sharp and glorious thorn

Когда Шэнь Цинцю впервые прибыл на пик Цинцзин, это место стало его убежищем. Тогда он всё ещё был Шэнь Цзю. Пусть он отмыл руки от крови У Яньцзы, эта смерть по-прежнему была свежа в его памяти. Ещё свежее была рана, вскрывшаяся, стоило лишь осознать, что Юэ Цинъюань — это Юэ Ци. Не дав особо времени на раздумья, Юэ Цинъюань за руку приволок его в Цанцюн, настояв, что будет защищать Шэнь Цзю, что сделает его учеником в ордене. Словно в агонии Шэнь Цзю — тощий и неопрятный, в рваных лохмотьях — ожидал своего приговора, а изящно одетые и непреклонные ученики, которые принесли ему еду, настаивали, что Юэ-шисюн скоро вернётся, что он просто разговаривает со своим наставником. Наконец, Юэ Цинъюань вернулся в сопровождении двух глав пиков. Один из них, одетый в чёрное, холодно и оценивающе переводил взгляд с Юэ Цинъюаня на Шэнь Цзю, и в его тёмных глазах сквозило неодобрение. Другой, в зелёных одеждах, опустился перед Шэнь Цзю на колено и грубо схватил за подбородок, вынудив поднять голову. Шэнь Цзю застыл, призывая все силы, чтобы не отшатнуться, пока чужие глаза, словно два ярких фонаря, просвечивали его насквозь. Он чувствовал, как духовная энергия омывает его, оценивая. Он знал, что его проверяют, и не знал, хочет ли пройти эту проверку. Затем теперь уже его собственный шицзунь забрал его на пик Цинцзин. Здесь Шэнь Цзю не нужно было выслушивать, как другие ученики сплетничают о нём, или опасаться, что он на каждом углу будет натыкаться на полный сожалений и мольбы взгляд Юэ Цинъюаня. Под шелест листьев, потревоженных лёгким прохладным ветерком, Шэнь Цзю уснул на свежей постели, чистый после принятой ванны, с набитым желудком и обработанными ранами. Это была первая и единственная безмятежная ночь на пике Цинцзин — его тело слишком устало, а разум был излишне перегружен новыми впечатлениями, чтобы мучить его. Месяцы спустя, когда Шэнь Цзю стал Шэнь Цинцю, шицзунь как-то отвёл его в сторонку после драки с учениками пика Байчжань и неодобрительно фыркнул на его разбитые костяшки и порванные одежды. — Цинцю, — сказал он, — ты знаешь, почему я взял тебя в ученики? Шэнь Цинцю, занятый перевязыванием своих рук, с усмешкой ответил: — Потому что вы задолжали главе ордена услугу, так полагает этот ученик. Шицзунь рассмеялся легко и сухо. Заботы его учеников, живых людей из плоти и крови, казалось, не могли пробиться сквозь окружавшую его ауру отрешённости, свойственную учёным. — О, наставник сразу понял, — медленно произнёс он. Шэнь Цинцю замер и невольно оглянулся на своего шицзуня. Глава пика встретился с ним взглядом, улыбаясь безмятежно и понимающе. — Наставник сразу понял, что Цинцю всегда полагается на свой ум. Многие выбирают путь учёного, потому что у них есть для этого способности, но немногие оказываются здесь потому, что вынуждены. Редкие души, которым не на что положиться, помимо своего ума, но которые всё же умудряются выжить. Шэнь Цинцю никогда не спрашивал, что Юэ Цинъюань рассказал о нём главам пиков. Более того, все эти месяцы он старательно избегал своего нового шисюна и, когда тот окликал его, никогда не останавливался и не отзывался. Шэнь Цинцю не хотел знать, были ли получаемая им забота, обучение и тренировки плодом жалости. Ещё меньше ему хотелось знать, считали ли его в Цанцюн потенциальной угрозой — кем-то, кто нуждается в постоянном надзоре и контроле. Он не хотел знать, как много его шицзуню было известно о нём и как много тот мог прочесть в его глазах. — Цинцю, у тебя острый ум, поскольку это единственная вещь, которую тебе приходилось оттачивать. Ты вырос не с мечом и не с кистью в руках, не с гуцинем под пальцами. — Ученику прекрасно известно, что у него ничего нет, — выплюнул Шэнь Цинцю, даже не заметив проскользнувшее в голосе напряжение. Шицзунь вздохнул и приподнял голову Шэнь Цинцю за подбородок, вынуждая посмотреть вверх. — Цинцю, — твёрдо произнёс он. — Тебе не на что было опереться. Твой ум помог тебе выжить. Вероятно, ты подходишь пику Цинцзин даже больше, чем кто-либо из твоих соучеников и соучениц. Шэнь Цинцю что, должен был этим гордиться? Шицзунь вздохнул и отвёл волосы с лица Шэнь Цинцю почти отеческим жестом, за исключением того, что глава пика был чересчур чопорным и отстранённым, чтобы испытывать к кому-либо настоящую привязанность. — Не позволяй твоей силе стать твоей слабостью, Цинцю, — сказал он.

