Под грозовым небом

Глава 12. Думая о предателях и провокаторах, несведущие люди, слышавшие чуть-чуть только об Азефе, представляют себе инфернальные существа, стоящие по ту сторону добра и зла, такие себе порождения адской бездны. Федот Куницын, как и подавляющее большинство его аналогов, не был ни Азефом, ни инфернальным существом. Он был мелкой гадиной, несчастной покалеченной тварью, которую, однако же, автору жалко не больше, чем его было жалко Аглае и Степану. Кроме всего прочего, Федот был не очень умен, и это облегчило выполнение плана Аглаи, потому что будь он умен, Лиза, совершенно не обладавшая способностями следователя, вывести его на чистую воду не смогла бы. И наконец, когда после обеда в тот самый день 28 августа 1876 года Федот заглянул в трактир и узнал от полового Васьки про предложение Лизы о свидании, он был уже на подпитии и подпитие продолжил в трактире. Это его и сгубило, потому что будь он трезв, он, несмотря на отсутствие большого ума, вел бы себя по-другому. Лето кончалось. Собиралась гроза, но, как предполагали Степан с Егором, она все же разразится уже после того, как все будет выяснено и закончено. Лиза ждала на берегу. Шагах в 20-ти от нее, за камнями, устроились Степан, Егор и Ваня – все с кинжалами и револьверами. По плану, Лиза должна была разговорить Федота, если же это не получится, то сидевшие в засаде просто устроят ему допрос с пристрастием. Наконец, появился Федот. - Что, барышня, понравился я тебе? Любят беленькие черненьких? – приветствовал он Лизу. Он был сильно пьян, от него воняло перегаром, в Лизе, хотя еще и не верившей в его предательство, возникло и с каждой минутой нарастало чувство гадливости. - Любят, - сам себе ответил Федот. Он был в том состоянии, когда не разговаривают, а выговариваются. - Такие беленькие, чистенькие, славненькие, как ягнята, и любят серого волка, - на серого волка Федот похож не был, уж скорее на облезлого и воняющего нечистотами шакала. - Как уж там наука говорит, как уж там наш учитель Карл Генрихович писал – все высокие чувствия – всего лишь надстройка, над звериными влечениями – Федот действительно читал Маркса, но понял его своеобразно. – Вот такие барышни, чистенькие, светленькие, благородные, а п-да-то тоже есть и е…ться тоже охота, а маменька с тятенькой не велят, - Лиза вздрогнула, как если бы ее ударили по лицу, вся ее симпатия к Федоту пропала сразу, как отрезало. Было гадливое презрение и нарастала ненависть. - Вот и начинают такие барышни народ любить. В народе-то е…тся вволю. Только врут себе эти барышни, придумывают какие-то там высокие чувствия. А все просто – жрать и трахаться. Как уж немец один написал, любовь и голод правят миром – Шиллер – машинально подумала Лиза. - Только не знают такие барышни народа. Выдумали себе сахарного мужика. О снохачестве, поди, слыхом не слыхали. О том, что с гулящими девками в селах делают – и подавно. В народе человек человеку – волк. Каждый другого съесть готов и продать готов. Если плата того стоит. Живут как скоты и будут жить как скоты. Веки вечные. Было и будет. Сидевшим в засаде все было слышно. Ваня побледнел и сильно прикусил губу. Он и не знал, что способен на такую ненависть. Егор стиснул его руку – подожди, рано еще. - Что, думаете, при социализме вашем по-другому будет? Человек останется человеком, то ись скотом, говоря по-русски. Жрать и трахаться. Не измените вы это. Это сам бог, если бы был, не мог изменить. А тянет вас, беленьких и чистеньких, к нечистотам. Человек – свинья, и нормально ему барахтаться в грязи. А всякие там идеалы, социализмы