Я отпущу тебя в вечер воскресенья

      Антон работал в поликлинике второй год на момент, когда к ним поступил очередной, казалось бы, пациент. Ничем он не отличался от остальных, — думал Антон.       Однако, он сильно ошибался.       И теперь, когда история эта имеет своё начало и своё завершение, становится поистине тоскливо.

***

      Май.              Понедельник       8:12       — Можно? — постучав, спрашивает Антон и заходит в кабинет, занося кипу различных документов, — я отчёты принёс, вы просили. Здесь весь третий этаж, — имея в виду пациентов, сообщает Шастун и откладывает стопку в сторону.       Владимир молча следит за действиями работника, кивает ему, едва улыбнувшись, а затем снова утыкается в новые чистые бланки на столе. Антон заинтересованно замирает, слегка склонив голову, чтобы прочитать имя, но зрение не позволяет ему этого сделать, и парень быстро сдаётся.       — Там Кабанова на приём просится, — как бы между прочим сообщает Шастун, заставляя психотерапевта в очередной раз поднять на себя глаза, — говорит, что беременна, — пожал плечами Антон, — и что её ребёнку срочно нужна психологическая поддержка. Привести её?       — Проверь, пила ли она транквилизаторы, если будет неадекватно себя вести, введи ещё дозу, но только на день; будет продолжать проситься, не обращай внимания. Кабанова со скуки походами в мой кабинет увлекается, — холодно отвечает Владимир на одном дыхании, и Антон отрывисто кивает, разворачиваясь и закрывая за собой дверь.       Коридоры леденяще сковывали. Голые стены выглядели совсем не приветливо, пусть Шастун и видел их уже второй год. Никак он не мог привыкнуть к суровым реалиям психиатрических клиник.       — Шастун! — окликают его позади, и парень, задумавшись, сильно пугается, но всё-таки оборачивается и медленно возвращается к Владимиру, — Чего не слышишь? Третий раз зову. Просыпайся.       — Извините, я что-то задумался о своём, — неловко улыбается Антон, кивая, а затем заинтересованно затихает; Владимир протягивает ему те же бланки, что только что заполнял.       — Отнеси Валерии, скажи, что от меня. Потом займёшься Кабановой.       Антон кивает. Берёт документы. Опускает глаза на имя.       «Попов Арсений».              Вряд-ли человек, зная лишь имя незнакомца, может правдиво угадать последующую с ним историю. Вот и Антон, не обратив никакого внимания на имя, выведенное каллиграфическим почерком Владимира, тоже не пытался играть в провидца. Он бы при всё желании не подумал, что этот человек изменит в его жизни всё. Начиная от самовосприятия, заканчивая будущим.              Путь до кабинета Валерии, (директрисы поликлиники), остаётся спокойным. Простой рабочий день, ничем не отличающийся от тучи таких же. Всё то же самое. Уже даже подташнивает от одинаковых серых «пейзажей».       Подойдя к кабинету, Антон привычно стучит и входит, однако не успевает и слова сказать; на него поднимает глаза незнакомый парень, несколько минут его рассматривает, а затем вскакивает с места и задерживает дыхание.       — Слушай, мне нужна твоя помощь, — понизив голос до шепота, начинает он, — сюда попал мой друг, но ему нельзя тут находиться, ему станет только хуже. Эта овца не собирается отпускать его, пока какой-то там ваш психолог не закончит экспертизу, но дело во времени, сечёшь? Мне нужно его срочно забрать, иначе всё станет в разы хуже, — повторяясь, тараторит парень, и Антон, сильно опешив, просит его сесть, — чувак, пожалуйста, ты должен помочь!       — ФИО вашего друга? — всё, на что хватает Антона под взглядом тёмно-карих глаз незнакомца.       — Попов Арсений Сергеевич, тридцать лет, поступил сюда вчера после выписки из областной больницы, я не успел даже поговорить с ним! Мне нужно его увидеть! — нервничает посетитель, но резко затыкается.       В кабинет проходит Валерия, и Антон искренне ей благодарен за прекращение этого бессмысленного одностороннего монолога.       — Валерия Игнатьевна, доброе утро. Владимир попросил передать вам, — протягивая папку, говорит Антон, и повторно натыкается глазами на выведенное имя.       «Попов Арсений»       — Что насчёт встречи? — не унимается парень, садясь напротив директрисы.       — Подождите минутку, — бросая на него взгляд, полный раздражения, отвечает Валерия, — Антон, постой; Владимир что-то говорил по поводу состояния молодого человека? — кивнув на бланки, спрашивает она, и здесь Антон по-настоящему теряется.       — Нет, ничего.       — Ладно, здесь и так всё сказано, спасибо, — Антон разворачивается, собираясь уходить, но медлит из-за следующих слов: — Сергей, я выпишу вам направление. Кристина, вы найдёте её на первом этаже, выдаст вам его на седьмое число, это в пятницу, тогда и приходите на посещение. Ничем не могу вам помочь, я и так даю вам огромную возможность, какой у других нет.       Антон закрывает за собой дверь и тяжело выдыхает.       Раньше, когда он только начал работать здесь, его сильно задевали чужие судьбы и жизни. Каждый пациент отдавался глубоко в груди тупой болью, но вскоре это чувство приедается, заменяя себя на пустое равнодушие. Однако, единственное, что он до сих пор тяжело переносил: неверие близких в состояние их друзей или родственников.              Антон решает приступить к своим привычным будничным обязанностям, однако замирает на месте. Редко в больницу попадают люди с такими друзьями. Потому что, обычно, психическое здоровье человека сдаёт окончательный сбой именно без социализации и общения, а если есть люди, с которыми можно банально говорить или выговариваться, можно считать, пол проблемы исчерпано.       Не всегда, конечно.              Остановившись в коридоре, Антон некоторое время смотрит себе в ноги, а затем двигается в приёмную. Уже там он находит Владимира, разговаривающего с незнакомым парнем, спокойно рассматривающем свои руки, сложенные на коленях. Шастун задерживает на нём взгляд, отмечая обездвиженность и жуткую отстранённость.       Антон, наверное, и не понял бы, что этот парень именно пациент. Единственное, что его выдавало — нахождение в этой самой приёмной. Он совсем не походил на привычный тут контингент. Он выглядел ухожено, приятно и, что самое главное, молодо. А пока что Антон здесь никого, помимо пожилых или просто «взрослых» людей, не встречал. Или просто редко, но они обычно очень быстро выписывались.              Знал бы Антон, насколько этот человек изменит его жизнь, возможно, он бы в эту же секунду развернулся и забрал бы все свои документы из этой несчастной больницы, чтобы больше никогда сюда не вернуться.              Сделав несколько шагов к беседующим, Антон тормозит. Парень раздражённо выдыхает, а затем, прогулявшись по больничному залу, останавливает свои глаза на Шастуне, отчего тот напрягается и резко подходит ближе, удерживая зрительный контакт с новым пациентом.       — Валерия Игнатьевна попросила вас подняться, — зачем-то врёт Антон, не здороваясь, и Владимир, сжав губы, кивает.       Встав, мужчина берёт Антона за локоть и уводит на несколько метров от пациента.       — Посиди тут, никуда его не отпускай; это тот случай, когда больной совершенно не осознаёт своей болезни, — шёпотом тараторит он, а затем легонько хлопает Антона по спине, оставляя одного.       Шастун пару секунд стоит на месте, оборачивается и неловко приближается к пациенту. Сев рядом, он задержал дыхание. Почему-то было очень неуютно.       — Вы, случаем, не Попов? — спрашивает он так, словно они не в психиатрической клинике, а на базаре.       Парень переводит на него глаза и глухо кивает.       — Не знаете, когда меня смогут выписать? Я не планировал здесь появляться, — чуть хриплым голосом произносит Арсений, пряча глаза, но Антон ничем ему помочь не может, а потому лишь сочувственно мотает головой.       — Зависит от причин… почему вы здесь.       — Не могут же меня держать здесь насильно? — с толикой надежды в голосе спрашивает Арсений, и Антон пожимает плечами.       — На самом деле, могут.              Больше они не разговаривают.       Арсений сжал губы и отвернулся в сторону, борясь с желанием снова перевести взгляд на незнакомого медбрата. В груди почему-то всё сдавило, а причин этому Попов найти не мог.       То ли он ещё от областной больницы не отошёл, то ли всё ещё не мог свыкнуться со своей личностной трагедией…              Кто же мог догадаться, что причина была прямо перед его носом; долговязая, неуклюжая и очень обаятельная. И сейчас ничего в его прошлом значения не имело.       Однако, пока что он об этом не знал.