***

Шэнь Цинцю вернулся на пик Цинцзин, впервые за несколько недель узнавая его, и это место больше не было похоже на убежище. Наоборот, он опасался, что оно станет его тюрьмой, в которой он запрёт себя на всю оставшуюся жизнь, будучи не в силах встретиться лицом к лицу с тем, что находится за её пределами. Его шицзунь давным-давно покинул Цанцюн, однако его голос по-прежнему эхом отдавался в ушах Шэнь Цинцю. Шэнь Цинцю скривился, по-прежнему полный ревности и неблагодарности. С какой стати шицзуню всё ещё позволено поучать его? Он-то сам был удостоен доверия и уважения собственного чжанмэнь-шисюна и занимал место его правой руки не только номинально. Ещё и одарил Шэнь Цинцю этим именем, даже не зная, каким бременем оно для него станет. Имена, насмешливо подумал Шэнь Цинцю. Ему никогда особо не нравились имена. Вернувшись в свою бамбуковую хижину, не зная, сможет ли он когда-нибудь покинуть её и посмотреть в лицо прочим обитателем Цанцюна, он сел за письменный столик, вытащил чистый лист бумаги и смочил кисть. Именем «Цзю» его отметили работорговцы, никчёмные отбросы, даже не считающие нужным обозначить свой товар иначе как по номерам. Со временем числа приобрели куда больше смысла, позволяя отслеживать, сколько людей было потеряно — сколько чисел отсутствовало. Цю были ещё хуже — подонки, которые наказывали его и издевались над ним, играли с ним, как с куклой или с какой-нибудь псиной, которые отняли у него единственное, что… Он резко оборвал свою мысль, замер, сидя в позе для медитации на полу бамбуковой хижины. Что толку было думать об этом теперь? Ему всегда было интересно, не был ли иероглиф «Цю» в данном шицзунем имени своеобразной насмешкой, способом обозначить, что преступления Шэнь Цинцю прекрасно известны его учителю, хоть тот и не собирается обнародовать их. «Цю» не тот иероглиф, которым он мог бы называться с гордостью. Он не помнил, была ли у него фамилия до того, как его продали. Воспоминания из тех времён слишком смутные, расплывчатые, даже сейчас, когда он вернул себе память. Либо он был слишком голоден, чтобы что-то запомнить в свои ранние годы, либо его слишком сильно били. Так что единственная фамилия, которая у него когда-либо была — это «Шэнь». Он никогда не знал, не помнил, откуда взялась эта фамилия. Но теперь ему была известна правда, раскрытая предателем тому беспомощному и лишённому памяти человеку, каким он стал после искажения ци. «Поэтому годы спустя, когда ты попросил меня дать тебе фамилию, я выбрал "Шэнь"». Жирная чёрная линия прочертила лист, испортив идеальную каллиграфию Шэнь Цинцю. Все иероглифы, над каждым из которых он столько размышлял, были перекрыты широкой полосой туши. Он наблюдал, как она расползалась, медленно поглощая «Цзю», «Цю» и «Шэнь». Все прочие обращения тоже всплыли в голове. «Цин» связывало их всех. «Шиди» использовалось лишь одним человеком. «Сяо» — прозвище, которое он никогда больше не хотел слышать в свой адрес. Не было ни одного имени, которое он желал бы себе, которым мог бы назваться, не ощущая, как оно раздирает его изнутри на части. Тушь расползалась по бумаге, словно кровь, а он думал, кем бы он был без всех пережитых им трудностей и полученных ран. Никем. Без этого предателя, который определял его существование, он был бы никем. Сбоку праздно покоился в ножнах Сюя. Солнечный лучик, пробравшись через открытое окно, отразился от серебряной подвески на кисточке меча и привлёк внимание Шэнь Цинцю. Он отодвинул в сторону испорченный лист и положил под нефритовые грузики новый. Меч Сюя. Никто не дарил ему Сюя. Он заполучил меч своими силами, без чьей-либо помощи или вмешательства. Будучи известным под именем своего меча, он не был ни «шиди Юэ Цинъюаня», ни «бременем Юэ Ци», ни «сяо Цзю братца Ци». Но одно лишь упоминание имени Юэ Цинъюаня заставляло его мысли закручиваться вихрем, воспоминания обрушивались на него бурным потоком, утягивая за собой на дно воронки. «Этот… Юэ Ци… Я потерпел неудачу. Я стал учеником пика, но совершенствовался недостаточно быстро. Я думал, что заполучив меч, смогу побыстрее вернуться и освободить тебя. Я ослушался своего наставника. И навредил себе так, что едва не погубил себя. А когда я, наконец, смог отправиться за тобой, ты уже пропал бесследно». Если и был меч более могущественный, чем Сюя, то это Сюаньсу. Шэнь Цинцю легко мог воспроизвести его в памяти — длиннее и шире, чем Сюя, в ножнах глубокого тёмного цвета, мерцающих, словно чёрный опал, пронизанный золотыми прожилками. Позолоченный эфес, кисточка из переплетённых вместе серебряных и золотых нитей. И, разумеется, сильная рука, сомкнутая вокруг рукояти висящего на поясе главы ордена меча. Образ, нарисованный воображением, был незыблем. Шэнь Цинцю тысячи раз видел, как Юэ Цинъюань сжимал рукой свой меч в любой из возникавших ситуаций. Видел, как глава ордена повергал демонов, не вынимая меч из ножен; видел, как тот утихомиривал толпу, лишь положив руку поверх рукояти. Но он никогда не видел, чтобы Сюаньсу извлекали из ножен, ни разу не видел лезвия самого могущественного меча Цанцюна. Если его шицзунь был прав, и ум — его величайшая сила, то не стоило ли прислушаться к нему сейчас? Сердце кричало ему, что Юэ Цинъюань лгал ему, боясь признаться, что хотел бросить Шэнь Цзю и начать жизнь с чистого листа. Но разум твердил, что им известна ещё не вся история, что детали пока не сходятся. Он что-то упускал всё это время. Бездумно и безотчётно он аккуратно вывел на чистом белом листе несколько штрихов, сложившихся в два слова. Меч Сюаньсу.

***

— Шицзунь? Вы вернулись? На Шэнь Цинцю упала чья-то тень, когда он всё сидел и смотрел на исписанный лист. Иероглифы имени Сюаньсу ничего ему не объясняли, и на внезапно раздавшийся знакомый голос он резко обернулся с хмурым выражением лица. Его рука случайно задела серебряный поднос, тот перевернулся, и чайная чашка отправилась в полёт. Брызги дымящегося ароматного чая разлетелись повсюду, размыв написанные на бумаге иероглифы и обдав находившихся рядом людей дождём горячих капель. Тёмные глаза Ло Бинхэ расширились, но он даже не вздрогнул, когда горячий чай брызнул ему на кожу. Под несколько повзрослевшими чертами своего ученика Шэнь Цинцю увидел маленького мальчика, осознавшего горькую правду о характере своего нового учителя. Шэнь Цинцю, не раздумывая, выплеснул на голову Ло Бинхэ чай, настолько распалённый своим гневом и завистью, что ему даже не пришло в голову остановить собственную руку. Но именно этот момент стал наиболее значимым воспоминанием об учителе для мальчика. Когда Ло Бинхэ пытался вытащить его из искажения ци, именно это стало его якорем. Губы Шэнь Цинцю скривились. — Шицзунь, — голос Ло Бинхэ звучал твёрдо, но с нотками извинений. Он порылся в своих одеждах, извлёк отрез мягкой чистой ткани и сразу же опустился на колени, чтобы промокнуть руки Шэнь Цинцю, а затем вытереть пол вокруг. И лишь затем обтёр себя. Вместо не по годам развитого ученика, которого он так ненавидел, Шэнь Цинцю увидел сейчас ребёнка, терпящего побои от своих шисюнов. Увидел Ло Бинхэ, приносящего ему сладости и чай, необыкновенно гордого своими кулинарными навыками. Образы, возникающие в голове, — прочно укоренившиеся предубеждения Шэнь Цинцю и новые впечатления, что сложились у него беспамятного, — пытались вытеснить друг друга. Это он наказал Ло Бинхэ. Это он побудил Мин Фаня и других учеников к издевательствам над новичком. Он просто стоял бы и смотрел, как этот мальчик губит свой талант, и никогда не пожалел бы о своём решении. Но он не делал того, что в доме Цю сотворили с ним. Он бы никогда не тронул Ло Бинхэ, никогда не пожелал бы этого. Он даже не был столь ужасен, как наставник У Яньцзы. От Ло Бинхэ никогда не потребовалось бы убивать ради своего учителя. Делало ли это его хоть чем-то лучше, подумал он. И снова перед его глазами предстал образ корчащегося Шэнь Цзю, но избивал его не Цю Цзяньло и не У Яньцзы. Это был Шэнь Цинцю. Его передёрнуло. — Шицзунь, этот ученик приносит свои извинения, — Ло Бинхэ склонил голову — уважительно, но несколько небрежно. — Этот ученик приготовит вам новый чай… Ло Бинхэ всегда боялся его. И Шэнь Цинцю видел в этом страхе силу, ограждающую его от собственной уязвимости. Но сейчас… — Бинхэ, — имя само привычно скользнуло на язык, поскольку звучало в последнее время куда чаще, чем «маленькое чудовище». — Да, шицзунь? — Как ты считаешь, чжанмэнь-шисюн силён? — Он сам не знал, зачем спрашивает, хотя Ло Бинхэ был столь незначителен, что это вряд ли что-то меняло. — Глава Юэ? — задумчиво переспросил Ло Бинхэ. — Разумеется, шицзунь. Этот ученик не настолько безнадёжен, чтобы не знать, что глава Юэ запечатал многих невероятно сильных демонов, объединил разрозненные ордена и боролся за справедливость. — Он поморщился, обиженный тем, что Шэнь Цинцю мог быть о нём настолько низкого мнения. Но Шэнь Цинцю требовательно спросил: — Ты боишься его? Ло Бинхэ нахмурил брови. Однако что бы он ни разглядел в выражении лица Шэнь Цинцю, это удержало его от любых вопросов. — Нет, шицзунь, — как само собой разумеющееся ответил он. — Каждый ученик в Цанцюне знает, что пока мы следуем праведному пути, глава Юэ будет защищать нас. Зачем его бояться? Но всё могущество Шэнь Цинцю зиждилось на страхе перед ним. Впервые он ощутил эту силу, когда пронзил Цю Цзяньло мечом — в глазах его хозяина читалась паника, когда он осознал, что погибнет от рук Шэнь Цинцю. С тех пор власть стала для Шэнь Цинцю чем-то мимолётным, пока он не занял положение главы пика. И тогда свидетельством его власти стал страх, который перед ним испытывали ученики. Но Юэ Цинъюань обладал и могуществом, и уважением. И не нуждался в том, чтобы союзники боялись его. — Глава Юэ силён, — продолжил Ло Бинхэ. — Однако этот ученик намеревается в будущем не нуждаться ни в чьей защите и не склоняться ни перед чьей силой. — Он лишь чуть-чуть выпятил подбородок, и Шэнь Цинцю лениво подумал, кем же Ло Бинхэ вырастет, если правильно использует весь свой потенциал. Юэ Цинъюань силён, вынужден был признать Шэнь Цинцю. Но он солгал. Даже если всё сказанное было правдой, он вовсе не нуждался в Шэнь Цинцю. Никогда. Стоило ему оставить Шэнь Цзю, и его приняли учеником на пик Цюндин. Освободившись от Шэнь Цзю, он раскрыл свой истинный потенциал. Стал главой ордена, уважаемым героем мира совершенствующихся. «Я думал, что заполучив меч, смогу побыстрее вернуться и освободить тебя. Я ослушался своего наставника. И навредил себе так, что едва не погубил себя». — Лжец, — сквозь зубы прошипел Шэнь Цинцю. — Шицзунь? — подал голос Ло Бинхэ. — Найди метлу и приберись тут, — Шэнь Цинцю взмахом руки указал на рассыпавшиеся осколки чашки. Он стремительно покинул комнату и вышел навстречу прохладному вечернему воздуху бамбукового леса. Юэ Цинъюань добился силы и признания без него. Шэнь Цинцю никогда не был ему нужен. Поэтому чем больше Шэнь Цинцю будет нуждаться в Юэ Цинъюане, тем несчастнее он станет. В их отношениях никогда не будет равновесия. Шэнь Цинцю хотелось бы просто помнить, как это — быть счастливым.

