На что ты смотришь в день ханами?

      Ясное дело, Мацуда далеко не сегодня начинает подозревать, что если в подходящий момент прижать Айдзаву-сана к какой-нибудь поверхности — можно и к вертикальной, и к горизонтальной, и даже, наверное, к наклонной! — то лично для него последствия будут очень интересными. Хотя бы учитывая то, что Айдзава-сан не разозлится. Сначала с ним сделается что-то такое, от чего у Мацуды мозги окончательно превратятся в желе и в животе разгорится шоу фейерверков, прямо как в первую ночь двухтысячного года, а потом случится круговорот! сальто! американские горки! рваный монтаж! и очнется Мацуда уже обцелованным, захваченным в крепкие чуткие руки и тычущимся Айдзаве-сану куда-нибудь… Ну, куда получится.       Но вместе с тем и всплывает ужаснейший вопрос: какой именно момент — подходящий? Подозревать — это не то же самое, что знать, а угадывает Мацуда, по правде говоря, так себе. Да и учится своей собственной, в два раза более рискованной версией метода проб и ошибок.       В лифте Мацуда ставит Айдзаву-сана в практически безвыходное положение, потому что желание, нетерпение и голос, мягкий, приглушенный и влекущий, как тайна, что предназначается для него одного, составляют жгучую смесь, из-за которой у Мацуды из головы начисто вылетают всякие там риски и вопросы. А в квартире, полностью проигнорировав этап снимания ботинок и выхода из крохотного гэнкана, он повторяет то же самое, потому что слегка растерянный Айдзава-сан — очень смешной. И вроде как милый, из-за чего становится еще смешнее — только вслух этого явно говорить не надо. И результат усилий, красноречиво твердеющий под брюками, Мацуде тоже ужасно нравится.       Приятно, когда можешь так повлиять на того, кого выбираешь главным героем своих неприличных мыслей. Это ли не победа?! Джекпот! Гран-при! Ура!       — Ну, что? — Мацуда подается вперед, изображая что-то вроде призывного покачивания бедрами, и это срабатывает: ладони Айдзавы-сана тут же скользят к его талии, его спине. — Вы там уже пришли в полную боевую готовность?       От спины к ягодицам ладони уже не скользят, а нападают с лету, как ястребы, пикирующие с сосны.       — А ты ради этого в парке ел по минимуму, а саке хлестал по максимуму?       Да! Но — так уж и хлестал… Столько же, сколько все остальные! А как Айдзава-сан бы сделал, будь он на его месте? Разве не так?.. Скорее всего, не так. Айдзава-сан гораздо лучше держит лицо.       — Я нервничал! — Мацуда опускает взгляд, приходит к выводу, что они слишком много времени потратили зря и чем скорее приступить к раздеванию, тем скорее Айдзава-сан будет сжимать ему зад уже не через брюки, и начинает возиться с воротником его рубашки.       — Нервничал? — переспрашивает Айдзава-сан таким тоном, будто для него это откровение. Белые пуговицы ныряют в прорези на сминающейся под пальцами ткани, приоткрывая горловину майки и грудь. — Не понял. Почему?       Потому, что это важно? Потому, что когда Мацуда балансирует на грани между успехом и позором, то он вечно валится к позору? Потому, что если вообразить удивительную ситуацию, в которой Айдзава-сан бы ему признался, что думает о нем, скучает по нему, дрочит на воспоминания о том, как они занимались сексом, и на него в целом, то Мацуда прямо на том же месте бы и свалился на колени! Совсем не для благодарственных поклонов! Не в сэйдза же ему после этого усаживаться?! Хотя… Если Айдзаве-сану захочется, чтобы он посидел в сэйдза, как нашкодивший мальчишка в школьном коридоре, то он так и сделает. Без проблем. Но тут есть одна деталь — такого Айдзава-сан не захочет, а если даже и захочет, то не будет заставлять! Это буквально всё меняет! Обычно-то происходит совсем наоборот.       — Как бы… — пожимает он плечами. — Ну, вокруг сакура красивая цветет, вы такой строгий, а я вам посреди пьянки рассказываю, как у меня на вас стоит. Страшновато.       После этого проходит молчаливый миг, Айдзава-сан приподнимает его лицо за подбородок, рассматривает с силой, которая обещает прожженную дырку в голове, и тогда всё становится хорошо, совсем хорошо и лучше некуда. Желе и фейерверки. Фейерверки и желе.       — Ладно, — говорит Айдзава-сан, в то время как перед Мацудой маячат два его достоинства из многих: первое — нос, второе — рот. Целовать нос весело, но безответно. В смысле, нос не умеет отвечать. А вот рот… — Тебе иногда полезно.       Как ни странно, Мацуда прекрасно знает, что именно для него будет еще полезнее, но сообщить времени не остается: второе достоинство Айдзавы-сана наконец-то приближается, первое — обдает его горячим выдохом, а дальше, за прикусыванием губ, за глубокими ласками языком, за постоянным кисловатым привкусом сигарет, за тем, как его голова откидывается назад, а щетина Айдзавы-сана царапается уже где-то у него под челюстью — за всем этим смысл о чем-либо сообщать пропадает насовсем.       Так и должен всегда заканчиваться день ханами! Или нет… Все праздники! И будни! Каждый день в году!       — Снимай ботинки, — руководит ему на ухо Айдзава-сан, готовясь переступить через порог.       Ответный словарный запас сокращается до «ага», а координация — до пожизненной привычки выскакивать из обуви за две секунды. На полу за гэнканом Мацуда проводит примерно столько же: Айдзава-сан, опять подхватывая его под ягодицами, издает негромкое «ух», а затем — «эх, спина», и бесстрашно продвигается к спальне.       — Вы серьезно?! — хохочет Мацуда, как можно быстрее обхватывая его ногами.       — Серьезнее некуда, — пыхтит Айдзава-сан ему в плечо, выглядывая путь через дверные проемы. — Повезло, что ты тощеватый.       Однако и моменты блаженного полета омрачаются финальной трагедией:       — Ай, черт!       — Прости, не учел, — Айдзава-сан с еще одним «ух» опускает его вниз и поглаживает по ушибленному затылку. — Сильно ударился?       И здесь заключается другое достоинство, до которого, правда, нужно додуматься и достучаться: Айдзава-сан мягче, чем видится, и внимательнее, чем представляется. По крайней мере, когда остаешься с ним наедине.       Лично Мацуда счастлив, что его такое осознание вообще настигло.       — Да ладно! — отмахивается он. — Там и отбивать нечего…       — Скажешь тоже. Отбивать всегда есть что, — усмехается Айдзава-сан и направляется к раздвижной двери шкафа. — Давай, готовься. Где всё лежит, сам знаешь.       — Ого! Вы первым вспомнили!       — С тобой забудешь, — он вытаскивает сложенный футон, встряхивает и расстилает на полу. — Знал бы я, что из всех людей именно ты будешь каждый раз мне насильно устраивать секспросвет… Уверен, что тебе прямо про это в школе рассказывали?       — Не совсем про это, но суть я понял. И часть про болезни меня очень впечатлила! Хотите, расскажу?       — Во-первых, ты уже рассказывал. Я поразился до глубины души и ушел курить, — Айдзава-сан усаживается на футон, согнув ногу в колене перед собой, и дожидается его, со вздохом взъерошивая волосы на макушке. Если скоро не подстрижется — будут виться во все стороны. — Во-вторых, не то чтобы я так уж сопротивлялся.       — М-м-м?       — А в-третьих, я тебя хочу. Так что иди сюда, — он прищуривается, и от его взгляда у Мацуды за ушами пробегают мурашки. — А когда ты подойдешь, я тебя сожру.       Нечасто случается, что у людей вовремя совпадают мечты. А чтобы так, слово в слово…       Мацуда валится к нему на одеяло два окрыленных, молниеносных шага спустя.