***

      Среда. 21:34       Медленно опустившись на постель, Арсений сжал руки воедино и зажмурился. Было страшно неприятно от всего, что с ним происходило. Все эти процедуры, лекции, разговоры его так невероятно бесили, что сил в конце всего этого просто напросто не оставалось. Однако, теперь, помимо раздражения, он чувствовал ещё что-то. Непонятное волнение, не такое, какое всё предыдущее время мучило его.       Это было иным; оно согревало, тлело внутри, заставляя раз за разом возвращаться к образу того парня.       Кажется, его звали Антон.       Арсений открыл глаза и задержал дыхание.       С ним, кажется, никого нет, но почему-то он продолжает видеть его. Высокого, смущённо улыбающегося парня. Совсем незнакомого.       Да, его рост действительно слегка зацепил. Арсений редко встречал людей выше него самого. Думая о росте незнакомца, Попов случайно забрёл и к его глазам. Как-то непривычно было видеть в таком месте, (месте, где жили лишь умирающие), такого воистину живого человека с таким улыбающимся взглядом.       Мысль, что и этот взгляд, ярко-зелёный, светящийся, тоже может погаснуть, разочаровывает. Потому что, вероятно, так в итоге и произойдёт. А по каким именно причинам, ни Арсению, ни самому Антону не угадать. Быть может, его подкосит морально тяжелая работа; может, он не справится с нагрузкой физически; или, например, что-то иное, (или кто-то иной), заставит его глаза потерять своё сияние.       А может, заставит и приобрести его вновь уже позже, уже по другим причинам…       Уведя уставшие глаза к окну, Арсений выдохнул и повторно упал спиной на покрывало. Он долго рассматривал темнеющее небо за стеклом с изредка пролетающими птицами, чувствуя лёгкий дискомфорт, после чего решился встать и задёрнуть шторы, чтобы больше в этой в густеющей темноте не видеть ничьих лиц.       Всё-таки, он был неспокоен.                     — Ясно, — тянет Антон, улыбаясь, и слегка сжимает плечи от вечернего холода; Лера, его знакомая с работы, рядом что-то продолжает рассказывать, но Антон уже мало вникает в суть произносимого ею.       — …вот, а вчера я с Поповым мучилась, оформляла его, хотела подружиться, но, видимо, не судьба, — лишь в этот момент Антон более внимательно переводит глаза на собеседницу, взглянув на неё так же воодушевлённо, как и в самом начале разговора, — …он такой нелюдимый, что даже не поздоровался сегодня со мной. Всё время молчит, ходит хмурый… ладно, спокойный, хотя бы. Если бы он был агрессивным, я, наверное, с ума бы сошла.       — Он на втором этаже вроде бы? — выдержав долгую паузу, спросил Шастун, пряча горящие глаза в стороне, вглядываясь ими в освещённые окна больницы;       — Ага, — пожала плечами девушка, — его сюда из-за попытки суицида привезли. Раскромсал себе, дурак, все руки, а в итоге его всё равно удалось спасти, — Антон вскинул брови и удивлённо бросил быстрый взгляд на Леру, но девушка этого не заметила, продолжив болтать, — его подружка каким-то образом умудрилась забежать к нему в момент, когда он валялся в ванной полудохлый. Я не совсем в курсе. Затем восстановление месяц, а уже после принудительное лечение тут.       — Всё-таки принудительное? — эхом отозвался Антон и нахмурился.       — Конечно, — вздохнула Лера и встала с лавочки, — такие больные люди, как он, никогда не хотят лечиться добровольно. Они себя и больными-то не считают, — поджимает губы девушка и некоторое время медлит, — пойду я, у меня скоро обход будет; засиделась я как-то с тобой. До встречи, — и, подмигнув, она быстрым шагом удалилась к клинике.       Антон остался сидеть на лавочке, вглядываясь в тонкую спину девушки, и продолжил обдумывать её слова.       То, в какой манере Лера рассказывала про Арсения, ему не понравилось. Чувствовалось какое-то пренебрежение или, может, даже отвращение. Из-за этого становилось также неприятно.       Попытка самоубийства? Искромсал свои руки?       Надо же, если б он увидел его на улице в качестве прохожего, никогда бы не подумал, что с ним что-то не то. Впрочем, редко люди в таких ситуациях соответствуют своему внутреннему состоянию. Это и пугает, и завораживает.              И влюбляет, (но об этом позже).

