sharp and glorious thorn

После долгого и тщательного обдумывания Шэнь Цинцю решил, что чувства приносят одно беспокойство, бесполезны и вообще это всё не для него. Что, если бы он мог собрать всю вину, неуверенность, злость и боль, пришедшие вместе с тем, что он узнал о себе, и просто избавиться от них? Что, если бы он мог стать прежним, не ощущая при этом, как груз чужих и своих собственных чувств тянет его вниз при каждом шаге? Но это было невозможно. Сколько бы он ни медитировал, пытаясь обрести внутреннее равновесие, то, что рассказал Юэ Цинъюань, преследовало его в мыслях. Глава ордена верил в Шэнь Цинцю — в сяо Цзю, в мальчика, которого он знал всю жизнь — но сам Шэнь Цинцю не мог сказать, что полностью доверял Юэ Цинъюаню. В этом не было никакого смысла. Несмотря на все слова Юэ Цинъюаня, с чего бы ему так далеко заходить ради Шэнь Цинцю? Как Шэнь Цинцю мог быть достоин доброты, преданности и верности такого хорошего и благородного человека? Чем больше он думал, тем острее понимал — нет, не мог. Он не заслуживал чувств, что испытывал к нему Юэ Цинъюань, и его преданности. Никак не мог. И если это было так, то что ценного в его жизни? Что он с таким упорством пытался себе вернуть? — Сосредоточься! Резкий голос ворвался в затуманенный мыслями разум за мгновение до того, как Шэнь Цинцю схлопотал мечом по лицу и упал. Шэнь Цинцю стукнулся об землю, подняв облачко пыли, волосы взметнулись и веером рассыпались вокруг его головы. Он закашлялся, удар выбил из него весь дух, пыль застревала в горле. — Шицзунь! — закричал Ло Бинхэ, и пусть Шэнь Цинцю не мог этого видеть, но точно знал, что тот уже бежал к нему. — Разве похоже, что этому наставнику нужна твоя помощь? — ядовито выплюнул Шэнь Цинцю. Он сел и успел заметить, как Ло Бинхэ отшатнулся, словно ожидал удара. А с чего бы нет? С чего бы несколько недель рядом с лишённым памяти Шэнь Цинцю стёрли весь опыт общения Ло Бинхэ с человеком, который на самом деле был его учителем? Ну прямо Юэ Цинъюань номер два. Почему Ло Бинхэ так упорно лип к нему, если прекрасно знал, каким был Шэнь Цинцю раньше? А может, и сейчас? Он почувствовал, как лицо исказила гримаса. Поднялся на ноги, демонстративно не глядя на Ло Бинхэ, и отряхнул одежды. Неподалёку стоял, скрестив руки на груди, Лю Цингэ. Разумеется, он не стал извиняться за то, что заехал Шэнь Цинцю тренировочным мечом по лицу. — Ну? — бросил ему Шэнь Цинцю. Лю Цингэ едва слышно вздохнул, и Шэнь Цинцю захотелось придушить его. — Ну что такое? На красивом лице Лю Цингэ было чересчур спокойное выражение. — Я ненамеренно. — Что, великий хозяин пика Байчжань не в состоянии сдержать удар? — Ты считал ворон. — Глаза Лю Цингэ сверкали словно лучик солнца, отражённый на лезвии меча. — И так ты обращаешься со своими учениками? — усмехнулся Шэнь Цинцю. — Бьёшь, наказывая за то, что они отвлекаются? — Э-э, шицзунь, — очень вовремя вмешался Ло Бинхэ, — а разве на нашем пике Цинцзин не так же? Маленький негодник. Он вовсе не был таким невинным, каким казался. Лю Цингэ наконец подошёл, поднял свой меч и меч Шэнь Цинцю с земли. — Ты просил помочь. Кровь вскипела. Шэнь Цинцю знал это, знал, что сам вынудил Лю Цингэ помочь ему, между прочим! — Тогда слушай, — продолжил Лю Цингэ, не дождавшись возражений. — Это твоё слабое место. Твоя основа. — Он протянул ладонь, указав на место под грудиной Шэнь Цинцю. Там, где находится ядро. Насколько Шэнь Цинцю успел узнать, вся его жизнь была полем со скрытыми ловушками — слабостями, о которых он не подозревал, — в каждую из которых он в любой момент мог угодить. Лю Цингэ бесцеремонно постучал двумя пальцами по его лбу. — Слишком много думаешь. Самосовершенствование, владение мечом — необходимо прочувствовать. Испытать на себе. Шэнь Цинцю отмахнулся от него, как от мухи. — Хочешь сказать, — язвительно спросил он, — ты такой сильный, потому что у тебя нет мозгов? Губы Лю Цингэ дрогнули, словно ему одновременно хотелось скривиться и улыбнуться. Может быть, он всегда выражал только простые грубые эмоции потому, что более сложные перенапрягали его неискушённый разум? — Если отбросишь лишнее, станешь сильнее, — просто сказал в ответ Лю Цингэ. Как будто это было так легко! Может быть, в некотором роде потеря памяти была подарком — возможностью совершенствоваться без груза прошлого, тянущего его вниз. Но он отказался принять этот дар, делал всё возможное, чтобы больше узнать о себе самом. И к чему это привело? К тому, что он оказался заперт в созданном им самим лабиринте из колючей и острой изгороди — его личности, его недостатков и ошибок. Почему же Юэ Цинъюань дорожил им? Лю Цингэ снова вздохнул. — Учёные, — сказал он так, словно это было величайшим оскорблением, какое он мог придумать. От внезапного понимания, что Шэнь Цинцю было совершенно наплевать, что о нём думал Лю Цингэ, стало легче. Лю Цингэ был полезен, но в то же время он был самоуверенным грубияном. Шэнь Цинцю видел достаточно его воспоминаний, чтобы понимать: всё было просто — он нисколько