Шэнь Цинцю спиной о каменный пол. — Что ты делаешь? — болезненно хриплым голосом спросил Лю Цингэ. Шэнь Цинцю не ответил, глаза его наполняла свирепая ярость. Эта высокомерная сволочь могла убить его и ни капельки не пожалеть об этом. Лю Цингэ смотрел на него свысока, презирал его. Гордость, о существовании которой Шэнь Цинцю не знал, противилась самой мысли об этом, восставала против невероятной наглости Лю Цингэ. Обхватив Лю Цингэ за пояс коленями, он перевернул их обоих, снова поменяв местами. Он понятия не имел, откуда взялся этот порыв, чего он добивался. Он знал лишь, что должен бороться, должен выжить, потому что никто другой не придёт ему на помощь. Никто его не спасёт. Они вдвоём катались по полу, камни впивались им в руки и в лицо. Ледяной холод охватил их, когда они плюхнулись в глубокий пруд. Но даже в воде они продолжили бороться друг с другом. Шэнь Цинцю крепко держал Лю Цингэ за талию, пытаясь утянуть под воду и не дать вынырнуть, чтобы вдохнуть воздух. Кто-то ухватил его за воротник и вытянул из воды. Холодный воздух плетью хлестнул по мокрой коже, и он зашипел от боли. В глазах, которые он закрыл, чтобы защитить от воды, жгло, но он услышал, как недостойно закряхтел поблизости вытащенный из воды Лю Цингэ. — Отпусти меня, я его убью, — орал Шэнь Цинцю. Он понятия не имел, говорил ли о Лю Цингэ, или о ком-то ещё, или обо всех, кто когда-либо смотрел на него свысока. — Отпусти меня, Ци-гэ! Он мне за всё заплатит! — Сяо Цзю! — послышался резкий шёпот в ухе. Сильные руки обхватывали сзади, прижимая к себе. — Успокойся, сяо Цзю! Он не хотел успокаиваться, он хотел выбить всё дерьмо из Лю Цингэ! Почему так сложно было это понять? В голове шумело, в теле бушевала неистовая энергия. Ци беспорядочно вращалась вокруг него, не в силах принять конкретное направление. Горло болело, и когда он кричал, ему казалось, что оно вот-вот разорвётся надвое. — Му-шиди! — раздался отчаянный голос из-за спины. — Он так скоро опять впадёт в искажение! — Мне нужно стабилизировать состояние Лю-шисюна, — ответил другой голос. — Худшее ему каким-то образом удалось пережить… — Вот, — сказал резкий женский голос. — Выруби его, пока он не навредил себе ещё больше. Или кому-нибудь другому. — Ци-шимэй, постой… Шквал ци, подобный уколам тысячи крохотных игл, накрыл Шэнь Цинцю, и постепенно непроглядная тьма окутала его сознание.

***

Шэнь Цинцю в очередной раз проснулся в незнакомой постели и был этим весьма недоволен. Ещё не успев открыть глаза, он уже понял, что находился не в бамбуковой хижине. Здесь было слишком тихо, воздух наполнял густой дым. Он кое-как сел, тонкое голубое одеяло соскользнуло с плеч. Он был в чьей-то скудно обставленной спальне, единственным украшением которой служили несколько написанных тушью свитков. В углу стоял письменный стол, поверх него располагалась подставка для благовоний. Кто-то зажёг одну-единственную палочку, и та успела сгореть почти полностью. От пепла исходил слабый запах пионов. Он понятия не имел, где находился. Сердце колотилось об рёбра, пальцы сжимали гладкие простыни. Дым клубился, вырываясь наружу, словно победное знамя, словно длинный хвост гладких тёмных волос. Лю Цингэ. Всё произошедшее ранее обрушилось на него, как удар в грудь. Пещеры Линси, его собственные руки, покрытые кровью, человек-в-белом, напавший на него, погружение в чужие воспоминания. Он согнулся в кровати, сжимая и разжимая кулаки. Никто не сидел рядом, ожидая его пробуждения. Теперь — когда ему было известно, что он за человек, каким он был — это имело смысл. Убийца. Человек без чести. Может быть, Юэ Цинъюань просто усмирял его, потакал ему, пока не смог бы понять, как избавиться от Шэнь Цинцю или как его обезвредить. — Цинцю-шиди? Юэ Цинъюань вошёл в комнату, пряча руки в тёмных рукавах. Вместо привычной мягкой улыбки на его лице было нарочито равнодушное выражение. По какой-то причине это пугало больше, чем если бы он ворвался с криком. — Чжанмэнь-шисюн. — Он держал спину как можно прямее, заставляя себя смотреть в серые глаза Юэ Цинъюаня. Юэ Цинъюань остановился у постели. До Шэнь Цинцю донёсся уже знакомый запах — что-то лесное, с лёгкими нотками магнолии. Шэнь Цинцю вдруг понял, что тот же самый запах исходил от подушки и простыней. Он был в спальне главы ордена, в постели Юэ Цинъюаня. — Цинцю-шиди, как хорошо, что ты проснулся, — сказал Юэ Цинъюань, но эти слова не сопровождались знакомой улыбкой. — Нам многое нужно обсудить. Его отстранённый тон заставил Шэнь Цинцю занервничать. Он опустил ноги на пол и встал. Споткнулся, но Юэ Цинъюань не кинулся ему помогать. На лбу главы ордена залегла складка, но он не попытался поддержать своего шиди. — Мы можем сесть? — безучастно спросил Шэнь Цинцю. — Я бы предпочёл вести разговор, не лёжа при этом в твоей постели. Юэ Цинъюань моргнул, словно не ожидал, что Шэнь Цинцю поймёт — или вспомнит — такую мелочь. Он жестом указал на столик и подушки в центре комнаты, и они уселись друг напротив друга. — Я ясно и чётко сказал, чтобы ты не ходил в пещеры Линси, — голос Юэ Цинъюаня был слишком тихим и слишком спокойным. — Я тебе запретил. Руки Шэнь Цинцю спокойно лежали на коленях, но при словах Юэ Цинъюаня сжались в кулаки, и ногти больно впились в кожу, оставляя маленькие отметины в форме полумесяцев. — Этот шиди знает, — сказал он. — Ты всё равно пошёл, — сказал Юэ Цинъюань. — Очевидно. Одна из красиво очерченных бровей Юэ Цинъюаня дёрнулась над глазом. Он глубоко вздохнул. — Шэнь Цинцю. Что произошло в пещерах Линси? Шэнь Цинцю поджал губы. — Ты имеешь в виду Лю Цингэ. — Было ясно, что Юэ Цинъюаня не волновало то, что случилось перед этим, хотя сам Шэнь Цинцю просто разрывался от накопившихся вопросов. Юэ Цинъюань удивлённо замер. — Ты вспомнил его? Шэнь Цинцю склонил голову вбок. — Не сам по себе, — коротко ответил он. — Так что произошло? Он открыл рот, чтобы всё объяснить, но слова застряли у него в горле. Как он мог объяснить, что произошло? Как он мог объяснить так, чтобы Юэ Цинъюань понял? — Цинцю, — голос Юэ Цинъюаня звучал резко и отточено, словно взмах меча. — Ты напал на Лю Цингэ. Ты пытался его убить? Лицо главы ордена стало напряжённым, будто он отрепетировал свои слова заранее, но всё ещё жалел, что произнёс их. Брови его сошлись вместе, сменяя тревожное выражение суровым. — А должен был? — вслух поинтересовался Шэнь Цинцю. Юэ Цинъюань поджал губы, поднял руку, словно собирался прикоснуться к Шэнь Цинцю. Но снова нерешительно остановился. — Должен? — повторил Шэнь Цинцю. — Видимо, да. Иначе ты бы не стал и спрашивать. Ты думаешь, что я хотел убить Лю Цингэ. Часть него по-прежнему хотела убить Лю Цингэ. Этот человек, имевший все преимущества, всегда лишь смотрел на него свысока. Он по-прежнему был абсолютно уверен, что у Шэнь Цинцю нет ни капли чести, что он ленив и невоспитан. Что недостоин его времени и внимания. Что его легко победить. Что у него нет чести. — Чжанмэнь-шисюн, — сказал Шэнь Цинцю, роняя слова, словно камни. — В это так легко поверить? Юэ Цинъюань не сразу нашёлся с ответом. — Это потому, что ты знаешь, что я уже убивал раньше? Юэ Цинъюань, словно поражённый ударом молнии, вскинул на него взгляд, его серые глаза помутнели. — Сяо Цзю… — Не надо со мной нянчиться как с маленьким. Это правда, да? Ты знал об этом? — Он не знал, откуда взялась эта прямота. Может быть, его настолько тошнило от себя самого, что проще было выплюнуть яд на кого-то другого, чем проглотить самому. Юэ Цинъюань опустил взгляд, затем снова посмотрел на него. Мрачная тень в его глазах сказала всё за него раньше, чем он открыл бы рот. Шэнь Цинцю запрокинул голову и расхохотался жутким смехом. Ну, разумеется. Разумеется, этот человек, притворявшийся, что заботится о нём, думал о нём так. Он не был удивлён, не так ли? Он выглядел так, будто заранее со всем смирился, ещё когда только вошёл в комнату. — Шэнь Цинцю, — повторил Юэ Цинъюань, пытаясь снова обрести внутреннее равновесие, — что произошло? — А зачем мне отвечать? — спросил Шэнь Цинцю. — Ты лучше меня всё знаешь, не правда ли? Что я должен делать, что я должен испытывать. И ты уже заранее всё