***

      Четверг       17:41       Единственное, что Антон тяготило в последние несколько дней: загадочный парень, сидевший всегда поодаль, ни с кем не беседующий и не здоровавшийся.       Антон часто следил за ним, всё пытаясь решиться к нему подойти, однако никак не мог себя пересилить. Да и повода у него совершенно никакого не возникало.       Честно говоря, он чувствовал себя рядом с ним очень некомфортно. В груди почему-то кололо, сердце бушевало каждый раз, когда он сталкивался с его холодным взглядом, а в груди всё сжималось, когда он терял неизвестного пациента из виду. Антон списывал все эти ощущения на страх. Именно на страх; мол, он опасался его, ведь «что можно ожидать от таких людей, как он?».       И пусть ни один другой пациент не вызывал в нём такую бурю. На это было попросту наплевать. Вся клиника, кажется, сошлась лишь на одном человеке. И этот человек сейчас опять сидел на ужине в углу столовой и даже не пытался сделать вид, что ест.       Антон, облокотившись лопатками на стену, рассматривал чёрные взлохмаченные волосы, опущенные глаза, обрамлённые длинными ресницами и сжатые сухие губы. Парень явно был где-то не здесь. Он не двигался и, кажется, даже не дышал. Или дышал очень медленно и тихо, так, что и это оставалось незамеченным.       А потом Антон случайно переводит взгляд на Леру, умоляющую какую-то бабушку покушать, что в голову внезапно начинают лезть навязчивые и очень волнительные мысли.       Антон поворачивается на Арсения и думает. К груди сразу подступает тошнота и непонятное сдавливание, и теперь, когда он делает шаг за шагом, приближаясь к парню, он пожалел о своём желании.       Лишь остановившись около него, Антон склоняет голову, понимая, что Арсений даже не открывает глаза, чтобы посмотреть на него. Может, он и вовсе не почувствовал чужого присутствия. Что было вряд-ли для таких, как он.       — Привет, — тихо бросает Антон, чуть склонившись, отчего парень перед ним медленно поднимает ресницы и бросает пустой равнодушный взгляд на него, — как ты?       Браво, Антон, — думает Шастун про себя и даёт себе мысленную пощёчину.       Арсений чуть вскидывает брови, убирает с головы руки и опускает их на колени, откидываясь спиной на спинку стула. Он внимательно рассматривает подошедшего и не решается что-либо говорить, ожидая лишь дальнейших слов медбрата.       — Я присяду? — через пару минут неловкой тишины спрашивает Антон и неуверенно садится напротив; он бросает взгляд на гречку и думает, как бы ему подступиться к пациенту, — я часто дежурю здесь и часто за тобой наблюдаю; признаться, ни разу не видел, как ты ешь.       — Думаешь, интересное зрелище?       Антон закрывает рот и всматривается в ледяные глаза напротив. Вблизи они почему-то не выглядели пустыми, и даже наоборот.       — Может, зрелище и самое обыкновенное, но… стоит же хоть иногда есть, ты так не считаешь? — улыбается Антон, а Арсений сжимает зубы, едва опустив глаза на эту улыбку; почему вообще этот парень решил к нему подойти? Ему там не стоялось спокойно на месте? Обязательно было до него докопаться? И почему тогда именно до него?       — Может, и так, не отрицаю, — пожимает плечами Арсений и отворачивается от незваного собеседника.       — Не хочешь перекусить? Скоро все пойдут на улицу, сегодня погода чудесная и, думаю, на голодный желудок будет тяжеловато, — тише продолжает Антон, замечая вдруг в руках и лице пациента такое видимое напряжение, что становится не по себе.       Мало ли, он сейчас соскочит с места, начнёт орать, опрокинет еду или ещё что-нибудь выкинет. Однако, пока Антон ждал взбешённого поведения, ничего так и не произошло.       Арсений думает, однако отвечать не спешит.       — Поешь, пожалуйста, — шёпотом добавляет Антон, чувствуя внутри, как всё сдавливает, и едва заметно пододвигает к Арсению гречку, — ты, может, не в курсе, но людей, которые тут не едят, — ещё тише начал Шастун, воровато оглянувшись, — могут потом насильно заставлять есть. Хотя бы пару ложек в себя опрокидывай, чтобы видимость создать. Не хочу, чтобы тебе потом было больно.       Парень сжимает губы и холодными пальцами вынужденно берёт ложку, а у Антона после этого внутри всё ликует. Так, что он не может сдержать восхищённой гордой улыбки, на которую Арсений совершенно ему не отвечает. Лишь на пару секунд задерживает взгляд на чужих губах и резко опускает глаза к злосчастной гречке.       Сказать, что внутреннего толчка в груди Арсений испугался, — ничего не сказать. Его словно ледяной водой окатили. Таких улыбок он не видел, наверное, никогда.       Или видел, возможно, но подарены они были не ему.