***

Он не ожидал, что сон сморит его так быстро. Он не помнил, чтобы, лёжа в тихой комнате, закрывал глаза, но сны всё равно пришли к нему. Шэнь Цинцю, элегантно одетый в верхние зелёные одежды, опрокинул чашку горячего чая на голову Ло Бинхэ — кудри намокли и пригладились, глаза защипало. Чай стекал по лицу словно слёзы, которые Ло Бинхэ отказывался проливать. Шэнь Цинцю смотрел, как капельки всё темнели и темнели, пока не превратились в кровь. Шэнь Цинцю не пытался вытереть кровь с лица Ло Бинхэ или понять, откуда она взялась. Он с горечью думал: у Ло Бинхэ был талант и когда-то была любовь. Ему не нужно было умываться кровью, чтобы чего-то достичь. И тем не менее, кровь не переставала течь, пока не покрыла их обоих целиком. Когда Шэнь Цинцю смог наконец протереть глаза, оказалось, что он уже не в бамбуковой хижине. А на холодном каменном полу. Он не мог пошевелиться, а всё его тело изнывало от боли. — Шицзунь, — пропел чей-то глубокий, очень опасно звучавший голос. — Я принёс вам кое-что. Сверху посыпались звёзды. Когда те оказались на полу, Шэнь Цинцю понял, что это были осколки меча. То, что некогда было величественным клинком, превратилось в груду бесполезных осколков. Сюаньсу. Он никогда не видел лезвие меча, однако совершенно точно знал, на что смотрит. Сюаньсу был уничтожен. Он напряг все силы, отчаянно пытаясь дотянуться до осколков. Отчаянно желая узнать, осталась ли в них хоть капля тепла, призрак чужого прикосновения. — Ох… шицзунь, — с поддельной жалостью запричитал чей-то голос. — Неужели вы думали, что если никогда не вернётесь туда, я пощажу его? Шэнь Цинцю извивался на полу, но так и не мог дотянуться до осколков меча. Всё его тело ощущалось сплошным сгустком боли. Он не мог дотянуться, потому что у него не было рук. — Мне ведь не нужно это говорить, не так ли? — спросил голос. Взор Шэнь Цинцю затуманился, поэтому он не мог как следует рассмотреть, кто перед ним. Он напряг зрение, но мог видеть лишь одним глазом. Ему не нужно было ничего говорить — Шэнь Цинцю и так знал правду. Если Сюаньсу рассыпался, то это означало лишь одно. Ци-гэ… — Юэ Цинъюань мёртв, — сказал голос. И рассмеялся. Нет, нет, нет. Этого не могло быть. Шэнь Цинцю был уверен, что кричит, но не было слышно ни звука. Его рот открывался, словно расщелина в земле, в попытках выразить всю его боль. Но он не мог кричать, потому что у него не было языка. Он не мог принять это. Это не могло быть правдой. Какой смысл был во всём этом, в том, что Ци-гэ первым бросил его, если… Нет! Что это такое? Видение или воспоминание? Как отсюда выбраться? Как убедиться, что всё это нереально, никогда не станет реальностью? Мрачный смех преследовал его, когда он упал. Вся его кожа горела, пока он ворочался и ворочался в постели. Он знал, что у него снова есть ноги и руки, потому что те запутались в мягких простынях. Прохладная ладонь коснулась его лба. — Шиди, — позвал прекрасный, ласковый голос. — Шиди, ты меня слышишь? Он открыл глаза, но видел не ими. Он словно откуда-то издалека наблюдал, как его тело просыпалось без него. Смотрел, как его всегда холодное лицо теплело, и на нём проступало иное выражение — растерянное, но куда более открытое, чем когда-либо было у Шэнь Цинцю. Он смотрел, как Юэ Цинъюань взял самозванца за руку и помог ему сесть. Смотрел, как Юэ Цинъюань обеспокоенно нахмурил лоб, как загорелись его глаза, когда он понял, что с Шэнь Цинцю всё в порядке. Только вот он был совсем не в порядке. Он был заперт за невидимым барьером, об который безуспешно стучал кулаками, и кричал. Но его никто не слышал, а сам освободиться он не мог. Юэ Цинъюань улыбнулся. Самозванец улыбнулся в ответ. К нему относились с такой бережностью и добротой, и он принимал это. Он не уворачивался от прикосновений Юэ Цинъюаня и не избегал разговоров. Шэнь Цинцю рухнул, закрыв руками лицо. Он никогда не сможет прикоснуться к Ци-гэ, больше никогда. Можно ли оставить всё так? Только чтобы Юэ Цинъюань жил? Только чтобы Сюаньсу никогда не рассыпался, а он никогда не узнал, что Ци-гэ умер, пытаясь добраться до него? Нет. Нет, он был не согласен на это. Ци-гэ обещал ему. Он обещал! Но что стоят обещания? Дитя улиц прекрасно знает, что нельзя доверять чужим словам, тем более словам другого попрошайки. И тем не менее, Шэнь Цзю верил словам Юэ Ци. Сцена снова переменилась. Две маленьких фигурки сидели на корточках в переулке, крепко сцепив руки. Двое детей давали обещание. — И я хочу сад, — сказал один из них. — С цветами всех возможных оттенков и большими деревьями, в тени которых можно укрыться, чтобы нам никогда больше не приходилось сидеть на солнце. Старший кивнул, снисходительно улыбаясь. — И самую лучшую еду! — продолжил младший. — И сладости только для меня одного, никому нельзя будет брать их! — Хорошо, — согласился второй мальчик. — Никто не посягнёт на них. Младший нахмурился. — Ци-гэ можно будет взять чуть-чуть, — исправился он. — Сяо Цзю слишком добр, — ответил Ци-гэ. Сяо Цзю фыркнул. — Мы будем бессмертными совершенствующимися, — сказал он, закатывая глаза. — У нас будет достаточно сладостей для нас обоих. Многое из этого исполнилось. Шэнь Цинцю сам едва верил в это, глядя на них обоих в детстве. Они стали бессмертными совершенствующимися, обрели желанные богатство и свободу. И если это исполнилось, то почему остальное нет? — Пока Ци-гэ рядом, всё хорошо, — сказал сяо Цзю. — Ты же будешь рядом, не так ли? Ци-гэ крепче сжал его руки, кивнул в своей спокойной и уверенной манере. — Разумеется, сяо Цзю. Я буду рядом.

