Под грозовым небом

Эпилог В Черноморске еще стояло лето, в Петербурге было уже слякотно и сыро. Оля зябко ежилась, проклинала местный климат и говорила, что сможет жить в этом проклятом городе, лишь подчиняясь революционной дисциплине. - Ничего, Оленька, свергнем здесь царя, поедем туда, где кенгуру живут, - утешала ее Аглая. Сама Аглая, в отличие от своей верной сподвижницы, была в Петербурге не в первый раз, но город ей тоже не нравился – из-за климата, и она говорила, что после победы столицу придется переносить в другое место. - Только не в суконно-посконную Москву. Лучше – в Киев или в Вильно. Аглая была централистской и сторонницей больших государств, но сонную Великороссию не особо жаловала, и склонялась к мысли, что в будущей революционной республике желательна диктатура передового Запада – западнорусского, южнорусского и польского элемента – над патриархальным и лишенным инициативы Востоком. Встретила их Шурочка Пересветова. Обе видели ее в первый раз. По Шурочке было видно, что вся ее энергия ушла на вытаскивание жениха из тюрьмы, и что делать дальше, она не знает. Поэтому Аглая поняла, что руководство в уходе за умирающим придется взять ей – медичке не по призванию, но по образованию. - И ничего нельзя сделать? – сдерживая слезы, спрашивала Оля. - Можно облегчить страдания и продлить агонию. При нынешнем состоянии медицины это – все, что можно. Даже увезти сейчас его из проклятого Петербурга в теплые края мы не можем – в таком-то состоянии. Оля готова была разрыдаться, к чему была совершенно не склонна. Аглая взяла ее за руки: - Крепись, самураёнок, крепись. Всем нам приходится и придется терять близких людей. У тебя он – первый. - Я выдержу, Аглаюшка, я выдержу, - пообещала Оля. С братом она старалась быть веселой и говорила о всяких пустяках. Сам Миша насчет своего состояния иллюзий не питал. Иллюзии были, похоже, только у его невесты (все-таки настоящей, а не фиктивной, как поняла Аглая), сильно воспрянувшей духом после появления помощниц и, поверившей, что Мишу удастся вытянуть с того света, где он уже стоял одной ногой. Своей серьезной наивностью и наивной серьезностью она напомнила Аглае Серафиму Перепелкину, героиню мишиной повести. Видно было, что художественный образ писался с натуры, только у Михаила Назарова при всех его человеческих достоинствах не было художественного таланта, поэтому Серафима оказалась карикатурнее реального прототипа, черты наивной серьезности были у нее обострены. Миша все понимал: - Хорошо умираю. На воле, не в тюрьме. Рядом – свои, а не жандармы. Аглая незаметно стискивала кулаки. Спустя некоторое время в Петербурге появились Степан с Егором. Что делать дальше, пока что им было непонятно. Бунтари, после того, как их замысел начать восстание под Корсунем не удался, еще и не начавшись, разъехались по разным городам Юга и были заняты борьбой за физическое выживание, что было делом нелегким, учитывая отсутствие у них надежных фиктивных паспортов. У Егора была идея проехаться по Сибири и поискать нескольких людей из варнаков, в возможности убедить которых поставить свои таланты на службу великому делу он был уверен, но в Сибири его слишком хорошо знали, поэтому замысел был весьма рискованный. Брат Аглаи сообщил, что арестованных в Черноморске рабочих действительно решили направить в ссылку на север, в места, не столь отдаленные. Никита Вырвидуб собирался оттуда бежать, чтобы перейти на нелегальное положение и с головой уйти в революционную работу. А вот Ефрем Захарчук, похоже, за недолгое пребывание в Черноморской тюрьме подцепил чахотку, и ничего хорошего для него это не обещало. Лиза с Ваней добрались до Швейцарии благополучно, Лиза – вполне легально, по своему настоящему паспорту, а Ваня за умеренную плату перешел границу с помощью еврейских контрабандистов. Лиза писала Аглае, говорила, что все у нее хорошо, и просила беречь свои картины. - Я знаю теперь, какое должно быть лицо у святой Агаты. С появлением Степана часть ноши по уходу за умирающим легла на него, и у Аглаи появилось больше времени, чтобы поизучать столичные радикальные круги. В Петербург из Орла к тому времени уже перебралась Мария Николаевна – Маша Ошанина, урожденная Оловенникова, - вместе со своей второй сестрой Наташей. Обе поступили на курсы фельдшериц и завязали контакты с народниками, не присоединяясь к их «Земле и Воле». - Ты тоже давай, перебирайся сюда, не затягивай, - посоветовала она Аглае. – Народники уже признали необходимость централизации и дисциплины, с Божьей и нашей помощью – Мария Николаевна слегка улыбнулась – признают и захват власти революционной организацией. Только чтобы на них влиять, надо уважение с их стороны иметь. Перебрался в Петербург и Саша Михайлов. Он загорелся идеей, которая для Аглаи была запредельно чужда. Зачем мудрствовать лукаво, если в народе уже есть хорошо законспирированные и дисциплинированные организации – старообрядческие секты, считающие царя Антихристом. Нужно добраться до них, завоевать у них уважение и объяснить на понятном им языке, что нужна народная революция. Рационалистка Аглая не имела иллюзий даже в южнорусских штундистах, куда более подвижных и свободомыслящих, чем великорусские старообрядцы. Поэтому ей оставалось только пожалеть, что человек с большими организаторскими задатками потратит время зря. Ну да ничего, действительность покажет. Людей было много. Одних из них она запоминала, других нет, некоторым предстояло очень большое будущее, как, например, студенту