не уважал Шэнь Цинцю, терпел его только ради собственной гордости. Он не играл с ним ни в какие игры. Более того, у Шэнь Цинцю было преимущество, потому что он мог выкинуть что-то, чего Лю Цингэ не мог бы предвидеть. Пусть даже Лю Цингэ вполне мог оказаться прав, пусть Шэнь Цинцю сам просил его о помощи, в груди пылало желание ужалить в ответ. Хотелось одержать верх над Лю Цингэ, доказать, что пропасть между ними не так уж велика, как тот себе воображал. — Так значит, ты от всего освободился? — усмехнулся Шэнь Цинцю. Лю Цингэ моргнул в ответ. — Если некто или нечто нападёт на орден, ты останешься бесстрастным? — Шэнь Цинцю взмахом руки окинул тренировочное поле, острые вершины пика Байчжань. Лю Цингэ без колебаний кивнул. — А если нападут на кого-то, кто тебе небезразличен? — настаивал Шэнь Цинцю. Лю Цингэ снова моргнул, нахмурив лоб. Может быть, его возмутил намёк на то, что ему наплевать на пик Байчжань. — Что насчёт… твоей сестры? — ухватился Шэнь Цинцю за одно из воспоминаний Лю Цингэ. — Если бы кто-то напал на Лю Минъянь, смог бы ты просто остаться в стороне? — Минъянь может сама себя защитить, — ответил Лю Цингэ. Однако нахмурился ещё сильнее. — Не в этом дело! — зашипел Шэнь Цинцю. — Будь у тебя кто-то, что-то, что ты должен был защитить, разве ты не пошёл бы ради этого на что угодно? Иначе какая от твоей силы польза? Лю Цингэ медленно покачал головой. — Я не ошибаюсь, — настаивал Шэнь Цинцю. — Тихо, — приказал Лю Цингэ. — Я думаю. — Ты только что приказал мне заткнуться? — недоверчиво переспросил Шэнь Цинцю. Он едва ли понимал, почему так упорствовал. Но если то, что сказал ему Юэ Цинъюань, было правдой — а зачем ему было лгать? — то Шэнь Цинцю убил ради него человека. Ради Ци-гэ. И Шэнь Цинцю нужно было знать, так проявлялась слабость или сила? — Если бы кто-то ранил Минъянь или хотя бы попытался, — наконец произнёс Лю Цингэ, — я бы убил этого человека. Шэнь Цинцю вспомнил Лю Цингэ из воспоминаний — мальчика, который безумно любил свою сестричку, щекотал её за пяточки и рассказывал о своих будущих подвигах. Разумеется, она была ему дорога. Разумеется, он не отказался от неё, чтобы обрести силу. Это делало его благородным человеком, даже если он по-прежнему был примитивным грубияном. Тогда что было не так с Шэнь Цинцю? Почему его чувства были так ядовиты? — Шицзунь? — позвал Ло Бинхэ. — Вы в порядке? Шэнь Цинцю поднял взгляд, и мир вокруг начал вращаться. Всё тело горело. Ци, словно примагниченная, цеплялась к кончикам пальцев и покалывала кожу. Лю Цингэ грубо встряхнул его за плечо. — Прекрати, — приказал он. — Ты впадёшь в искажение. «Довести себя размышлениями до смерти, — отстранённо подумал Шэнь Цинцю. — Будет ли это достойной кончиной для хозяина пика Цинцзин?» Он рассмеялся, смех его был рваным, как волны, разбивающиеся о прибрежные скалы. И следуя за этим звуком, ци беспорядочно прорывалась наружу, а затем отступала. Голова кружилась, перед глазами плыло, он окончательно потерял контроль. Лю Цингэ снова с силой потряс его. — Шэнь Цинцю. «Гуев невоспитанный ублюдок», — ядовито подумал Шэнь Цинцю. Разве он не был шисюном для Лю Цингэ? Разве он не заслуживал уважения? Нет, разумеется, нет. Он прекрасно знал, что Лю Цингэ не уважал его ни капельки. Он видел это в его воспоминаниях. Лю Цингэ был таким самоуверенным, таким благородным, что ему незачем было смотреть далеко вниз, чтобы увидеть, как Шэнь Цинцю карабкался по той же горе, которую он сам преодолел в один прыжок. Ци омывала его, колючая и грозная, как горные вершины. Шэнь Цинцю задыхался, извиваясь, словно рыба, в руках Лю Цингэ. — Отвали от меня, — рявкнул он, и накопившаяся в нём ци резко хлынула наружу, впечатав Лю Цингэ в стену, окружавшую дворик с противоположной стороны. Он повалился ничком и больше не шевелился. Лишившись поддержки Лю Цингэ, Шэнь Цинцю упал на колени. Отчаянно хватая ртом воздух, он видел двоящиеся перед глазами образы — двух юных учеников, одетых один в светло-зелёное, другой в бело-серое — оба сердито глядели друг на друга в этом самом дворе. Затем двух старших учеников, стоявших на шаг позади своих наставников, один из них угрожающе тянулся рукой к мечу, другой — презрительно выглядывал из-за раскрашенного бумажного веера. Затем группу одетых в бело-серое учеников, нападавших на единственную фигурку в зелёном, которая поднимала свой меч и выгибала бровь. Затем всю ту же фигурку, но уже на земле, покрытую грязью. Она яростно впивалась взглядом в возвышавшегося над ней бесстрастного человека. «Я убью тебя, Лю Цингэ». Вспомнив этот момент, он захотел того же. Это желание отличалось от того, что он испытал, когда увидел то же воспоминание с точки зрения Лю Цингэ. Это была его собственная память, с его собственными чувствами — унижением, сомнениями и гневом. Они копились годами, сосредоточившись на другом хозяине пика. Потому что тот мог действовать не задумываясь, мог открыто принять любовь близкого человека и ожидать ответной любви. Он ведь никогда не испытывал