понавыдумывали люди, чтобы от самих себя правду о себе скрыть. Победит ваш социализм – человек и при нем останется свиньей, захочет из корыта жрать. И вам спасибо не скажет. Мешаете вы людям из корыта жрать. Человек хочет свиньей быть, а вы его в ангелы тянете. Токмо и сами вы – не ангелы. Нет ангелов, и бога нет. Сплошное скотство, - он даже грустно вздохнул, но затем вдруг подмигнул Лизе: - Что, барышня, представляла себе, небось, как арестуют тебя, разденут до гола и буду ощупывать по всяким интересным местам – не спрятала ли ты в них, чего не надо? А того лучше – разденут, а потом плетьми высекут. Или вешать будут при всем честном народе, будешь ты ногами дрыгать, язык вывалится, а народ смотреть будет – в селах так смотрят, как собак вешают, антиресное зрелище, такую красивую ученую барышню – и вонючей веревкой за тонкую шейку. Зрелище! А народу, как в старые времена говорили, их и надо – хлеба да зрелищ! Только и всего. Верно Достоевский, Федор Михайлович наш, говорит, ежели Бога нет, то все дозволено – мясо людское ешь, предавай, продавай, убивай, насилуй. Он такой же, как я, Федор Михайлович, сломанный да покалеченный, черненький весь. Токмо он девочек малолетних любит, а я – ученых барышень, беленьких таких. Нет, не совсем как я. Он себя испугался, черненького. Бога выдумал. В бога-то он не верит, токмо нужен ему бог, чтобы от своих влечений спастись. Хочет малолетнюю девицу, а боженька ему не велит. А я – не таков. Что хочу – то и делаю. Выдал кого, предал кого, деньги получил – и, гуляй, душа, гуляй, тело! А уж кто против меня пойдет – того с двойным удовольствием выдам. Главное было сказано – Степан подал знак – приготовиться. Лиза слушала с напряженным вниманием, и могло казаться, что она заворожена, как кролик удавом. Но внутри нее происходила напряженная работа. - Но тебя, девка, я не выдал. Про себя припас. Моей будешь. Во всех смыслАх. Телом и душой. Я, из тебя, беленькой, черненькую сделаю. После этих слов он с неожиданной для его плюгавой фигуры силой рванул Лизу к себе и разорвал на ней платье. Обнажилось белое тело. Со столь же неожиданной для себя силой Лиза вырвалась, отпрыгнула на два шага, и, вытащив из сумочки, бывшей при ней, револьвер, выстрелила. Федот в первую секунду даже не почувствовал боли, а почувствовал удивление. - Ах, ты так! И тут из засады наконец-то появились Степан, Егор и Ваня. Ваня бросился к Лизе, Степан и Егор, подняв свои револьверы, шли на Федота. - Сволочи, какие вы все сволочи, - сказал Федот, ноги его подкосились, из горла пошла кровь. - Ну что, Федот, помнишь Мишу Назарова? - спросил умирающего Степан. – За одного его сто таких как ты, истребить можно. - Врешь, сучья кровь, - своими слова напутствовал на тот свет Федота Егор. – Я вор и убивец был, но своя честь и в том мире есть. А такими, как ты, даже последние варнаки брезгуют. Лиза рыдала и плохо соображала, что происходит вокруг. Ваня обнял ее, а потом неожиданно для себя встал, подошел к умирающему Федоту, и два раза выстрелил ему в голову, куски крови и мозга забрызгали Ване сапоги, он вернулся к Лизе и снова обнял ее (1). Лиза чувствовала себя изнасилованной, причем изнасиловали не ее тело, а ее душу, что было страшнее. - Милая, родная, Лизонька, врал он все, Иуда этот, все врал. И народ не таков, и мир не таков. Он по себе мерил. А он – еще не народ. Ваня обнимал Лизу и прижимал к себе, гладил по волосам и говорил, говорил, говорил. Ее били рыдания, она старалась успокоиться, но это было невозможно. И тут начался ливень. - Эх, хорошо-то как, - потянулся