***

Всё пылало. Кровь кипела в его венах, кожа покраснела, в глазах жгло. Замысловатые узоры на рукояти Сюя впивались в кожу, отпечатываясь словно клеймо. У него было всё, о чём он мечтал в детстве, но он по-прежнему не знал ни покоя, ни счастья. Неужели всё было напрасно? Пик Цюндин напоминал величественную башню в противовес пику Цинцзин, походившему скорее на тихую обитель отшельника. Но, несмотря на его суровость, никто не смог бы помешать Шэнь Цинцю пройти по тихим коридорам прямиком к покоям главы ордена. Он не потрудился одеться должным образом. На нём было простое белое ханьфу, которое он надевал либо для сна, либо во время траура. Тёмные распущенные волосы свободно свисали вдоль лица, глаза сияли, словно твёрдый нефрит. Ноги были босы, а в руке он крепко стискивал Сюя. Шэнь Цинцю не мог жить с призраком Юэ Цинъюаня у себя за спиной. Но не мог жить и в мире, в котором этот благородный дух погибал из-за него. После долгих лет, когда он всячески отмахивался от своего прошлого, от человека, который был живым доказательством того, насколько нелюбим был Шэнь Цинцю всю свою жизнь и всегда будет, он наконец достиг критической точки. Теперь он знал, что как бы он ни пытался убежать от себя, как бы ни старался всё забыть, его изъяны прорастут железной лозой и утянут его обратно на дно. Спасения не было. Он поднялся так высоко, как только мог — глава пика, известный совершенствующийся, уважаемый учёный бессмертный — но всё это не принесло ему то, чего он на самом деле желал. Шэнь Цинцю, словно призрак, проскользнул в покои Юэ Цинъюаня. Он помнил, как лежал на этой постели всего несколько дней назад. Но ныне там располагался Юэ Цинъюань, на спине со сложенными на груди руками. Рядом покоился прислонённый к одному из столбиков кровати Сюаньсу — как всегда в ножнах. Приблизившись, Шэнь Цинцю смог подробнее рассмотреть лицо спящего. На лбу его пролегала глубокая морщинка — след беспокойства, никогда не покидающий лицо Юэ Цинъюаня. Сколько Шэнь Цинцю знал Юэ Цинъюаня, тот никогда не был полностью расслаблен. В то время как Шэнь Цинцю нёс бремя гнева и презрения, Юэ Цинъюань нёс своё — сострадания и жалости. Шэнь Цинцю хотелось бы вырезать это беспокойство остриём своего меча. Он встал у края постели и направил Сюя в горло Юэ Цинъюаня. Всегда такой талантливый, такой бдительный Юэ Цинъюань проснулся, как только холодная сталь коснулась кожи. Его глаза темнели во мраке комнаты, такие знакомые и неоправданно добрые. — Сяо… Цинцю-шиди? К его горлу прижимался чужой меч, а он даже не думал призвать свой. Даже не пытаясь защититься, он тихо сказал: — Этот наставник думал, что шиди больше не желает его видеть. Как этот вот человек смог благополучно пережить их детство, сбежать и стать главой одного из самых прославленных и могущественных орденов? Он же был таким глупым, таким наивным, таким добрым, да он давно должен был лежать растоптанный на обочине какой-нибудь дороги или сдохнуть от голода, потому что не мог достаточно хорошо выпрашивать объедки. Он бы никогда не смог пережить рабство, общество семейки Цю или ученичество у У Яньцзы. Это было несправедливо. Шэнь Цинцю оставил слова Юэ Цинъюаня без ответа. Он прижал Сюя чуть-чуть сильнее и сказал: — Вытаскивай свой меч. Юэ Цинъюань покачал головой, не обращая внимания на то, что кончик Сюя слегка царапал его шею. Меч прижимался недостаточно сильно, чтобы пролить кровь, лишь оставлял белые полосы на загорелой коже. — Нет. — Вытаскивай свой меч, Юэ Цинъюань. — По какой причине этот наставник должен поднимать руку на собственного шиди? — печально спросил Юэ Цинъюань. Ломкий, словно хруст битого стекла, смех Шэнь Цинцю раздался в тишине комнаты. — Тогда на кого ты готов поднять руку? На злодеев этого мира? Это была одна из хорошо известных заповедей пика Цюндин — направляй свой меч против тех, кто творит зло в этом мире. Юэ Цинъюань, хоть и ни разу не обнажал Сюаньсу, усердно следовал этому правилу, заточая демонических королей и уничтожая свирепых чудовищ. Лицо Юэ Цинъюаня дрогнуло. — Шиди, — начал он, но Шэнь Цинцю только усилил нажим Сюя. — Ты знаешь, кто я! — обвиняюще заявил Шэнь Цинцю. — Кто такие злодеи этого мира? В чём заключаются их преступления? Убийство целой семьи? Поджог именитого поместья? Убийство наставника? Нападение на собственного брата по учению? Издевательства над своим учеником? Лицо Юэ Цинъюаня побелело, дыхание стало быстрым, поверхностным. — Цинцю, я… — Что? — требовательно спросил Шэнь Цинцю. — За всё, что я сотворил, орден Цанцюн давно должен был убить меня! Это ведь твоя обязанность, не так ли, чжанмэнь-шисюн? Так возьми на себя ответственность, обнажи свой проклятый меч, и покончим с этим! — Если Цинцю так жаждет наказания, то он пришёл не к тому человеку, — медленно произнёс Юэ Цинъюань. — Не теперь, когда я знаю, что заставило Цинцю зайти так далеко. Не мне его судить и наказывать. — Трус, — зашипел Шэнь Цинцю. По обе стороны клинка Сюя он видел по отражению — на одной было печальное лицо Юэ Цинъюаня, прекрасные благородные черты, высеченные из камня, на другой — Шэнь Цинцю, пылающий словно дикий огонь: привычная холодная маска наконец-то дала трещину, уступив пламени ярости. Юэ Цинъюань закрыл глаза. — Возможно, так и есть. Но я не направлю свой меч против тебя, Цинцю. — Я убью тебя, — сказал Шэнь Цинцю. У него не было конкретного намерения, когда он шёл сюда, он не додумывал эту мысль до логического завершения. Всё, о чём он мог сейчас думать — кровь Юэ Цинъюаня, растекающаяся по полу, Сюаньсу, рассыпавшийся на осколки. Предпочёл бы он скорее видеть Юэ Цинъюаня мёртвым, чем знать, что его улыбки будут предназначаться кому-то другому? Навсегда лишиться возможности прикоснуться к нему, дотянуться до него? Юэ Цинъюань, не открывая глаз, слегка наклонил голову. — Если выбор встанет между сражаться против Цинцю-шиди или нет, то… Остаток фразы повис в воздухе, слова так и остались не произнесёнными вслух. Они словно тяжёлой цепью сдавливали горло Шэнь Цинцю и тянули вниз. — Я не стану обнажать меч, — голос Юэ Цинъюаня звучал чуть громче шёпота. Рука, сжимающая Сюя, задрожала. — Меч или этот меч? — требовательно спросил он, кивком головы указывая на Сюаньсу. Глаза Юэ Цинъюаня широко открылись, такие же темные, как чёрные опаловые ножны Сюаньсу, пронизанные, словно золотыми прожилками, отблесками света. — Я не хочу сражаться с тобой, — беспомощно произнёс он. — Ты и говорить никогда не хотел, — выплюнул Шэнь Цинцю. — Потому что это бесполезно, — сказал Юэ Цинъюань. Казалось, это разбивало ему сердце, и Шэнь Цинцю представил вдруг, как протыкает его грудь мечом, просто чтобы избавить от звучавшей в этом голосе боли. — Цинцю, я знаю, что мне нечего сказать. Никакие слова ничего не исправят. Ничто не сможет оправдать всю ту боль, которую тебе пришлось вытерпеть из-за меня. Я не стану просить у тебя прощения, я его не заслуживаю. Он безвольно опустил голову. — Ты верил в меня, а я не смог оправдать эту веру. Я подвёл тебя. И я не жду, что какие бы то ни было извинения смогут изменить это или хотя бы облегчить мою вину. Всё верно! Шэнь Цинцю хотелось кричать. Ты подвёл меня! Подвёл! Я рад, что тебя это мучает так же сильно, как и меня! Но слова не шли на язык. Ощущение триумфа, которое он должен был испытывать, ускользало сквозь пальцы, словно вода, оставляя взамен ужасающую пустоту. — Мы уничтожили друг друга, — сказал он. — Ничего не осталось. Если оба они изнывали от боли и ран, которые так никогда и не закроются, то в чём тогда был смысл? Ради чего они вообще прикладывали столько усилий? Возможно, Юэ Цинъюань находил некое утешение в том, что его чествовали как героя и праведного главу ордена, в том, чтобы растить и направлять новое поколение совершенствующихся. Но что было у самого Шэнь Цинцю? Ничего, ради чего стоило бы терпеть эту боль. — Ты не станешь сражаться со мной? — тихо, отстранённо спросил Шэнь Цинцю. Юэ Цинъюань, не дрогнув, посмотрел на него. — Нет. — И ты не станешь обнажать свой меч? Юэ Цинъюань взялся за ножны Сюаньсу и поднял меч перед собой параллельно полу. — Я никогда не обнажу этот меч против тебя, Цинцю. Шэнь Цинцю знал цену обещаниям Юэ Цинъюаня. Он откинул голову назад и рассмеялся, но в его смехе не было ни капли веселья. В его глазах горело безумие, когда он бросился вперёд и мазнул лезвием Сюя по шее Юэ Цинъюаня. — Сяо… — попытался сказать Юэ Цинъюань, но по его шее заструилось красное, стекая на руки и простыни. Его глаза расширились, будто он не ожидал, что Шэнь Цинцю взаправду может ранить его. Глупец. Ужасный, наивный, невероятно добрый глупец. Так или иначе Шэнь Цинцю всему положит конец. Он отступил назад, всё ещё держа Сюя в руке. — Теперь у нас есть всё, о чём мы когда-либо мечтали, — сказал он. И больше нечего было добавить. Он высоко поднял Сюя, наполняя меч своей духовной силой и готовясь вонзить его себе в грудь. «Всю преданность, отмеренную мне в этой жизни, я отдам тебе!» Обещания Юэ Ци ничего не стоили, но Шэнь Цзю всегда держал свои. Теперь он понимал, что всё могло закончиться лишь так — он никогда не будет свободен от Юэ Цинъюаня, пока они оба не умрут. Он закрыл глаза, на губах его блуждала улыбка. Всё это время он действительно просто хотел ещё раз увидеть Ци-гэ. Эта мечта поддерживала его в доме Цю, пока не стала приносить слишком много боли, и тогда ему пришлось спрятать её глубоко в своём сердце. — Сяо!.. — Юэ Цинъюань запнулся, обхватив одной рукой горло. Другой он схватил Сюаньсу чуть пониже рукояти. — Нет!.. Шэнь Цинцю слегка приоткрыл глаза, чтобы увидеть лицо Юэ Цинъюаня. Некогда он задумывался о том, как будет выглядеть Юэ Ци, когда вырастет, когда его тело не будет истощено голодом и покрыто грязью и синяками. Юэ Цинъюань превзошёл все ожидания — величественный и благородный, и добрый, настолько, что это казалось невозможным. Даже искажённое тревогой и покрытое кровью, его лицо было не самым худшим, что можно было увидеть перед смертью. Однако тревога Юэ Цинъюаня неожиданно сменилась свирепой яростью. Его рука крепко сжалась и высвободила Сюаньсу из ножен. Клинок был тёмно-серого цвета, древний и могущественный. Юэ Цинъюань напрягся всем телом, вены вздулись на руках и на шее, глаза побелели. Не обращая внимания на стекающую кровь, он выбил Сюя из рук Шэнь Цинцю одним чётким ударом, настолько мощным, что от него содрогнулись стены и пол, всё здание целиком, а возможно, и весь мир. Мощь Сюаньсу и духовная сила Юэ Цинъюаня придавили Шэнь Цинцю так, что он с трудом держался на ногах. Сюя отлетел, вонзившись в стену со всей силой, которую Шэнь Цинцю заготовил, чтобы проткнуть своё сердце. Он рухнул на пол, силы так быстро покидали его, что их едва хватало на то, чтобы дышать. Юэ Цинъюань величественно возвышался над ним лишь немногим дольше. А затем завалился вперёд, кашляя кровью. — Сяо Цзю… — позвал он, в горле у него булькало. — Ножны… Шэнь Цинцю сам не знал, как сумел понять, что Юэ Цинъюань имел в виду. Хотя они же столько лет знали друг друга, и очень хорошо, несмотря на поддерживаемую дистанцию. Шэнь Цинцю подполз к валявшимся на полу ножнам, поднял их и надел на клинок в руках Юэ Цинъюаня. Только после этого лицо Юэ Цинъюаня разгладилось и улыбка расцвела на губах, хотя руки всё ещё тряслись, а кожа была белее снега. — Мой сяо Цзю, — словно в бреду прошептал он. Погладил окровавленной рукой Шэнь Цинцю по волосам, затем по щеке. Веки его сомкнулись, и дыхание остановилось.