чувство собственной неполноценности. Ци, словно волны цунами, закручивалась вокруг Шэнь Цинцю. И он тонул в них, и всякий раз, как он пытался очистить голову, его затягивало обратно. — Шицзунь! — Чья-то маленькая натруженная рука ухватилась за его ханьфу, затем вцепилась в запястье. — Шицзунь, остановитесь! — Грубая, необузданная ци, омывавшая его, поражала своей мощью. Она вспыхнула, словно пламя, горячее и всепоглощающее. Шэнь Цинцю тянуло к этому пламени, хоть он и знал, что сгорит, если подойдёт слишком близко. Его собственная ци, ревевшая словно ветер и изливавшаяся словно ливень, отпрянула от внезапно вспыхнувшей иной силы. Обе боролись друг с другом, но, в конце концов, пламя победило. Столкнувшись, они обратились дымом и паром, и только тогда Шэнь Цинцю начал возвращаться в реальность. Образы вспышками мелькали в голове: он ехал в повозке вместе с Шан Цинхуа, а Лю Цингэ — рядом на белой лошади. Затем они же с мечами наизготовку уничтожали общих врагов. Шэнь Цинцю, не задумываясь, оттолкнул Лю Цингэ с линии смертельного удара. Лю Цингэ настаивал, что Шэнь Цинцю пытался его убить, а Шэнь Цинцю, не возражая, молча гипнотизировал иероглифы на перевёрнутой вверх ногами странице. Он никогда не желал Лю Цингэ смерти. Он хотел от него чего-то другого, чего-то, что не мог получить, поэтому желание обернулось жестокостью, которая, однако, не могла отнять жизнь этого человека. По крайней мере, если Лю Цингэ думал, что Шэнь Цинцю хотел убить его, это означало, что Шэнь Цинцю признавали. Что он был важен. Это лучше, чем ощущать себя камешком на дороге, который отпинывают в сторону, чтобы его в итоге растоптал кто-то другой. Он лежал на земле, глядя в высокое небо. Его голова прислонялась к чьим-то коленям, а по бокам её сжимали чьи-то по-юношески пухлые руки. — Шицзунь? — позвал Ло Бинхэ, склоняясь над ним. Этот коварный маленький притворщик выглядел так, будто собирался расплакаться. — Лю-шиди, — кое-как произнёс Шэнь Цинцю, в горле совсем пересохло. Ему было наплевать на этого высокомерного ублюдка, но что хорошего вышло бы, если бы он помер теперь, после того, как Шэнь Цинцю его спас? — Здесь, — ответил грубый голос. Сверху упала чья-то тень, и Шэнь Цинцю вздёрнули за предплечье на ноги, вопреки возмущённому писку Ло Бинхэ. Но он был вполне в состоянии стоять сам, пусть его и пошатало немного, прежде чем он смог посмотреть Лю Цингэ в лицо. — Не лекарь, — сказал Лю Цингэ, и до Шэнь Цинцю не сразу дошло, что тот имел в виду себя, — но ты точно помрёшь, если оставишь всё как есть. Это было совершенно ясно и без всяких слов. Всплеск ци лишил его памяти во время лихорадки, но на этом всё не закончилось. Он не мог пробиться к собственным воспоминаниям, за исключением случаев, когда кто-то удерживал его, заставляя признавать своё существование. Как, например, он сам сдерживал Лю Цингэ в пещерах Линси. Ошеломлённый пониманием, Шэнь Цинцю повернулся к Ло Бинхэ. — Что ты видел? — Что? Шицзунь! — Ло Бинхэ попытался отшатнуться, но Шэнь Цинцю крепко удерживал его за плечи. — Ты пытался спасти меня, — обвинительным тоном заявил Шэнь Цинцю. — Что ты видел? — Ничего! — настаивал Ло Бинхэ. — Шицзунь падал, ци… этот ученик не всё понимает, но он должен был как-то помочь… простите самонадеянность этого ученика, шицзунь… — Мне плевать на это! — Шэнь Цинцю казалось, что он кричал, но его голос звучал резко и низко, словно кинжал. — Что ты видел? Ло Бинхэ пробормотал что-то себе под нос. Шэнь Цинцю встряхнул его. — Чай, — наконец-то ответил Ло Бинхэ. Шэнь Цинцю молча уставился на него. — Этот… этот ученик увидел дом шицзуня на Цинцзин, а затем шицзуньвылилчаймненаголову, а потом всё изменилось, и шицзунь уже пил чай, сделанный этим учеником, как это было вчера или позавчера… Общие воспоминания, но, вероятно, глазами Шэнь Цинцю. Он понятия не имел, о каком вылитом на голову чае говорил Ло Бинхэ, но всё остальное имело смысл. Точно так же, как Шэнь Цинцю, поделившись ци с Лю Цингэ, видел их общее прошлое, прежде чем погрузился глубже в ядро личности Лю Цингэ. Так просто.

***

Шэнь Цинцю сидел в рощице у бамбуковой хижины, поджав под себя ноги и расправив серебристо-зелёные рукава, словно крылья бабочки. Перед ним стояли керамический чайник и две чашки. — Цинцю-шиди. По всем правилам, чёрный цвет не должен был быть Юэ Цинъюаню к лицу. Юэ Цинъюань должен был быть ярким и величественным, сияющим, словно свет, отражающийся от лезвия Сюя. А вместо этого он одевался исключительно в чёрное, и никаких других цветов. Кожа его была золотистого оттенка, глаза туманно-серые, тёмные волосы имели на свету более тёплый оттенок, чем иссиня-чёрные волосы самого Шэнь Цинцю. Чёрный цвет должен был угнетать, придавать Юэ Цинъюаню мрачный вид. Не должен был подходить. И всё же, стоя на пике Цинцзин в лучах заходящего солнца, он вовсе не выглядел далёким и мрачным. Чёрный цвет на нём не был тенью или тьмой. Он был словно прочный обсидиан, гладкий, мощный, излучающий уверенность. Словно тёмная кора стволов