Егор. – Благодать. Всю нечисть с земли смоет. Он скинул с себя рубашку и положил под камень. Вслед за ним то же самое сделал Степан. - А давай, Стенька, скинем все с тобой, и в море окунемся. Дождь-то еще летний. - А давай. Егор подошел к сидевшим, казалось, не замечая дождя, Ваня и Лизе, и предложил: - А скидайте-ка все с себя – и с нами в море. Промокнете, разболеетесь потом. А так одежда сухая будет. Он ласково погладил Лизу по щеке: - Ты не реви. По первости, это всегда так бывает. Ну, когда человека убьешь. Даже ежели он не человек, а гадина. Ты молодец, совсем молодец. Такое сделала. Лиза встала, и вдруг резким движением скинула с себя платье, На душу снизошла ясность. Было море. Был берег. Был ливень. Было ее, лизино, прекрасное тело, омываемое ливневой водой. . И была правда природная и человеческая. Правда совершенно не христианская и не достоевская. Великая мораль воинов Чингисхана – нет греха страшнее, чем предательство доверившегося. - А ведь в «10 заповедях» нет главной – не предавай, - подумалось Лизе. - Я убила, теперь, когда меня убьют, это будет справедливо, - потянувшись всем телом, сказала она Ване. - Это я убил, - Ваня смотрел на нее, не отрываясь, к резким изменениям ее настроения он еще не привык. - Ваня, ты выстрелил в умирающего, чтобы снять грех убийства с меня. Ты – христианин, хотя и атеист, - засмеялась Лиза. – Но убить предателя – грех не больше, чем раздавить вошь. В ней появилось что-то совсем новое. - Хороший ты, Ванюша, - глядя на Ваню, сказала Лиза. – Как ты со мной-то уживешься? Дерганная я и неровная. Впрочем, - она расхохоталась – жить-то нам всем все равно недолго. Что уж там за убийство предателя бывает? Степан и Егор барахтались в море где-то неподалеку. Последние слова Лизы Степан услышал и крикнул: - Каторга или веревка – вервие простое! Но для веревки еще сперва поймать должны! Душа Вани трепетала, но совершенно не от перспективы веревки, а по другой причине. - Ну что, если не боишься – попробуем, - снова расхохоталась Лиза – Поцелуй меня… - А давай, Стенька в море заплывем, пока эти милуются, - предложил Егор… Труп Федота Куницына был утоплен в море, и, став добычей рыб и раков, найден никогда не был. Зато через два дня городовой, стоявший на посту возле собора на Соборной площади, обнаружил наклеенную на соборе прокламацию. Такая же прокламация была обнаружена на заводе Штольца: «Убийство шпиона. В воскресенье 28 августа в Черноморске был убит шпион Федот Куницын. Это убийство произведено нами, революционерами-социалистами. Мы объявляем об этом во всеобщее сведение и поучение. Федот Куницын выдал на истязание правительству своих и наших товарищей. Мы защищаем интересы миллионов народной массы, мы защищаем правду против лжи и насилия, убийство – для нас ужасная и тяжелая мера. Но правительство, подавляющее весь русский народ и высасывающее из него все силы, - преследует нас, защитников народа, как диких зверей. Нас хватают, душат по тюрьмам, на каторге. По всей России погибают тысячи наших товарищей – жертвою своих убеждений, мучениками за народ. И во время этой травли, продолжающейся уже столько лет, находятся люди без чести и без совести, люди, которые по гнусному страху или из корысти шпионят за нами или изменяют нам и выдают наши дела и нас самих на бесчеловечную расправу правительства. Так поступил и Федот Куницын! Он был предатель, стало быть, враг наш. Враг народного дела! И сколько жертв мог он еще вырвать из наших рядов! Мы поэтому решили избавиться от него – и избавились! Разумеется, как сам по себе ни печален, как ни тяжел