***

      Пятница       9:11       — …я не могу здесь находиться, всё на меня давит, — подавляя голос хрипотой и шёпотом, тараторил парень, пытаясь сдержать внутреннее желание обнять друга.       — Я понимаю, Арс, но уже ничего не сделаешь, — в сотый раз повторяет Серёжа, закатывая глаза из-за наступающего раздражения, — ты же сам видишь.       — Вижу, — кивает Арсений и затыкается, бросая короткий взгляд на молодую медсестру, сидевшую поодаль, — я месяц пробуду здесь. Мне уже сказали.       — Вот видишь, не всё так плохо, — улыбается Серёжа, но тут же оказывается перебитым.       — Молодой человек, час прошёл, пациенту нужно идти на процедуры, — вздыхает медсестра, прекрасно понимая, что для близких людей такое короткое отведённое время считается ничем.       Арсений опускает голову, пытаясь не думать о том, что снова останется один. Снова останется в полном одиночестве, пусть и вокруг сновало и будет сновать толпы людей.       Серёжа, несколько секунд подумав, едва касается плеча своего друга и встаёт. Он чувствует как Арсений напрягается под его ладонью и слегка вздрагивает.       Ещё не привык, — думает он.       И не привыкнет, — добавляет он уже позже.                     12:33       После завтрака, на котором Антона не было, Арсений был отведён на приём к Владимиру, — его психотерапевту. Это был его первый сеанс, и Попов молился всем известным ему Богам, чтобы «этот мужик» оказался адекватным.       Уже в кабинете Арсений пытался вести себя как обычно.       Мужчина пристально наблюдал за его поведением, а под конец приёма, так ничего и не добившись, тяжело выдохнул и снял с крючковатого носа очки. Арсений тогда отвернулся куда-то в сторону и сжал губы, ожидая конца сеанса.       — Вот, возьми, — произносит Владимир после долгой паузы, и Арсению приходится снова посмотреть на него; протянув небольшую книгу, как изначально ему показалось, мужчина ждал, когда парень отреагирует, — записывай туда все, что тебя тревожит. Это будет лично твоя вещь, никто не станет ее трогать, ни я, ни кто-либо другой.       Арсений перед психотерапевтом медлит, рассматривая темный переплет в ссохшихся руках мужчины.       Он не верит его словам, и в своей правоте он действительно уверен. Поэтому, коротко улыбнувшись в ответ, а скорее, оскалившись, Попов откидывается на спинку стула и отворачивается к уже знакомому «натюрморту» из стопок документов на подоконнике.       — Арсений, — проследив за этим жестом, зовет парня Владимир и сжимает губы, — я клянусь, никто не станет читать твои записи. Подобного рода занятия я давно практикую с разными пациентами. Перенося на бумагу свои переживания ты сможешь очищаться, поскольку, мне, как я вижу, ты не доверяешь.       Арсений снова поворачивается на него и чуть щурится, пытаясь найти в себе отголоски доверия к этому человеку.       Однако, несмотря ни на что, их нет и в помине.       — А как я узнаю, что вы действительно не будете читать?       Владимир улыбается и опускает книжку на край стола, прямо перед Арсением       — Ну смотри, напишешь ты, например, что попытаешься следующей же ночью совершить что-то безрассудное, а никто этому в итоге препятствовать заранее не будет, поскольку и читать твои записи никто не станет. Это, если что, не призыв к действию.       Арсений щурится сильнее. Думает.       Видно по нему, что он не верит, но поверить очень хочет. Ему ведь действительно легче будет все прописать, потому что слова даются ему тяжело. И поэтому, взяв в руки записную книжку, он касается мягкой обложки, не замечая как Владимир кладёт перед ним пару ручек и простой карандаш.       — Это для…       — Я не настолько туп, чтобы не понять, — раздражённо перебивает Арсений.       Владимир некоторое время не спускает с Арсения внимательного взгляда, а затем лишь кивает, отпуская парня.