древних деревьев, согревающий уют тлеющих углей, устойчивость земли под ногами. Юэ Цинъюань был опорой, слишком прочной и непоколебимой, чтобы нуждаться в ярком блеске и безвкусных уловках. Ему не нужно скрывать своё лицо за веером. Его лицо никогда не стало бы маской — наоборот, оно было слишком открытым и безмятежным, как на статуях милостивых богов. Если бы Шэнь Цинцю позволил себе, он мог бы положиться на эту силу. Он мог рассыпаться на части, и Юэ Цинъюань собрал бы осколки и сложил их вместе. Разве Шэнь Цинцю уже не полагался на него? Разве он не падал в его объятия, словно младенец, требующий ласки и заботы? — Шиди? Юэ Цинъюань как-то внезапно оказался рядом, тревожно хмуря брови. Шэнь Цинцю неловко отшатнулся, упёршись руками позади себя. — Что ты делаешь? — спросил он голосом странно высоким и напряжённым, словно свист закипающего чайника. Юэ Цинъюань улыбнулся в знак извинения, всё ещё протягивая руку, будто хотел проверить у Шэнь Цинцю температуру. — Ты очень пристально смотрел, Цинцю. Я беспокоился о тебе. Шэнь Цинцю, пытаясь принять самый безмятежный вид, уселся как полагается и попутно отмахнулся от Юэ Цинъюаня. — Не стоит. Улыбка сползла с лица Юэ Цинъюаня. Он спрятал руки в рукава и склонил голову. — Это ведь шиди попросил меня прийти сюда. Шэнь Цинцю коротко кивнул. Улыбка снова проявилась, чуть-чуть. — Цинцю-шиди впервые попросил об этом. Он был… так счастлив. Несмотря на то, что Шэнь Цинцю всегда держал Юэ Цинъюаня на расстоянии вытянутой руки, тот, словно преданный пёс, был готов прибежать по первому зову. Он даже извинился перед Шэнь Цинцю в тот вечер в саду на пике Цюндин. И всё же, с ограниченной точки зрения Шэнь Цинцю, действительно ли Юэ Цинъюань был виноват? — Ну почему ты такой? — пробормотал Шэнь Цинцю, прикусив изнутри щёку. Если бы Юэ Цинъюань защищался, обвинял Шэнь Цинцю в ответ, в этом, возможно, был бы какой-то смысл. — Этот наставник не ожидал, что сяо… шиди когда-либо сможет простить его. Я и не мечтал об этом. Но если теперь у меня появился хоть один шанс… Можешь ли ты, Цинцю-шиди, винить меня за то, что я за него ухватился? Лицо пылало краской, смущение было столь очевидно, что Шэнь Цинцю хотелось выцарапать Юэ Цинъюаню глаза, только чтобы он не смог этого увидеть. Он со щелчком раскрыл веер и спрятал лицо. Затем жестом указал Юэ Цинъюаню сесть напротив. — Прекрати болтать, — приказал Шэнь Цинцю. — Сядь. Выпей чаю. Мне нужно кое-что тебе сказать. Юэ Цинъюань послушно выполнил указания, замявшись, только чтобы отстегнуть с пояса меч и положить рядом с собой. Взгляд Шэнь Цинцю скользнул к вложенному в ножны мечу, блестяще-чёрному с серебряными и золотыми прожилками. Меч был шире и явно тяжелее, чем Сюя, и излучал столь же древнюю и мощную силу, что и сами пики. Одной рукой Юэ Цинъюань едва касался кончиками пальцев рукоятки лежавшего сбоку меча, другой он сам налил себе чай. Замер, принюхавшись к поднимавшемуся над чашкой пару. — Это… чай Му-шиди? Шэнь Цинцю, задумавшись, скривился. — Возможно. Оставленных мне запасов хватило бы на целый орден. Юэ Цинъюань, так и не притронувшись к чаю, осторожно отставил от себя чашку. — Что хотел обсудить сяо Цзю? — Не зови меня так, — сказал Шэнь Цинцю. Потом помотал головой. — Просто… я понятия не имею, кто это. Я всё ещё пытаюсь собрать все кусочки в единое целое. На лице Юэ Цинъюаня промелькнула боль, но он справился с собой и кивнул. — Это снова произошло, — сказал Шэнь Цинцю, глядя строго в стол. — Приступы… искажение. Никакой закономерности. Они просто случаются. Юэ Цинъюань потянулся через стол, задумался на мгновение, потом всё же положил ладонь поверх руки Шэнь Цинцю, выпустил ци, исследуя. — С Цинцю-шиди всё в порядке? Одна половина Шэнь Цинцю хотела стряхнуть руку Юэ Цинъюаня. Другая хотела перевернуть её и вцепиться покрепче. В итоге он просто неподвижно прижал свою ладонь к столешнице. — Нет, — в конце концов, произнёс он. — Или же скоро не будет. Это не прекратится. Юэ Цинъюань сжал руку Шэнь Цинцю. Его ладонь была тёплой, мозолистой от тренировок с мечом. — Когда Лю Цингэ впал в искажение, я толкнул его глубже. Я не помогал ему выплыть. И там, в водовороте, я увидел всю его жизнь. Его воспоминания. Ну, или, по крайней мере, достаточно, чтобы понять его. Уголки губ Юэ Цинъюаня тревожно опустились. — Цинцю, что… — Мне нужно сделать с собой то же самое, — объявил Шэнь Цинцю. — Всякий раз, как я приближаюсь достаточно близко, чтобы увидеть свои воспоминания, меня выдёргивают обратно. Я не могу остаться там и забрать их себе. Но они мне нужны. Иначе всё будет повторяться снова и снова, пока однажды не убьёт меня, и тогда уже ничто не будет иметь значения. Кости его руки могли, наверное, треснуть от того, как крепко её сжимал Юэ Цинъюань. Шэнь Цинцю болезненно застонал, и хватка тут же исчезла. — Сяо Цзю… Шэнь Цзю… шиди не может умереть, — сказал Юэ Цинъюань. Его серые глаза смотрели невидящим взглядом. — Этот наставник… Ци-гэ… иначе я этого не переживу. Больше не переживу. Печаль