факт убийства, мы не можем, не имеем права останавливаться перед этой крайней мерой; не тот убийца, чья рука поразила его: истинными убийцами должны считаться те, которые довели Куницына до гнуснейшего предательства и тем самым вызвали нас на этот печальный, но необходимый акт самообороны; злополучный продал своих товарищей, он продал великое дело святой правды. Товарищи, не довольно ли молчать, не пора ли серьезно вникнуть в положение дела? Первым шагом всякого честного борца за угнетенных должно быть уничтожение семьи шпионов. Смерть изменникам! Нет пощады тем, которые предают нас в руки наших палачей и грабителей! Мы не хотим далее терпеть. Мы решились защищаться. Мы будем искоренять этих Иуд – искоренять без пощады и снисхождения – и объявляем об этом громко и открыто. Пусть знают шпионы, что их ждет от нас одна награда – смерть! К этому вынуждает нас само русское правительство» (2). Фон Мекк, снова объявившийся в городе после своих разъездов по искоренению крамолы, читал прокламацию с тяжелым чувством. Убийство шпионов имело тогда прелесть новизны, и после неудачного покушения на Гориновича это был второй такой случай, причем в отличие от покушения на Гориновича успешно доведенный до конца. Тихий Черноморск, никаких тебе бунтарей и вспышкопускателей, и тут, прости Господи, такое. Причем где и как искать злодеев, у фон Мекка, сильно оторвавшегося от своих прямых обязанностей и свалившего их на Зубарева, не было ни малейшего представления. Нет, можно, конечно, арестовать каких-то рабочих и босяков и хорошим мордобоем добиться хоть чего-то (чего именно, он и сам не понимал), но все это было бы настолько шито белыми нитками…. Фон Мекк смотрел на Зубарева, Зубарев посмотрел на фон Мекка и вдруг спросил: - А Вы не думаете, Густав Людвигович, что врут они? - Кто? - Да социалисты. Фон Мекк задал риторический вопрос: - Как так? - Да просто. Безбожники, в Бога не верят, царя не признают, что от них ждать? Что Вы вообще про этого Куницына знаете, где жил и чем занимался? Фон Мекк задумался, пытаясь вспомнить, но это у него не получалось. - А ведь и в самом деле ничего. - Так вог. Убит в пьяной драке, утонул в море, просто решил отойти от дел и улизнул непонятно куда, а эти давай похваляться. А что мы знаем? Только прокламацию – две штуки – на Соборке и у Штольца. Все. Трупа нет. Будет труп – будет разговор. Да и вообще, кто бы это из нашенских социалистов мог бы сделать? Я про гимназистов не говорю. У тех кишка тонка. Сколько у нас тех социалистов? Павел Карамазов? Так он уже года три как от всякой нелегальщины отошел, эволюционист, знаете ли. На аглаиного брата у фон Мекка по своим причинам был большой зуб именно за его легальную деятельность в «Черноморском вестнике». Поэтому он, задумавшись, сказал: - А может, его притянуть? - Можно, - согласился с охотой Зубарев. – Только в лужу сядем. Далек он сейчас от всего этого. А вони-то будет от земцев. Нам с Вами это надо? Фон Мекк тяжело вздохнул. Мысль была очень соблазнительна, но фон Мекк был слишком трезв и реалистичен, чтобы понимать, что лучше и не пытаться. А Зубарев продолжил: - Кто еще? Григорий Воскресенский? – помолчал, обдумывая, и ответил сам себе: - Вряд ли. Он лаврист, мирный пропагандист, а не вспышкопускатель. К тому же думаю, что его в городе давно и след простыл. Кто у нас остается? А остаются у нас заезжие бунтари, из тех, что Гориновича изувечили. Эти да, могли. Им человека зарезать, что нам рюмку коньяка хлопнуть. Но только они на то и заезжие, что сегодня – здесь, а завтра – там. Их искать – не наша забота. У