***

      — Не оставляй меня одну, Арс, — шепчет Вася, хватаясь за его руку, — мне в этом доме всегда так некомфортно. Я так сильно расстроилась, когда мама сказала, что мы поедем сюда…       Арсений распахнул глаза, тяжело дыша, огляделся, вдруг осознав, что он снова позволил ей проникнуть в его сны.       Каждую ночь. Каждую ночь он позволяет.                     Воскресенье       7:35       Арсений всерьёз стал думать, что это и есть жизнь после смерти, и он на самом деле умер, оказавшись в аду.       А иначе как объяснить эту душащую боль, ни на минуту не покидающую его голову и тело?       С каждым днём, несмотря на беседы с психотерапевтами, психологами и другими врачами, не смотря на таблетки и антидепрессанты, не смотря на заботу и, кажется, искреннее желание помочь ему, Арсений чувствовал себя только хуже. Он лишь больше в себя погружался, всё меньше говорил и всё меньше пытался убедить остальных, что он в норме.       Ему в любом случае не верили, начиная срываться и повышать на него голос каждый раз, как он намеревался опровергнуть свои диагнозы. С каждым днём Арсений терял моральные силы, физические и эмоциональные.       Но главное: он терял надежду. Она была невелика, наивна, однако же в груди всё равно тлели её тусклые угли.       И, признаться, эти угли разжигал внезапно появившийся Антон; он садился перед затухшим костром на корточки, дул, пытаясь воссоздать былое пламя, махал на угли пластинкой, однако у него всё равно ничего не выходило. Антон одним лишь своим взглядом в пустых коридорах позволял дышать. Он ничего не делал для этого. Достаточно было одного лишь его существования. Один лишь факт его присутствия вызывал у Арсения что-то, помимо вечной пустоты.       И это его пугало.       Сильно.              Подъём в восемь, поэтому Арсений свободно лежал на своей постели, не пытаясь больше засыпать. У него было время, чтобы подумать.                     — Аккуратнее, — едва слышно выдохнул Антон, легонько взявшись за локоть Попова, когда тот, выходя из больницы на прогулку, ударился плечом об косяк двери. Арсений тогда замер на долю секунды, чувствуя на руке чужое касание, и пришёл в себя лишь когда Антон его слегка потянул вперёд.       Вечером того же дня Арсений заметил в себе, что ждёт завтрашний день. Действительно, ждёт. Искренне. Он давно не ощущал такого чувства ожидания; в основном, парень лишь ждал, когда день, наконец, закончится, а затем и следующий подойдёт к ночи.                     Вся жизнь Арсения превратилась в день сурка. Он лишь пытался убедить себя спокойно «перенести срок» и высвободиться из больницы.       Единственное, что его тяготило, так это неумение скрывать свои ночные панические атаки. Из-за этого приходилось ежедневно оправдываться, мол, кошмары, вынуждая выдавливать из себя в тот момент улыбку и смех, пытаясь сыграть абсолютно здорового человека.       И, может, иной бы и поверил в этот цирк, однако в клинике работали люди, на постоянной основе сталкивающиеся с подобным поведением пациентов. Поэтому, все усилия Арсения обесценивались; весь персонал видел его насквозь.       Но отчего было стыднее всего: эти же проблемы видел и Антон.       Каждый раз это осознание заставляло смущённо отводить глаза и сжимать губы. А сам Антон, в свою очередь, лишь гадал, отчего Арсений стал таким и как долго ему придётся проходить реабилитацию.              Так и теперь, высиживая очередное утро в своей палате, Арсений ждал приёма у Владимира Юрьевича, сверля глазами выбранную точку на облупленном потолке. Уже позже, когда в комнату постучали, он приподнял голову, старательно проигнорировав внутренний скачок, перемолотый с ноющей паникой.       