***

— Если бы я знал, что кто-то хочет тебя убить, возможно, я бы и пальцем не пошевелил. Слова Шэнь Цинцю резали словно острый нож, но пальцы крепко сжимали запястье Юэ Цинъюаня. И он не отпустил его, даже когда глава ордена впервые за три дня открыл глаза. Это сработало, не так ли? Мольбы и нежная забота не смогли бы разбудить Юэ Цинъюаня, а вот резкий выговор мог. Что за глупый, глупый человек. Серые глаза Юэ Цинъюаня были затуманены, взгляд расфокусирован. — Ты и не думал мне рассказывать, не так ли? — выплюнул Шэнь Цинцю. Пальцы крепче сжались на запястье Юэ Цинъюаня. — Всё это время ты так рисковал и даже не рассказал мне о том, как ты страдаешь. Юэ Цинъюань слабо застонал, пытаясь сесть. Но Шэнь Цинцю толчком уложил его обратно. — Лежи спокойно, — его голос хлестнул словно плеть. — Молчание хоть раз служило нам во благо? Утаивание чего-то от меня хоть раз помогало тебе, Юэ Цинъюань? Чего ты вообще пытался добиться? Постепенно взгляд Юэ Цинъюаня начал проясняться, он попытался сфокусироваться сначала на руке Шэнь Цинцю у себя на груди, затем на хватке на своём запястье, и, в конце концов, на лице Шэнь Цинцю. Юэ Цинъюань поднял руку — медленно, вяло — и, едва касаясь кончиками пальцев, ласково погладил кожу под глазом Шэнь Цинцю. Шэнь Цинцю закаменел. Пальцы у Юэ Цинъюаня были мозолистые, движения уверенные, несмотря на очевидную усталость и боль, по-прежнему мучившую его. — Сяо Цзю, — голос его звучал хрипло. Это было неудивительно: полоска ещё не зажившей до конца раны белела на его шее. — Сяо Цзю… плачет… Шэнь Цинцю быстро-быстро заморгал, краска бросилась ему в лицо. Сколько бы раз он ни обещал себе не плакать из-за Юэ Цинъюаня, всё опять заканчивалось тем же самым. Он намертво привязан к этому человеку, несмотря на все попытки разорвать связующие их нити. — И чья это вина? — ядовито спросил Шэнь Цзю. Юэ Цинъюань нахмурился. Складка между его бровями стала глубже. — Кто… кто причинил сяо Цзю боль? Шэнь Цинцю бросил на него свирепый взгляд сверху вниз. — Ты. Глаза Юэ Цинъюаня удивлённо расширились, а затем печально сузились. — Я… Я не хотел. Сяо Цзю, я никогда не хотел этого. «Да он бредит», — раздражённо подумал Шэнь Цинцю. Ещё, видать, не отошёл от трёхдневного сна и того, чем там его накачал Му Цинфан. Всё, что он говорил, не имело никакого смысла. Однако если он так ослаблен, то не сможет сейчас утаить что-либо от Шэнь Цинцю. — Хочешь знать, чем именно ты ранил меня? — жутким шёпотом спросил Шэнь Цинцю. Юэ Цинъюань поджал губы, но кивнул. — Почему ты никогда не рассказывал мне про Сюаньсу? Глаза Юэ Цинъюаня потемнели, взгляд метнулся к вложенному в ножны мечу, прислонённому к одному из столбиков кровати. — Это моё бремя. Не твоё. — Ты сказал, что едва не погубил себя, пытаясь овладеть мечом, — настаивал Шэнь Цинцю. — Это была ложь? Ты в самом деле загубил себя? Юэ Цинъюань закашлялся, но отрицательно помотал головой. — Даже не вытаскивая Сюаньсу из ножен, я силён. Я бы не стал во главе ордена Цанцюн, если бы не мог защитить его. Но меч… Сюаньсу и я связаны. Его сила — моя жизнь. Если я буду слишком часто использовать его… я умру. Шэнь Цинцю сжал запястье Юэ Цинъюаня так сильно, что удивительно, как ещё кости не треснули. — И почему же ты обрёл свой меч такой высокой ценой? — Шэнь Цинцю наклонился ближе, голос звучал мягко, словно любовное воркование, только вот глаза убийственно сверкали. Юэ Цинъюань поднял ясный, чистый взгляд. — Потому что я обещал тебе, — сказал он. — Я обещал, что вернусь за тобой и спасу тебя. И только обретя меч, я смог бы это сделать. «Нет, — подумал Шэнь Цинцю, — нет. Я передумал. Я не хочу этого слышать». Юэ Цинъюань рассмеялся, но тут же закашлялся. — Пох… похоже, у меня никогда не будет достаточно сил, чтобы защитить тебя. Наоборот, это ты всегда меня защищаешь. Ты был таким маленьким, но куда умнее меня. Куда сильнее. Все свои силы ты использовал ради меня. И посмотри, куда это тебя привело. Юэ Цинъюань прижал ладонь к щеке Шэнь Цинцю. — Я дал тебе обещание. Когда я поступил на пик Цюндин, у меня наконец появились… возможности. Мой наставник считал, что я чего-то стою. Словно однажды я смогу стать кем-то. И я сам начал понимать, что это действительно так. Каждый раз, когда я осмеливался подойти к мечам достаточно близко, я чувствовал это. Там меня ожидала сила. — Но что мне с того, если сяо Цзю по-прежнему был рабом, запертым в чужом доме, и страдал. Могли пройти десятилетия, прежде чем я был бы готов получить меч. Поэтому я ослушался наставника. Разумеется, никто не стал бы ждать так долго, когда время поджимало. Никто не стал бы тратить на тренировки десять лет, когда кто-то нуждался в защите прямо сейчас. Поэтому я пошёл и добыл себе меч. Юэ Цинъюань снова закашлялся, но продолжил: — И ты видишь результат. При каждом использовании Сюаньсу вытягивает из меня жизнь. Но это всё-таки моя сила. Сила, которую я желал, чтобы защищать добро и справедливость, и всё, что принадлежит мне. Он встретился взглядом с Шэнь Цинцю, и была в нём печаль, но и неистовая гордость. — Сяо Цзю, я знаю, что у меня нет на тебя никаких прав. Знаю, что недостоин тебя. Чего стоят усилия, если они не приносят желаемый результат? Так зачем мне было рассказывать тебе? Как я мог повесить этот тяжкий груз на твои плечи, если я даже не смог тебя спасти? У Шэнь Цинцю задрожали руки. — К тому моменту, как ты мог бы рассказать мне, я уже не нуждался в твоём спасении! — его голос сорвался. — Цю были уже давно мертвы! Так что толку от этого, может, и не было бы, но что плохого случилось бы, расскажи ты мне правду? — Я не хотел, чтобы ты смотрел на меня так, — Юэ Цинъюань опустил голову. — Что хуже? — с нажимом спросил Шэнь Цинцю. — Если бы я смотрел на тебя так или если бы отвернулся от тебя совсем? Юэ Цинъюань вздрогнул. — Прости, — сказал он. — Я не хотел потерять тебя, но и не хотел удерживать силой. Шэнь Цинцю рассмеялся. — Ты извиняешься передо мной? Кто из нас не так давно пытался убить другого, а, Юэ Цинъюань? — Ты имел на это право, — ответил Юэ Цинъюань. — Сяо… Цинцю, моя жизнь связана с Сюаньсу. Но я отдал свою жизнь тебе. Она всегда была в твоих руках, даже если ты не знал об этом. Даже если ты не желал этого. Шэнь Цинцю покачал головой. — Чего ты хочешь? Юэ Цинъюань грустно улыбнулся. — Я солгал тебе… Точнее, я говорил тебе не всю правду. Ты спрашивал снова и снова, а я отвечал, что желаю, лишь чтобы сяо Цзю был счастлив. Шэнь Цинцю смотрел на него остекленевшим взглядом, ожидая продолжения. Улыбка Юэ Цинъюаня напоминала первую трещину, проявляющуюся на стекле, — почти ничем не примечательную, но с головой выдающую слабость и хрупкость. — Я действительно хочу, чтобы сяо Цзю был счастлив. Я желаю этого сильнее, чем чего-либо, что я мог бы когда-либо заполучить. Но я также… также желаю составить счастье сяо Цзю. Твоё счастье. Видеть тебя счастливым, быть рядом, принимать участие в твоей жизни. Знаю, что это эгоистично, но… Шэнь Цинцю резко поднялся, уронив запястье Юэ Цинъюаня, которое всё это время сжимал в своей руке. Тонкий поток духовных сил — лёгкий, словно весенний бриз, мягкий, словно волны, омывающие камни, — прекратился. — Достаточно, — отрезал он. Голос его звучал ровно и безэмоционально, и было неясно, какие чувства вызвали у него слова Юэ Цинъюаня. — Я три дня подряд передавал тебе духовные силы, теперь ты должен быть в состоянии излечиться самостоятельно. Он повернулся, полы ханьфу взметнулись, и только тогда он услышал протестующий хрип Юэ Цинъюаня. — Приходи ко мне, когда поправишься, — сказал Шэнь Цинцю. — Если ты можешь… Если то, что случилось между нами, не изменило твоих желаний, то приходи ко мне, когда поправишься. Шэнь Цинцю стремительно вышел из комнаты, чувства, переполнявшие его, грозили разорвать его на части. Скрывшись из виду, он припустил во весь дух.

