На что ты смотришь в день ханами?

      За те несколько раз, что они с Мацудой оказываются в одной постели — или порой совсем не в постели, — Айдзава успевает смириться с тем, что вечное напряжение между ними, которое так его злило, особенно незадолго до того, как это случилось впервые, означает нечто прямо противоположное тому, что он предполагал, и делает важнейшие выводы.       Во-первых, он еще долго не поймет, какой именно частью тела Мацуда принимает решения. Сейчас кажется — явно не головой. По крайней мере, если бы это происходило с помощью головы, то у него еще осталась бы надежда предугадать, что творится у Мацуды на уме.       Во-вторых, это очень плохо влияет на него самого: ощущение такое, будто он снова иногородний студентик из восемьдесят девятого года — бегает из одного кинотеатра для взрослых до другого, дымит где попало и хочет всех подряд. Единственное отличие — сейчас он хочет конкретно Мацуду. Хочет, когда он есть рядом, и хочет, когда его нет, и постоянно сбивается с дел на то, что собирается сделать с ним в самом ближайшем будущем.       Ханами в его планы, естественно, входило, но не совсем таким образом. Айдзава-то рассчитывал на традиционную попойку с отделом и гудящую голову поутру, но разве можно было ожидать, что Мацуда обратится к нему не раньше, не позже — прямо там, под сакурой, на гигантском покрывале человек для пятнадцати?       — Я о вас думаю, — вполголоса говорит Мацуда, и Айдзава его отчетливо слышит, несмотря на фальшивое пение под одним ухом и всплески чужого хохота под другим. — Я просто, ну… Я постоянно о вас думаю.       Мацуда даже не смеется. И глаза у него такие большие, ожидающие, и узел галстука он только что растянул, вздохнув, и рука его лежит подозрительно близко к колену Айдзавы.       — Зачем?       — Я… Вы меня не поняли, наверное, — Мацуда продолжает, и глаза у него становятся еще больше, как у олененка, на которого движется грузовик. — Я вас представляю, когда… Ну, знаете… Вы мне даже снились! Пару раз, правда…       — Знаешь, — с небольшим запозданием отвечает Айдзава и приклоняется к Мацуде, срочно пользуясь предлогом в виде бутылочки саке, — иногда ты слишком честный.       — Сейчас это плохо?       — Нет, — на самом деле, останься они наедине, Айдзава был бы уже занят чем угодно, кроме диалогов. — Но ты меня тоже пойми: теперь мне нужно отреагировать, а здесь я этого сделать не могу.       Вот теперь у Мацуды на лице неотвратимо расползается довольная улыбка.       Это невыносимо.       Айдзава вжимает его в сидение и целует сразу же, как они заваливаются в такси.