решил для себя! — Щёки пылали, и он пожалел, что у него не было веера или ещё чего-нибудь, что позволило бы спрятать лицо. Он был уверен, что покраснел от злости. Юэ Цинъюань открыл рот, но не издал ни звука. В комнате повисла напряжённая тишина. — Почему ты ничего не скажешь? — закричал Шэнь Цинцю, и голос его звенел, словно разбитое стекло или лёд. — Я не знаю, что мне делать, конечно, не знаю, а ты бесполезен, ты ничего мне не говоришь… Двери спальни распахнулись со стуком, и в комнату, словно порыв ветра, ворвалось новое действующее лицо. Он был обнажён по пояс, грудь крепко перетягивали бинты, но его прекрасные черты лица, эти шелковистые волосы выглядели слишком знакомо. — Лю-шиди, — удивлённо вздохнул Юэ Цинъюань, — что всё это знач… Лю Цингэ, не обращая внимания на главу ордена, схватил Шэнь Цинцю за воротник и, не дав опомниться, поднял вверх за горло. Их носы теперь едва не соприкасались, и у Шэнь Цинцю не оставалось выбора, кроме как посмотреть прямо в тёмные горящие глаза. — Ты, — грубо выплюнул Лю Цингэ. — В какие игры ты играешь? — Лю-шиди, — с убийственным спокойствием сказал Юэ Цинъюань, — успокойся. Шэнь Цинцю издал глухой смешок, сам не зная, рождался ли он из сердца или из пустого пространства, которое должен был занимать этот орган. — И в какие, по-твоему, игры я играю? Его слова звучали легкомысленно, но он действительно не знал, что ещё ответить. Он не мог собрать разрозненные кусочки своей личности воедино, так, может, стоило попытаться понять, что о нём думали другие. Насколько далеки они могли быть от правды? Лю Цингэ низко рыкнул. — Если это какая-то уловка… Хозяина пика Байчжань внезапно отбросило на несколько шагов назад, и Шэнь Цинцю упал. Между ними стоял Юэ Цинъюань, одну руку он вытянул в сторону Лю Цингэ, а второй поддерживал Шэнь Цинцю за талию. Он отшвырнул Лю Цингэ, как котёнка. — Хватит, — сказал Юэ Цинъюань. — Лю-шиди, тебе всё ещё нужно восстанавливаться. Но раз уж ты здесь и твои способности вернулись к тебе, пожалуй, ты мог бы пролить немного света на произошедшее. Несмотря на формулировку, это была отнюдь не просьба. Лю Цингэ потряс головой, словно всё ещё пытался расставить свои воспоминания по местам. — Он спас меня. Если бы Шэнь Цинцю достаточно хорошо себя знал, он мог бы оскорбиться тем, как удивлённо расширились глаза Юэ Цинъюаня. — От искажения ци, — продолжил Лю Цингэ. — Очень красноречиво, не правда ли, — пробормотал Шэнь Цинцю. Рука Юэ Цинъюаня сжалась на его талии — то ли пытаясь поддержать, то ли удержать, то ли в знак предостережения. Шэнь Цинцю недостаточно хорошо знал этого человека, чтобы судить. Лю Цингэ поджал губы, всё такой же прекрасный, даже когда хмурился. — Я был. Вне себя. Не в себе. Он, — и тут он усмехнулся, словно даже сейчас не мог выказать полагающееся другому хозяину пика уважение, — вернул меня обратно. Несмотря на то, что я сражался с ним. — Но… Лю-шиди и Цинцю-шиди дрались друг с другом, — сказал Юэ Цинъюань. Лю Цингэ пожал плечами. — Я напал на него. Потом мы были — какое-то время — вне своих тел. За то, что он продолжил нападать, — снова пожатие плечами, — нельзя его винить. Шэнь Цинцю горел заживо, но при этом почему-то ему было холодно. Это было обморожение? Его эмоции были такими спутанными, что, казалось, прожгли его насквозь. Он упал на Юэ Цинъюаня, тихий пустой смех приглушался тканью одежд главы ордена. — Цинцю-шиди, — выдохнул Юэ Цинъюань. — Его воспоминания, — сказал он, отзвуки смеха всё ещё слышались в его голосе. — Ци отделила его от воспоминаний, и нам нужно было вернуть их. Юэ Цинъюань нахмурил лоб. — Сяо Цзю… — мягко, предостерегающе произнёс Юэ Цинъюань. — Вот оно, верно? — настойчиво сказал Шэнь Цинцю, пытаясь вырваться из хватки Юэ Цинъюаня. — Если я снова окажусь в том месте, я смогу найти там свои воспоминания. — Это плохая… — Я хочу вспомнить, — настаивал Шэнь Цинцю, сердито глядя на Юэ Цинъюаня и всё ещё пытаясь вывернуться. Почему глава ордена был таким сильным? Почему он не хотел его отпускать? — Постойте, — вмешался Лю Цингэ. — Что вспомнить?