***

Он никогда не винил мир в том, каким стал — Шэнь Цинцю, нет, Шэнь Цзю всегда был резок по натуре. Ему было всё равно, когда другие дети умирали от рук работорговцев, от голода или от чрезмерных побоев. Ему было бы всё равно, если бы кого-то другого продали в дом Цю и его постигла бы та же печальная участь, что и его самого. Он не жалел о том, что убил Цю Цзяньло или У Яньцзы. Такова была его натура — уничтожать, прежде чем уничтожат его самого. У него никогда не было иного пути. Поэтому, разумеется, он бы вылил чай на Ло Бинхэ. Разумеется, он бы поощрял других своих учеников вымещать на бедном мальчике свою злость и несостоятельность. Разумеется, он бы смотрел на пик Байчжань с презрением. Разумеется, Лю Цингэ думал бы, что Шэнь Цинцю и пальцем не пошевелит, чтобы помочь ему. Некоторые законы природы непреодолимы. Бессмысленно рассуждать, что могло бы их изменить, где всё могло пойти иначе. Шэнь Цинцю не собирался горевать по тому, кем он мог бы стать, потому что знал, кто он есть. Даже потеряв память, даже пережив искажение ци, он оставался самим собой. Жадный до знаний, как и всегда, он упорно докапывался, пока не узнал всю правду. Так что даже если бы он попытался оставить прошлое позади и стать кем-то другим, ничего бы не вышло. Теперь он знал об этом наверняка. Он всегда будет пытаться узнать то, чего не знает. Оставаться в неведении — худшее наказание для него, даже если правда ножом режет сердце. Даже если правда окажется неподъёмным бременем. Даже если правда заставляет его кричать до тех пор, пока сил не останется даже на дыхание. «Не позволяй твоей силе стать твоей слабостью, Цинцю». Что под этим подразумевал его шицзунь? Он должен был продолжать думать, продолжать искать правду, потому что неведение уничтожило бы его. Он должен был собрать свою жизнь воедино даже под угрозой искажения ци или чего похуже. Он должен был загнать Юэ Цинъюаня в угол, потому что иначе никогда не узнал бы правду. И что ему теперь делать с этой правдой? Он снова и снова прокручивал слова Юэ Цинъюаня в своей голове. Теперь не было никаких недостающих деталей. И всё же он не знал, что ему со всем этим делать. Всё, о чём он мог думать, — какой тяжелой казалась рука Юэ Цинъюаня в его собственной руке, и о том, как невероятным образом один лишь взгляд на спящего Юэ Цинъюаня и понимание, что он ещё жив, заставили колющую боль в сердце немного утихнуть.

***

Прохладный ветерок гулял по пику Цюндин, играя с волосами Шэнь Цинцю, пока он сидел, расслабленно опустив руки вдоль тела, и разглядывал горизонт. Смешно, но мир никогда не отзывался на его боль. Истекал ли Шэнь Цзю кровью, плакал или строил каменное лицо — солнце всё так же вставало и садилось, горы высились на своих местах, реки текли, а цветы распускались. Сад был произведением совершенной красоты: ухоженные деревья и цветы идеально сочетались друг с другом, при этом сохраняя свою индивидуальность. Когда Шэнь Цинцю представлял, как этот сад создавался, то воображение рисовало ему вовсе не Юэ Цинъюаня. Нет, он видел Юэ Ци, копающего ямки и бережно засевающего почву — под ногти ему забивалась земля, а лицо было красным от усердия. И всё же выражение его лица было исполнено мягкости, когда он присыпал семена землёй, в каждое из них вкладывая свои воспоминания и желания. Так просто перепутать заботу с жалостью. Шэнь Цинцю не жалел Юэ Ци, потому что тогда ему пришлось бы пожалеть и себя самого. Но он испытывал нежность по отношению к этому мальчику, которому всегда больше шло быть героем и бессмертным совершенствующимся, чем уличным попрошайкой. Испытывал нежность — и скучал по нему. Изменилось бы что-нибудь, пошли ему Юэ Ци письмо из Цанцюна? «Не волнуйся. Я не смогу вернуться за тобой, вероятно, ещё лет десять, пока не смогу получить собственный меч и безопасно овладеть им. Но не нужно вырезать всю семью Цю и сжигать их дом, потому что я точно приду за тобой». Нет. Ничего бы не изменилось. Однажды Шэнь Цзю больше не смог бы просто терпеливо ждать. Даже знай он, что Юэ Ци жив, это не спасло бы семью Цю. Но, возможно, это спасло бы какую-то часть самого Шэнь Цзю, ту, что он похоронил за неимением тела человека, по которому он горевал. Шэнь Цинцю покачал головой. Разве не он решил, что думать о подобном теперь совершенно бессмысленно? Нет пути назад. Есть только… — Цинцю. Вот ты где. Голос прозвучал, слово мелодичный плеск, вызванный запущенным в воду камнем, — не нежный, но всё же завораживающий. Шэнь Цинцю замер, когда Юэ Цинъюань приблизился к нему. Он выглядел совершенно здоровым, полоса на горле исчезла, Сюаньсу висел в ножнах сбоку. Краска снова вернулась на его лицо, а настороженность во взгляд. Чёрные одежды выглядели чистыми и опрятными. Его улыбка… Это было не то отстранённое, напряжённое выражение, которым обычно одаривал его Юэ Цинъюань. Шэнь Цинцю молча смотрел в ответ. Юэ Цинъюань встал напротив и склонил голову. — Этот наставник признаёт, что не совсем понял Цинцю-шиди, когда тот ушёл. Но ты был прав. Такие вещи следовало обсуждать иначе. Шэнь Цинцю пожал плечами, постучал сложенным веером по колену. — Этот наставник не может сказать, что нам когда-либо удавалось найти способ получше, чтобы что-либо обсудить. Юэ Цинъюань рассмеялся и наклонил голову, соглашаясь. — Этот наставник возьмёт на себя ответственность за это. Цинцю-шиди уже знает о неудачах этого наставника в таких делах. Формальная речь, лёгкость тона — всё это крайне нервировало Шэнь Цинцю. Поджав губы, он спросил: — И? Что же тогда хотел сказать чжанмэнь-шисюн? Улыбка Юэ Цинъюаня немного поугасла. — Теперь Цинцю знает правду. Всю, целиком. Этот недостойный не ждёт