в его голосе, непоколебимая уверенность, звучавшая в этом утверждении, проникли в самое сердце Шэнь Цинцю. Он почти сожалел о том, что вынужден был сказать дальше, о том, что планировал всё это время. Потому что после откровений в саду Шэнь Цинцю был уверен, что Юэ Цинъюань пойдёт ради него на всё. И теперь появился шанс убедиться в этом. Шэнь Цинцю обмахнул себя веером, изображая беззаботность. Но Юэ Цинъюаню, казалось, было так больно, что невозможно было продолжать игру. Шэнь Цинцю закрыл веер и отложил его в сторону. — Ты не можешь мне отказать, — предупредил он. — Сяо Цзю, я не стану, — сказал Юэ Цинъюань надломленным голосом. Если Шэнь Цинцю доведёт главу ордена до слёз, он действительно будет таким ужасным человеком, каким себя и считал. — Мне нужно снова впасть в искажение, — пояснил Шэнь Цинцю так ровно и обыденно, насколько мог. Он не позволил ни единой эмоции отразиться в голосе. — Мне нужно снова попасть в место вне моего тела, где хранятся мои воспоминания. Но я не смогу остаться там по своей воле. Нужно, чтобы кто-то пошёл со мной и удерживал меня, пока я не смогу осуществить задуманное. Юэ Цинъюань, ошеломлённый пониманием, смотрел ему в глаза. — Сяо Цзю, я не могу… опасно… — Ты должен, — настаивал Шэнь Цинцю. — Только ты сможешь это сделать. Ни у кого другого не хватит ни сил, ни желания. Это будет опасно и для тебя. — Последнюю фразу он озвучил словно запоздалую мысль, но на самом деле такая возможность тяготила его. Чем он ценен для кого бы то ни было? Насколько же он высокомерен, чтобы просить Юэ Цинъюаня рисковать ради него жизнью? — В наибольшей опасности окажется сяо Цзю, — сказал Юэ Цинъюань. — Опасность искажения, боль, риск — как сяо Цзю может просить меня просто молча наблюдать, как он страдает? — Потому что я прошу. Прошу. — Шэнь Цинцю прижал ладони к столешнице, голова кружилась. Пока он не узнает всю правду о себе, любое соприкосновение с другими людьми будет напоминать попытку удержать равновесие в раскачивающейся на волнах лодке, которая вертится туда-сюда неподконтрольным и непредсказуемым образом. Он не сможет так жить, никогда не сможет обрести покой. — Сяо Цзю… Цинцю-шиди… — Юэ Цинъюань запнулся, глядя беспомощным и жалостливым взглядом. — Цинцю-шиди, а если бы эта лихорадка убила тебя? Разве того, что ты здесь, живой, недостаточно? Разве мы не можем оставить всё как есть? — Это произойдёт, даже если я ничего не стану намеренно делать, — настаивал Шэнь Цинцю. — На тренировочном поле, во время медитации, при общении с этими глупыми учениками — или если вдруг случится что-то посерьёзнее. Потому что я не смогу излечиться от искажения, если ты не поможешь мне. Юэ Цинъюань судорожно вздохнул. — Знает ли сяо Цзю, о чём просит этого наставника? — сказал он, склонив голову. — Неужели Юэ Цинъюань считает, что я не обдумал всё как следует? — зашипел Шэнь Цинцю. — Но ты сказал… Я знаю всё лишь с твоих слов. Ты сказал, что сделаешь всё, о чём я попрошу. Он манипулировал Юэ Цинъюанем или действительно чувствовал себя настолько уязвимым? Он уже не мог точно сказать. Он хотел вернуть себе память, но также хотел спрятаться у Юэ Цинъюаня на груди от нараставшего в нём всё это время страха. Потому что он знал историю Юэ Цинъюаня, ну или ту её часть, в которую его решили посвятить, но помимо этого… он не знал ничего. Испытает ли он снова, каково это — убить человека ради Ци-гэ? Увидит ли он в своём прошлом вещи похуже? И, что самое важное, сможет ли потом жить с этим знанием? — Мне больше некого попросить, — наконец сказал Шэнь Цинцю. Юэ Цинъюань закрыл руками лицо и опёрся локтями на стол. Сомкнув веки, он глубоко, медленно вдохнул и выдохнул. — Если этот наставник… если Ци-гэ поможет сяо Цзю, будет ли сяо Цзю счастлив? Счастлив? Кто говорил о счастье? Шэнь Цинцю хотел избежать угрозы внезапного искажения ци и последующей смерти, хотел вернуть своё «я». Какая разница, будет ли он потом счастлив? — Зависит от того, — сказал Шэнь Цинцю, — что я узнаю. Открыв наконец глаза, Юэ Цинъюань посмотрел на него через стол. Его прежняя яркая улыбка, его радость из-за приглашения на чай окончательно исчезли. Теперь его лицо омрачала тень грусти и беспомощности. «Это ты виноват, — зашипел про себя Шэнь Цинцю, ощущая, как в животе проворачивается нож. — Ты украл его счастье». — Если сяо Цзю просит, Ци-гэ ему не откажет, — печально произнёс Юэ Цинъюань. — Если это защитит сяо Цзю от опасности и излечит, как Ци-гэ может отказаться? Шэнь Цинцю хотел, чтобы он перестал использовать эти имена. Юэ Цинъюань наклонился через стол и сжал ладонь Шэнь Цинцю обеими руками. — Пожалуйста, — сказал Юэ Цинъюань. — Что бы ты ни узнал, когда мы с этим покончим… пожалуйста, не отталкивай меня. Я сделаю всё, о чём сяо Цзю попросит, дам всё, что он пожелает. Но можешь ли ты обещать мне это, если я соглашусь? Шэнь Цинцю, сосредоточенный лишь на достижении своей цели, ответил без колебаний: — Ладно. Юэ Цинъюань вздохнул с облегчением. — Тогда я помогу тебе с искажением ци.