Горного института Жоржу – то бишь Георгию Плеханову, именно в это время принимающему решение сжечь за собой все мосты и всецело уйти в революционную борьбу, другие погибнут очень быстро, третьи вскоре отойдут от всех революционных дел. Но никто из людей не знает своего будущего… Случайно Аглая узнала, что Елизавета Кушелева, по первому мужу – Томановская, а по псевдониму во время Парижской Коммуны – Дмитриева, уже обвенчалась с осужденным на сибирскую ссылку мошенником, жуликом и фальшивомонетчиком Давыдовским, и вот-вот поедет за ним в Сибирь. Поколебавшись, она решилась все же зайти попрощаться. - Ну, здравствуй и прощай. - Зачем пожаловала? – спросила хозяйка. - Попрощаться хотела. Увидеть в последний раз. Лиза Дмитриева задумалась, а затем сказала: - Оно и действительно может в последний раз. Поэтому я скажу тебе кое-что. Тогда во мне что-то непоправимо сломалось. После поражения, пять с половиной лет назад. Понимаешь, новый мир уже был, мы в нем уже жили, и после этого… Как жить после этого… Моя жизнь кончилась тогда, в кровавую неделю. То, что потом – это жизнь другого человека, пусть даже она продлится еще полвека…. - Молчи, не говори, - сказала Аглая и обняла ее…. …А Миша в это время говорил Степану: - Знаешь, брат, все же иногда досадно так рано умирать. Что я успел сделать? Рабочих геометрии учил, тебя в социализм обратил да бездарную повесть написал. Только и всего. Степан задумался и ответил: - Понимаешь, на войне иногда так бывает: нужно удержать какой-то мостик. Маленький такой, никчемный мостик. И враг все равно его возьмет. Но нужно чтобы он взял его не сразу, а через час. И ты должен удержать час этот мостик, а потом умереть. И для судеб войны мостик-то имеет важность с комариный писк, но без него никак. И из этого складывается война. Из таких мостиков. …А в предсмертном бреду Миша стал просить всех товарищей, какие есть и какие будут, чтобы не омрачали торжество народной революции ненужной местью (1). - Разрушьте тюрьмы, тюрьмы разрушьте, нельзя лишать свободы человека! Никого нельзя лишать свободы! - Мы разрушим тюрьмы, - пообещала Аглая. – Врага можно лишать жизни, но свободы нельзя лишать даже его… Но Миша ее уже не слышал…. …Так кончилось олино детство. Кончилось оно именно со смертью брата, а не тогда, когда мать попыталась продать ее «состоятельному и почтенному господину», и не тогда, когда она с топором скрывалась в каменоломнях, и не тогда, когда она выслеживала Федота. Оля закрылась в комнате, чтобы никто не видел, как она плачет. Из воина будущей революции она снова стала заброшенной одинокой девочкой, не нужной никому, кроме далекого брата, который все обещал забрать ее к себе, да так и не успел этого сделать. И которого больше не было. Аглая постучалась: - Это я, открой. Оля открыла: - Понимаешь, Аглаюшка, - она стала говорить вздор – из моего прошлого, из моего детства больше никого и ничего нет. Я теперь совсем одна. - А я? – спросила Аглая. - Ты же меня не предашь? Никогда-никогда? – Оле сейчас хотелось, чтобы ее жалели. - Дурочка, какая же ты у меня дурочка! Как же я тебя предам? - Вместе и до конца, какой бы он ни был? - Да, вместе и до конца. …Нет у человека большего счастья, чем когда его душа сливается с другой душой и между ними падают стены… Чуть позже Степан, как-то отрешенно глядя, что ему было совершенно не свойственно, спросил Аглаю: - Хотел бы я знать, что дальше будет? - А дальше будет война. Сильно уж разбрянчался оружием наш русский царь против турецкого царя. Возмущен, знаешь ли, зверствами турецких башибузуков. Свободу хочет дать славянским братушкам. Русский деспот, вступающийся за свободу – зрелище, достойное богов. А война покажет всю гнилость наших порядков. Жертв будет много, а результатов – мало. И война революционизирует армию. Офицерам придется выбирать, с кем они – с царем или с народом. Тогда-то и начнется самое интересное, - подвела итог своему политическому прогнозу Аглая… Дальше будет год затишья – 1877-й. И за ним придет грозовой и великий 1878-й год, когда и революционеры Юга, и революционеры Севера научатся отвечать насилием на насилие, и загремят выстрелы и замелькают кинжалы. И дальше будет тяжелый 1879-й год, год разгрома южного подполья, жуткий год виселиц. И дальше… Но перечислять можно долго. Когда хоронили Михаила Назарова, кто-то из петербургских народников начал, а за ним подхватили другие, песню, которую Аглая раньше никогда не слышала. Она вслушивалась, стараясь запомнить слова: Замучен тяжелой неволей, Ты славною смертью почил, В борьбе за народное дело, Ты буйные кости, сложил. Нет, враг над тобой не глумился, Кругом тебя были свои, Мы сами, родимый, закрыли, Орлиные очи твои. …Как ты, мы, быть может, послужим, Лишь почвой для новых людей Лишь первым пророчеством новых, Грядущих и доблестных дней. Но знаем, как знал ты, родимый, Что скоро из наших костей Поднимется мститель суровый, И будет он нас посильней (2). И Аглае пришло в голову, что если твоя смерть породила песню, которая поведет в бой отряды, то жизнь была прожита не зря… Конец. P. S. Будет ли когда-нибудь написано продолжение, автор совершенно не уверен, хотя всякое бывает. Январь-февраль 2022 г. Комментарии: 1). Это – из письма народоволки Анны Корба товарищам из Алексеевского равелина – не омрачайте грядущую победу ненужной местью. 2). На самом деле эта песня появилась примерно тогда же, т.е. в конце 1876 года, и была посвящена памяти народника Чернышева, выпущенного из тюрьмы умирать.