прощения. Но этот недостойный желает, чтобы Цинцю обрёл счастье. Это всегда будет так. Шэнь Цинцю раскрыл веер, прикрыл им лицо и бросил взгляд поверх. — Трус, — обвинительным тоном заявил он. Улыбка окончательно пропала с лица Юэ Цинъюаня. Глаза потемнели, наполнившись тревогой. — Эт… — Ты, — подчеркнул Шэнь Цинцю, со щелчком сложив веер, — трус. — Цинцю… — Нет, — перебил его Шэнь Цинцю и поднялся на ноги. Он никогда не был таким же высоким, как Юэ Цинъюань — Шэнь Цзю никогда не был таким же высоким, как Юэ Ци, хоть и мечтал перерасти его, — однако пытался смотреть сейчас Юэ Цинъюаню в глаза напрямую. — Ты столько всего делал для меня, лишь потому что считал, что я этого желаю или что так мне станет легче. Но о чём я тебя спрашивал? Чего хочешь ты? — Я… — начал Юэ Цинъюань и запнулся. Шэнь Цинцю покачал головой, на губах его наметилась улыбка. — Убожество, — сказал он. Приподнял сложенным веером голову Юэ Цинъюаня за подбородок, вынудив посмотреть вверх. — Ци-гэ, — искренне как никогда позвал он, — у тебя спрашивают, чего ты хочешь. Уязвимость, словно трещина, пересекла лицо Юэ Цинъюаня. — Можно… Можно я тебя обниму? Шэнь Цинцю прикрыл глаза, пытаясь не представлять тысячи вариантов сценариев, в которых он оттолкнул бы Юэ Цинъюаня в прошлом. Кивнул. Юэ Цинъюань обхватил Шэнь Цинцю и прижал к своей груди. Шэнь Цинцю задержал дыхание на один удар сердца, затем ещё на один. Паники не было. Он вздохнул — пахло магнолиями и густым лесом, — уложил голову Юэ Цинъюаню на плечо и задышал глубоко и спокойно. После затянувшейся паузы он спросил: — Это всё, чего ты хочешь? — М-м, — промычал Юэ Цинъюань ему на ухо. — Я так долго мечтал просто тебя обнять. Шэнь Цинцю не знал, можно ли описать чувство, наполнившее его грудь, как счастье. Для себя он назвал его умиротворением. — Что ещё? — спросил он. Юэ Цинъюань на мгновение притих, а затем: — Пожалуйста, не переставай со мной разговаривать. Пришлось приложить усилия, чтобы не вырваться из объятий, — очень уж хотелось поглядеть Юэ Цинъюаню в лицо. — Что? — Пожалуйста, не вычёркивай меня из своей жизни. Знаю, у меня нет права просить об этом, но быть рядом с сяо… Цинцю-шиди, знать, что ты в порядке, видеть, как ты хмуришься и улыбаешься — всё, чего я хочу. Шэнь Цинцю рассмеялся Юэ Цинъюаню в плечо. — Ты тот ещё глупец, не правда ли? Юэ Цинъюань покачал головой, волосы мазнули Шэнь Цинцю по лицу. — Ци-гэ, — начал Шэнь Цинцю, — я совсем недавно пытался убить тебя. Не тебе пристало просить об одолжениях, ты же знаешь обо всех моих прегрешениях, обо всём, чем я провинился перед тобой. — Ты не… — Я — да. — Теперь Шэнь Цинцю отстранился, чтобы заглянуть Юэ Цинъюаню в глаза. — Ещё как, и тебе об этом известно лучше всех. Я бы убил тебя, а ты бы мне позволил. Лицо Юэ Цинъюаня застыло. Он склонил голову. — Позволил бы. — И единственная причина, почему ты этого не сделал, в том, что я собирался убить себя. Так ведь? — голос Шэнь Цинцю звучал мягко и размеренно, словно у учителя, разъясняющего урок невероятно тупому ученику. Юэ Цинъюань поднял на него твёрдый и решительный взгляд. — Да. — Я не хочу этого, — сказал Шэнь Цинцю. — Я никогда не хотел жить в мире без Ци-гэ. Я всего лишь… Всего лишь хотел понять… — Его речь стала немного невнятной, и как же это его раздражало. Разве не поэтому он так долго обдумывал свои слова? Чтобы убедиться, что без труда сможет их произнести? — Позволь спросить, — сказал Юэ Цинъюань. — Чего хочет сяо Цзю? Кто-либо когда-либо спрашивал у него об этом? Чаще всего жизненные обстоятельства складывались так, что его желания не имели никакого значения. Мир был довольно равнодушен к такой твари, как он. — Я столько раз тебе говорил, — ответил Шэнь Цинцю. — Быть свободным. Жить в удобстве. Стать могущественным совершенствующимся. Юэ Цинъюань кивал в такт его словам. Шэнь Цинцю внезапно отвел взгляд, щёки его покраснели. — И быть с тобой. Столько времени прошло с тех пор, как они снова обрели друг друга, когда уже потеряли на то всякую надежду. Почему этого оказалось недостаточно, чтобы осознать ещё тогда, насколько ужасной может быть жизнь друг без друга и как им повезло, что они смогли воссоединиться? Почему никто из них так и не выучил тот урок? Шэнь Цинцю снова прижался, обняв Юэ Цинъюаня за талию. — Никуда никогда не уходи без меня больше. За сколькими дверями я бы ни был заперт. Юэ Цинъюань крепче сжал его в своих руках. — Да, — выдохнул он. — Я не уйду. — Если ради меня ты связал себя с Сюаньсу, значит, твоя жизнь принадлежит мне, — продолжил Шэнь Цинцю. — И ты обязан её беречь. Я не разрешаю тебе растрачивать её напрасно. Шэнь Цинцю почувствовал, как Юэ Цинъюань кивнул. — Хорошо. Не буду. — Ци-гэ… — Да? — в голосе Юэ Цинъюаня слышались слёзы. Шэнь Цинцю подумал, что это было справедливо. Не мог же он плакать в одиночку. — Спасибо… спасибо тебе, — слова, используемые так редко, неловко ворочались на языке. — Спасибо тебе за сад. Юэ Цинъюань снова отстранился, но только чтобы продемонстрировать сияющую улыбку во весь рот — не отстранённую, не напряжённую, не успокаивающую. Нет, так Юэ Цинъюань улыбался, лишь когда был счастлив без меры и хотел показать это тому, кому доверял всем сердцем. — Что и говорить, — ответил он. — Я очень рад, что сяо Цзю понравился сад. — Не привыкай звать меня так, — отозвался Шэнь Цинцю. — Только… Юэ Цинъюань склонил голову набок. — Только? Шэнь Цинцю крепко сжал в руке тёмные одежды Юэ Цинъюаня. — Только когда мы одни, — промолвил он. Юэ Цинъюань улыбнулся, погладил нахмуренный лоб Шэнь Цинцю и провёл дальше, зарывшись рукой в его волосы. — Сяо Цзю стоит лишь попросить, и я уделю ему время.