***

Стоило ему войти в пещеры Линси, как холод проник сквозь подошвы и начал распространяться по всему телу, наполняя вены льдом. К моменту прибытия в намеченное место Шэнь Цинцю мог видеть, как пар выходил у него изо рта. Юэ Цинъюань, который всю дорогу был тих и послушен, внезапно встревожился. — Здесь, сяо Цзю? Шэнь Цинцю скривился. Уменьшительно-ласкательное имя почему-то по-прежнему резало слух, но и к имени Шэнь Цинцю он тоже не привык. В любом случае Юэ Цинъюань так легко переключался на детское прозвище, что было невозможно заставить его перестать. — Я был здесь раньше, — объяснил Шэнь Цинцю. Пещера была круглой и напоминала каменный купол — в центре потолок был выше, а у входа ниже. Прохладная вода плескалась неподалёку от центра. Но мирный образ омрачали ужасные шрамы, испещрившие каменные стены. Не было ни одного нетронутого места, словно свирепый зверь или безумный дух пытался здесь проскрести себе когтями путь наружу. — Но почему? — побледнев, спросил Юэ Цинъюань и шагнул к ближайшей стене. Рука, подрагивая, непроизвольно потянулась вперёд, и ему пришлось обхватить её за запястье, чтобы не дать прикоснуться к ближайшему глубокому порезу. Шэнь Цинцю наблюдал за ним внимательным острым взглядом. У него не было хорошего ответа на вопрос. Глупо было заявлять, что он почувствовал, что это было правильное место. Но Юэ Цинъюань был шокирован видом этой самой пещеры. — Если ты пытаешься придумать оправдание… — усмехнулся Шэнь Цинцю, пытаясь сменить тему. Он не был уверен, что хотел знать, что так сильно потрясло Юэ Цинъюаня. — Нет, — немедленно отозвался Юэ Цинъюань. — Я обещал тебе, сяо Цзю. Я доведу дело до конца. Он развернулся и подошёл к Шэнь Цинцю. Мягко положил руки ему на плечи. Это было утешение, но не то, которое вынуждает к незаслуженной близости. — Спасибо, что доверился мне, — сказал Юэ Цинъюань. В голосе его, однако, проскользнула печальная нотка. Шэнь Цинцю отвернулся. — Я говорил тебе: мне больше не к кому было обратиться. В воспоминаниях Лю Цингэ не было ничего стыдного. Кто бы стал насмехаться над другим за то, что у него есть любящий дом и родители, над любовью к сестре, над рвением в достижении благородной цели? Шэнь Цинцю не был посвящён во все подробности, но видел достаточно. Вероятно, будь у Лю Цингэ выбор, он бы никогда не пустил Шэнь Цинцю в свой разум. Но пусть он и не просил об этом, ему нечего было бояться. Но для Шэнь Цинцю всё было иначе. Было бы ложью сказать, что он ничего не знал о себе, но то, что он знал, не оставляло ему особых надежд. Брошенный ребёнок, раб, над которым издевались, неудачливый совершенствующийся, жестокий учитель. Что бы он ни обнаружил, это станет лишь ещё одним позорным пятном вдобавок к этому списку. Щеки мягко коснулась чья-то рука. За исключением… за исключением его. Шэнь Цинцю, поражённый нежным прикосновением к своей холодной коже, встретился с Юэ Цинъюанем взглядом. Эти серые глаза были полны тревоги и опаски, а на самом дне затаилась капелька надежды. Юэ Цинъюань думал о Шэнь Цинцю лучше, чем Шэнь Цинцю думал о себе сам. И в этом заключался риск, потому что, а вдруг Юэ Цинъюань, узнав всю правду, отвернулся бы от Шэнь Цинцю? Но Шэнь Цинцю по-глупому полагался на надежду, которую видел в глазах Юэ Цинъюаня. Потому что Юэ Цинъюань смотрел на него, как на нечто драгоценное, и, может быть, раз такой великий человек верил в это, то Шэнь Цинцю нашёл бы в своей памяти что-то достойное этой веры. Может быть, он бы нашёл то, что Юэ Цинъюань видел в нём, и поверил бы сам. Он пытался убедить себя не глупить, не надеяться на то, чего, он знал, не случится. Но чей-то тихий голос внутри, может быть, голос сяо Цзю, дразнил его и звал следовать за ним, найти его и узнать правду. Но идти одному было страшно. Отбросив эти мысли прочь, он посмотрел Юэ Цинъюаню в глаза — ярко-зелёные встретились взглядом с тёмно-серыми. — Ну что, начнём, пока не передумали.

***

Он словно нырнул в воду. После нескольких недель упорных медитаций было довольно просто найти нужное направление, позволить ци подняться и вести его. Сложность была та же, что и при попытке погрузиться в воду глубже — другая сила подталкивала его вверх. Как бы он ни стремился дотянуться до крохотной искорки света в самой тёмной части океана, нечто выталкивало его наружу, прочь от неё. Его собственная ци была неощутима, как ветер, — эта сила не могла посоперничать с водой при погружении. Он боролся изо всех сил, но казалось, лишь отдалялся от цели. Он бы закричал, если бы мог. Но разочарование лишь заострило поток его ци, сделав при этом её ещё более бесполезной. Неожиданно он оказался в крепких объятьях, чужая энергия окружала его нежно, словно руки возлюбленной. Поток новой ци окутал его, плотный и прочный. И эту ци, как и камень упавший в реку, невозможно было просто смыть водой. Она погружала лишь глубже, всё ближе к месту, куда так стремился Шэнь Цинцю. Эта ци стала якорем, тянущим его на дно. Наконец-то, наконец-то, он достиг места, которое так долго искал.

***

Его воспоминания были окрашены кровью. Ребёнком он часто болел. Он кашлял до хрипоты, но у него не было ни денег на лекарства, ни постоянного жилья, ни тёплой одежды. Ци-гэ был рядом, успокаивающе гладил по спине, позволяя сяо Цзю спать, крепко прижавшись к нему. Но во рту по-прежнему ощущался металлический привкус, его тело отчаянно боролось, чтобы выжить в условиях, из которых не было надежды вырваться. Рабы часто умирали, и не было времени на то, чтобы убрать оставшиеся от них кровавые следы. Сяо Цзю казалось, что его глаза окрасились красным, его зрение всегда было слишком острым. Он смотрел на окружавших его людей и понимал, что их присутствие рядом мимолётно: их продадут или забьют до смерти, или их раздавит проезжаюшая мимо лошадь или повозка. Он никогда не заглядывал так далеко, чтобы представить, какой будет его собственная смерть. Цю Цзяньло избивал его до крови, а потом издевательски кидал ему моток чистых бинтов, чтобы он перевязал раны — иначе кровь пропитает его одежду и Цю Хайтан