нас в губернии их точно нет. Так что, Густав Людвигович, думаю я пока, ежели труп не найдется, и шума с прокламациями дальше не будет, самое простое для нас с Вами – предать дело воле Божьей. Фон Мекк еще подумал, тяжело вздохнул и сказал: - Что ж, быть посему. Когда Зубарев остался один, его глаза загорелись слегка безумным блеском: - Ах, как хорошо, как славно! Какая Вы у меня молодец, Аглая Александровна! Да мы с Вами столько дел наворочить можем. – он улыбнулся? – Да и чем не пара? Я – император, или как уж это будет называться, Вы – императрица. Нет, Аглая Александровна, рая или там социализма мы не построим. А вот железной метлой по барским лежебокам пройдемся. Не так уж и мало (3). Гриша Воскресенский после убийства Федота Куницына решил уехать в Киев, пообещав в скором времени вызвать Сару и Розу. Лизу Степан убедил уехать на время за границу, решив, что так и для нее, и для дела будет лучше. С ней же отправился Ваня, которому, с одной стороны, уезжать очень не хотелось, с другой, перспектива познакомиться на месте с западноевропейским рабочим движением, да и с корифеями как русского, так и западного социализма (прежде всего, конечно с Лавровым, но – а мало ли вдруг – может и с Марксом удастся встретиться) была слишком заманчива, чтобы от нее отказаться. Да и расстаться с Лизой было выше его сил. Угрызений совести у Лизы не было, но что-то изменилось в ней радикально. Прежней она стать не могла. Степан же с Егором решили направиться в Петербург. Степан надеялся застать живым Мишу Назарова. Тот был совсем плох, но воздух свободы все же продлил ему жизнь – на несколько ли дней или на несколько месяцев…. - Гришенька, любовь наша, почему ты так печален? - Когда мы начинали все это дело, мы не хотели убивать. Хотели учить, хотели просвещать. Революция, сестрички, делается не на розовой водице, но все же – почему так тяжело? - Кровь его да падет на голову тех, кто искалечил его душу, а не на тех, кто убил его тело. - Роза, ты мудра, как царь Соломон, - это уже была Сара. - Я знаю, сестрички. Но лучше бы ее – поменьше. - Это – как придется, - снова была Роза. – Но я думаю, что если они нам затыкают рот, то этим они нам развязывают руки. Ведь верно? (4) - Поцелуй нас. Ведь сейчас каждое расставание может быть последним…. – попросила Сара. …- Это война, Ваня. Нас убивают – и мы убиваем. Силой на силу. - Я знаю, Лизонька, я знаю… Сколько у нас с тобой будет времени? - Сколько ни будет, все наше… Комментарии: 1). Толчком к фантазии автора при описании обстоятельств убийства Федота Куницына послужило убийство провокатора Рейнштейна (Москва, февраль 1879 года), но многое отличается. 2). Это – соединение двух реальных прокламаций той эпохи – по поводу убийства предателя Акима Никонова в Ростове 1 февраля 1878 года и по поводу убийства предателя Василия Тавлеева (Одесса, 5 сентября 1876 года). См. Южно-Российский союз рабочих. Сборник статей и материалов. Николаев, 1924, сс. 171-172 и с. 81. 3). Автор стремился описывать типические характеры той эпохи. Только образ Зубарева сильно выбивается из общего ряда и создает впечатление неправдоподобия. Грандиозные бонапартистские замыслы были у Судейкина, только в отличие от последнего Зубарев пока что помогает революции, а не борется с ней – помогает из-за своих целей. Также невнятные бонапартистские замыслы были у генерала Скобелева, который даже хотел встретиться за границей с Лавровым, чтобы обсудить свое взаимодействие с революционным подпольем. 4). Слова «если затыкают рот, то этим развязывают руки» принадлежат Александру Михайлову.