***

Степень тяжести постигшего Шэнь Цинцю внезапного недуга так и осталась неизвестна что его ученикам, что другим хозяевам пиков. Но он продолжал совместные тренировки с Лю Цингэ, пока восстанавливал своё ядро. Бродили слухи, что оба они — и Лю Цингэ, и Шэнь Цинцю — пытаются превзойти главу ордена, однако Юэ Цинъюань по-прежнему способен одолеть их хоть вместе, хоть поодиночке, даже не вынимая меч из ножен. Изменения в Шэнь Цинцю вовсе не стали заметны сразу. Он всё ещё был известен как самый суровый наставник Цанцюна. Однако дух ордена несколько поменялся, когда Шэнь Цинцю встал плечом к плечу с Юэ Цинъюанем, чтобы, помогая советом, вместе управлять пиками. Ло Бинхэ усердно трудился, чтобы догнать остальных в учёбе, и Шэнь Цинцю продолжал давать ему частные уроки. В качестве ответной услуги Ло Бинхэ готовил восхитительные закуски и чай для своего шицзуня. Все ученики пика Цинцзин знали, что не стоит и пытаться выклянчить у учителя хоть одну из вкусняшек. Однако они не знали, что кое-кому всё же выпадала честь разделить эти изысканные угощения. В свободное от обязанностей главы пика время Шэнь Цинцю отправлялся на пик Цюндин. Там, в укрытом от посторонних саду, он сидел и любовался закатом. Юэ Цинъюань всегда присоединялся к нему. Шэнь Цинцю предлагал ему чай и что-нибудь из сладостей. Юэ Цинъюань благодарил и присаживался рядом. Шэнь Цинцю укладывал голову Юэ Цинъюаню на плечо, и тот бережно перебирал ему волосы. В такие моменты оковы, накладываемые их положением, долгом и прошлым, опадали, будто свадебные одежды под чуткими пальцами новобрачных. — Ци-гэ, — вздыхал Шэнь Цинцю, — я устал. Юэ Цинъюань понимающе кивал и целовал Шэнь Цинцю в лоб, и Шэнь Цинцю не пытался отстраниться. — Тогда отдохни, сяо Цзю. Ци-гэ побудет рядом с тобой.

***

Я не смог выразить свою любовь, когда это имело значение Ах, но сейчас я пою о ней, словно птица Я не смог прошептать слова любви, когда нужно было прокричать их Ах, но теперь я пою их словно птица Слова повисли между нами, так и не обретя своей формы Словно крик на последнем дыхании Вспомни обо мне, любовь моя, когда я вернусь в этот мир Сорокопутом у твоего острого и прекрасного шипа*

* Слова из песни Hozier “Shrike”