заметит. Шэнь Цзю наматывал и разматывал бинты, кривясь при виде тёмно-коричневых пятен засохшей крови, остававшихся на ткани. Когда Юэ Ци ушёл, хотелось кричать, пока не порвётся горло. Но по прошествии месяцев, обернувшихся годами, ощущение потери превратилось в холодный цинизм. Он отстранялся от происходящего и не чувствовал ни боли, когда его избивал Цю Цзяньло, ни тоски, когда смотрел на горизонт и ждал Ци-гэ. Он пытался не замечать иные прикосновения Цю Цзяньло, в такие моменты ему хотелось вылезти из собственного тела. Меч, будто направленный порывом залетевшего в окно ветра, пронзил Цю Цзяньло с поразительной лёгкостью. Но, разглядывая окровавленный клинок, Шэнь Цзю понимал, что вся ответственность лежала только на нём. Ликовал ли он? Сожалел? Он едва ли мог понять. Словно призрак, он пронёсся по дому, вырезав всех. Он прорубался сквозь чужие тела и впервые видел кровь людей, рождённых в богатстве и знатности. Это было в некотором роде забавно. Их кровь была такой же красной, имела такой же металлический запах, что и кровь рабов и попрошаек. Под ногтями У Яньцзы была грязь, тёмная, запёкшаяся. Вполне возможно, что кровь — в этом не было бы ничего удивительного. Шэнь Цзю не знал, было ли на счету у У Яньцзы столько же жертв, сколько сам Шэнь Цзю убил в доме Цю. Но даже если бы У Яньцзы не отнял ни одной жизни, это не помешало бы убить его самого. Он представлял угрозу для Ци-гэ — нет, для Юэ Цинъюаня. Ци-гэ — Юэ Цинъюань — был жив. Он был жив, но так и не вернулся. Два этих факта противоречили друг другу. Если он не вернулся, значит, он мёртв. Если он жив, то должен был вернуться. Было лишь два возможных исхода, и Шэнь Цзю давно смирился с тем, какой из них наиболее правдоподобен. И всё же. И всё же. Он был жив. Он так и не вернулся. Он так и не вернулся. Почему он солгал? Почему не пришёл? Неужели преданность Шэнь Цзю стоила для него столь мало? Неужели сам Шэнь Цзю ничего не стоил? Юэ Цинъюань, опустив голову, смотрел на Шэнь Цзю с сожалением, с жалостью, с болью. Шэнь Цзю решил, что Юэ Ци мёртв. Кем бы ни был Юэ Цинъюань, он не тот человек, которого ждал Шэнь Цзю. И теперь, когда он сам стал Шэнь Цинцю, сяо Цзю тоже умер. Он старательно держался на расстоянии от Юэ Цинъюаня. Он сражался с Лю Цингэ, терпел его снисходительность. Он смотрел с презрением на прочих старших учеников. Он учился у хозяина пика Цинцзин, но всё же с трудом преодолевал каждый новый шаг. Он впадал в искажение. Он столкнулся с препятствиями, казавшимися непреодолимыми. Он возвысился до главы пика, несмотря ни на что. А потом появился Ло Бинхэ. «У него была мать», — с насмешкой думал Шэнь Цинцю. У него была мать и утешительное осознание, что её любовь исчезла только с её смертью. Представьте только, каково это, знать, что кто-то вас любит и не перестанет любить, пока смерть не разлучит вас! Ло Бинхэ обладал неограниченным потенциалом, и никакое постыдное прошлое не сдерживало его. Он поступил в орден в самом подходящем возрасте. Его будущее было наполнено лишь светом и надеждой. И всё же в его глазах пылал огонь, ярость, которую могли породить лишь страдания и боль, которые познал сам Шэнь Цинцю. Это было нечестно. Совершенно несправедливо. Он облил мальчика чаем, закрывал глаза на издевательства других учеников. Ему было наплевать. А с чего это должно было его заботить? Он стоял, занеся руку над Ло Бинхэ, и в глазах его пылала ярость. Если мальчик так ничему и не научится, не исчезнет, он просто должен будет... Но перед ним корчился уже вовсе не Ло Бинхэ. Это Шэнь Цзю поглядывал из-за прикрывавших голову рук на нависшего над ним с палкой Цю Цзяньло. Он бил Шэнь Цзю по рукам, по голове и смеялся, когда с губ его жертвы срывались прерывистые вздохи боли. Шэнь Цинцю бил Ло Бинхэ. Цю Цзяньло избивал Шэнь Цзю. Или это был У Яньцзы? Или рабовладелец? Их образы сливались и накладывались друг на друга. Он будет бить Ло Бинхэ, пока маленькое чудовище не выучит урок, пока не перестанет смотреть на Шэнь Цинцю сияющими решительностью глазами, пока не перестанет искать любовь там, где её никогда не было и не будет. Цю Цзяньло избивал его, когда он надеялся, когда он думал, что сможет стать совершенствующимся, когда он видел проблеск чего-то ценного в своей жизни. Ло Бинхэ смотрел на него в ответ и отказывался плакать. Шэнь Цинцю хотел, чтобы мальчик знал, что его ненавидят, что он никто, как некогда снова и снова вдалбливали в самого Шэнь Цинцю. У Яньцзы смеялся, когда избивал Шэнь Цзю, зная, что тот находится в его полном распоряжении. И Шэнь Цзю знал, что от него ничего не зависит, и чем глубже он падал во тьму, тем дальше он был от жизни, имеющей хоть какой-то смысл, хоть какую-то ценность. Ло Бинхэ прятался за Нин Инъин. Шэнь Цзю прятался за Цю Хайтан. Когда он выучит урок? Когда наконец смирится? Каков бы ни был его потенциал, он был растрачен впустую. Какое бы будущее ему ни светило, он лишился его в тот день, когда его решили оставить как ненужный мусор. Какие бы надежды он ни питал, их убило осознанием, что единственный дорогой ему человек не дорожил им в ответ. Или же дорожил недостаточно сильно, чтобы спасти его. Когда перед глазами прояснилось, в ногах у него корчился не Ло Бинхэ. Это был Шэнь Цзю. Но избивал его не Цю Цзяньло. И не У Яньцзы. А Шэнь Цинцю. Он закричал одновременно от боли и от ярости и опустил свою собственную руку на себя же. Десятки его версий всех возрастов бесновались и плакали, накидывались друг на друга, причиняя и получая боль в равной мере. Он не мог это выдержать, его разрывало на части. Ци сжигала его как в лихорадке, и он видел Юэ Цинъюаня на пике Цюндин, такого далёкого… такого трусливого… такого виноватого… такого безразличного… такого близкого и всё же совершенно недосягаемого для Шэнь Цинцю, навсегда потерянного для сяо Цзю. Шэнь Цинцю кричал и кричал, пока что-то внутри него не порвалось, пока кровь не наполнила горло, пока железный привкус не поглотил все его чувства, пока всё вокруг не окрасилось алым. И теперь он увидел. Всё это время он плавал в море крови.

***

— Сяо Цзю! — Кто-то крепко держал его, волны и волны невероятно мощной ци омывали его. — Сяо Цзю, вернись ко мне! Сяо Цзю! Он попытался открыть глаза, и, возможно, у него получилось, но видел он лишь сплошное красное марево. А потом наступила непроглядная тьма. Что это такое было? Он вернул себе все воспоминания? Вплоть до момента, когда пытался выйти за свои пределы, чтобы что-то доказать, а в итоге свалился с лихорадкой, снова став заложником своих недостатков. Когда его лихорадило в детстве, Ци-гэ клал ему на лоб мокрую тряпку и крепко обнимал. Он рассказывал сяо Цзю сказки, заставляя смеяться несмотря на кашель и боль. Это стоило того, потому что Ци-гэ рассказывал изумительные истории, и когда сяо Цзю болел, Ци-гэ даже не скрывал, что сяо Цзю его любимчик и что он хочет о нём заботиться. Когда они вырастут, у них будет личный сад только на двоих. Ах, это было самое ясное воспоминание из всех, какие его посещали с момента пробуждения после лихорадки. Должно быть, его память полностью восстановилась. — Ци-гэ, — хрипло произнёс он. Кажется, он сорвал голос от крика. — Сяо Цзю. — Имя прозвучало на одном дыхании, и Шэнь Цинцю тут же прижали к широкой груди. Сильные руки крепко обнимали, словно опасаясь, что стоит отпустить, и его моментально сдует ветром. Перед глазами медленно прояснилось. Волосы Юэ Цинъюаня растрепались, косы и пучок наверху выбились из-под сдерживающих их заколок, отдельные пряди свободно спадали, обрамляя лицо. Его серые глаза потемнели от тревоги, а лицо побелело от страха. Несмотря на то, как крепко он удерживал Шэнь Цинцю, его всего трясло. — Прости, сяо Цзю, — сказал он, повторяя снова и снова, как мантру. — Прости, прости, прости меня. — Ци-гэ, — снова позвал Шэнь Цинцю. Имя тяжело ворочалось на языке. Он так долго его не произносил. — Я так рад, — сказал Юэ Цинъюань. — Я так рад, что сяо Цзю в порядке. Прости. Почему он извинялся? За что? Ци-гэ… Ци-гэ умер. Ци-гэ предал его. И что хуже всего… — Ты лжец. — Шэнь Цинцю со всей силы пнул Юэ Цинъюаня, вырываясь из объятий и стремясь оказаться от него как можно дальше. Тело было слабым, и он полз по каменному полу пещеры под ошарашенным взглядом Юэ Цинъюаня. — Сяо Цзю... — Заткнись! — резко приказал Шэнь Цинцю. — Не разговаривай со мной! Не смей ничего говорить! — Что я?.. — Ты солгал! Он вёл себя… говорил… он верил, что в Шэнь Цинцю было что-то ценное, что-то, достойное спасения. Но теперь Шэнь Цинцю знал правду. Теперь он с уверенностью мог заявить, что Юэ Цинъюань ошибался. Сяо Цзю был так же мёртв, как и Ци-гэ. Шэнь Цинцю был жестоким, бесполезным созданием. Он наводил страх на собственных учеников, его презирали другие совершенствующиеся. Юэ Цинъюань был благородным главой праведного ордена, уважаемым и почитаемым. Шэнь Цинцю мог бы подползти к Юэ Цинъюаню и в мгновение ока оказаться в его руках. Но пропасть между ними ещё никогда не была так широка. «Этот… Юэ Ци… Я потерпел неудачу. Я стал учеником на этих пиках, но совершенствовался недостаточно быстро. Я думал, что заполучив меч, смогу раньше вернуться за тобой и освободить. Я ослушался своего наставника. И навредил себе так, что едва не погубил себя. А когда я, наконец, смог отправиться за тобой, ты уже пропал бесследно». Лжец. Лжец! Если бы он хотел вернуться, то вернулся бы. Если ему было не всё равно, он бы нашёл способ! — Сяо… Цинцю-шиди, — сказал Юэ Цинъюань, протягивая руку. Но та так и повисла в воздухе. — Ты… ты вспомнил? — Ты тоже должен был это видеть, — ядовито произнёс он. — Ты должен был видеть, что я сделал, что ты сделал со мной! Я убил не только того ублюдка, чтобы защитить тебя! Я убил всех, всех мужчин в доме Цю, включая слуг! Это было не ради тебя! Это было только ради меня самого! Лицо Юэ Цинъюаня помрачнело. — То, что они сделали с тобой… — Мне не нужно, чтобы ты оправдывал меня перед собой, — выплюнул Шэнь Цинцю. — Тебя вполне удовлетворило бы, останься я в неведении. Чего ты хочешь, Юэ Цинъюань? Зачем выдумывать сказки для дурака без памяти? Зачем убеждать его в том, чего никогда не было? Лицо Юэ Цинъюаня дрогнуло. Он плакал, даже не пытаясь скрыть слёз. — Я хочу, чтобы сяо Цзю был счастлив. Шэнь Цинцю закричал, чтобы не расплакаться. — Мёртвые всегда счастливее живых, не правда ли? Значит, чжанмэнь-шисюну не о чем беспокоиться! Он заставил себя подняться, несмотря на слабость и головокружение после искажения. Действуя на одной лишь силе воли, он подобрал с пола Сюя и попытался проскользнуть мимо Юэ Цинъюаня. Пусть этот идиот остаётся наедине со своими заблуждениями. — Сяо… Цинцю-шиди. — Юэ Цинъюань успел перехватить Шэнь Цинцю по пути к выходу из пещеры и сжал его запястье стальной хваткой. — Постой. — Отпусти меня, — жёстко сказал Шэнь Цинцю. — Цинцю-шиди сказал, что бы он ни узнал, он не уйдёт. Он сказал, что больше не будет меня отталкивать, — тихо, с мольбой произнёс Юэ Цинъюань. Шэнь Цинцю был в бешенстве. Юэ Цинъюань мог бы обрести счастье, если бы не цеплялся столько лет за память о мальчике, которого, вероятно, никогда и не любил. Что бы он ни испытывал по отношению к Шэнь Цинцю — вину, чувство долга — это были всего лишь ненужные оковы. — Мне плевать, — сказал Шэнь Цинцю. — Отпусти. — Ты обещал, — тихо прошептал Юэ Цинъюань. «Эй, не смей забыть, что ты только что мне сказал. Ты должен вернуться и спасти меня!» «Хорошо. Подожди немного, пока я всему не научусь. Я обязательно вернусь и заберу тебя!» — Как и ты. Он отстранился, не дав Юэ Цинъюаню времени ответить. Он не хотел ничего слышать от этого человека. Больше никогда.