Наверное, он никогда не отпустит этот страх перед входящими. Никогда больше он не сможет спокойно реагировать на стук и звонки. Никогда он не сможет с прежним, давнишним любованием смотреть в окошко, не вспоминая при этом раздробленное стекло на полу и разводы крови.       Дверь отворилась, и Арсений на пару секунд задержал дыхание, однако же в поле зрения почти сразу появился сам психотерапевт, а не медсестра, которую ждал парень. Признаться, он её вовсе и не ждал, но старательно пытался себя в этом убедить, затушив где-то на подкорке мысль о том, что это он.       Арсений приподнимается, вглядываясь в мужчину, улыбающегося ему, и садится на постель, свесив ноги. В палате очень тихо. Он внимательно следит за Владимиром, щурясь, однако чувствует себя теперь более спокойно. Мужчина кивает Арсению, чуть притормозив у входа, и проходит к столу, усаживаясь перед парнем.       — Вы ни разу ещё не приходили ко мне сами, — констатирует Арсений, разбивая тишину, поскольку интерес был гораздо сильнее его принципов, — это нововведение или я с этого момента и возможность гулять по коридорам утерял?       — Отнюдь, — мотает головой мужчина и улыбается, — это лишь единичный случай, мой кабинет сейчас занят из-за наплыва сотрудников, — продолжает Владимир, рассматривая Арсения, обездвижено вглядывающегося в него; парень словно планировал заметить какой-либо подвох, — вы привязались к Инне Игнатьевне? — имея в виду работницу, наблюдающую за его этажом, спрашивает психотерапевт и, закинув ногу на ногу, складывает ладони на колене.       — Инне Игнатьевне? — тише повторяет Арсений и тщетно пытается вспомнить, кто это, — нет, не привязался. Это мне не грозит.       Арсений уже понял, что чем больше ты болтаешь на таких приёмах, тем больше тебе верят. Поэтому он старается вытягивать из себя в разговорах с Владимиром как можно больше слов. Выходит, быть может, не так уж и плохо.       — Это даже хорошо, потому что Инна скоро покинет нас; она уезжает на повышение квалификации, — кивает мужчина и улыбается, — жаль, она чудесная сотрудница.       — Вы о ней пришли поговорить? — слегка срывается Арсений, выглядя при этом чуть более раздражённо, чем минуту до этого. Владимир поднимает на него глаза, поджимает губу и мотает головой.       — Я хотел поговорить с тобой о прогнозируемых диагнозах, — грустно улыбнувшись, Владимир сгибается и, поднимая с пола папку, достаёт какие-то бумаги.       Арсений неопределённо пожал плечами и увёл глаза в сторону.       Даже недели не прошло, а ему уже хотят вбить в голову то, какой он на самом деле отшибленный?       — Возьми, — протягивая документы Попову, добавляет Владимир, и Арсений несколько секунд мнётся, обдумывая. В итоге, конечно, ему приходится взять в руки папку, и он долго смотрит на свое имя, не решаясь опустить глаза ниже.       — Что-то серьёзное? — тихо спрашивает Арсений, отчего улыбка Владимира резко гаснет.       Ему не отвечают. Арсений некоторое время смотрит в добрые глаза мужчины, а затем читает написанное.       «Деперсонализация; депрессия» — и что это значит?       Долго всматриваясь в аккуратный почерк Владимира, Арсений пытается подобрать в голове синонимичные термины, чтобы сразу для себя представить возможные прогнозы, но из всего этого он знает лишь, что депрессия — это когда грустно и на всё плевать, а деперсонализация — потеря самого себя. Впрочем, и этого уже достаточно.       — Звучит… совсем не страшно… — выдавлено улыбается Арсений и опускает глаза ниже.       «Высокий риск самоубийства, причинение себе умышленного вреда, желание скрыться от общества и близких…»       Близких.       Это слово замирает на подкорке, раздразнивая, и Арсений, словно он и вовсе забыл значение этого слова, пытается вспомнить, какого это, когда есть близкие.        «…постоянное чувство вины, паники и страха перед людьми. Высокий уровень тревожности, сопровождаемый нежеланием лечиться и недоверием врачам…»       — Что значит «нежеланием лечиться»? — хмурится Арсений, поднимая глаза, и Владимир на это лишь пожимает плечами, — я не считаю, что серьёзно болен. Но я же здесь. Вылечиться я всё равно хочу.       — Тогда нужно поверить, что все мы хотим тебе в этом помочь, — беря во внимание лишь последнюю фразу, отвечает психотерапевт. Попов несколько секунд смотрит на него, чувствуя гадкое раздражение, но в итоге лишь продолжает читать.       «Сильно развит феномен болезненной бесчувственности: ощущение вины за свою апатию и безразличие ко всему происходящему вокруг. Неполнота эмоционального реагирования, исчезновение эмпатии и утрата интеллектуальной и рабочей деятельности; потеря этических соображений, желания участвовать в чём либо…»       — Меня в любом случае отпустят через месяц? — неожиданно спрашивает Арсений, резко останавливаясь, и откидывает бумаги в сторону на кровать, ближе к врачу. Силы словно куда-то испарились. Будто на чтение пары абзацев он истратил всю свою присутствующую энергию.       — Зависит от того, как скоро ты станешь нам доверять.       Арсений в ответ фыркает и отворачивается; бред какой. Они сами вряд-ли хотят возиться с каким-то имбецилом, ежедневно планирующим самоубийство.       — Не ставь на себе крест, Арсений. Просто пойми, что я ни в коем случае не стану использовать сказанное тобой против тебя. Я твой друг. В данный момент, самый ближайший.       Владимир встает, а Арсений, не желая снова оставаться в одиночестве, переводит на него щенячьи глаза и молчит. Он пытается подобрать какие-нибудь слова, но в итоге не может найти в себе духа начать говорить.       — Что-то хочешь сказать? — заметив резкую смену поведения парня, спрашивает Владимир и тормозит; Арсений в ответ некоторое время медлит, а затем лишь отрицательно мотает головой, снова уводя глаза к свои ногам и ожидая, когда же наконец дверь за психотерапевтом закроется.       И когда это происходит, он утыкает уставшие сонные глаза в ладони и тихо повторяет отчаянное «не правда», отказываясь верить во всё произошедшее.       Просто отбыть срок, — решает Арсений и зарекается вести себя примерно, — отбыть срок, научиться держать себя в руках… и всё будет в порядке.

***

      Антон стоит у знакомой двери в палату и думает, как бы ему начать диалог с пациентом. Вообще-то это не совсем этично со стороны персонала, но Шастун думает об этом с понедельника, а все эти неловкие редкие контакты на людях только подливали масла в огонь. Желание поговорить увеличивалось, да и сам Арсений, кажется, тоже был бы не против.       По-крайней мере, Антону так казалось по его выражениям, редким репликам или неловким приветствиям.       Тем более, Антон выполнил все обязанности, а значит, искать его не должны.       Кивнув себе же на эту мысль, Шастун занёс сжатую ладонь над поверхностью двери и уже готов был постучать, но остановился.       — И что ты медлишь? Время-то идёт, в курсе? — шёпотом спросил себя Антон, и едва слышно стукнул по двери костяшками, как бы предупреждая о своём присутствии. В палате тишина.       Антон поворачивает замок и приоткрывает дверь, сразу встречаясь глазами с пациентом. Он удивлён.       — Что-то случилось? — спрашивает Арсений через пару секунд, когда дверь за Антоном закрывается. Шастун коротко мотает головой, чувствуя себя донельзя неловко.       — Привет, — бросает он, и Арсений хмурится, не сдержав ответной улыбки на улыбку Антона. Затем Попов кивает, ожидая дальнейших слов сотрудника.       — Я вроде бы все процедуры уже… — начал Арсений, подумав, что он что-то упустил, но Антон тут же перебил его, замотав головой.       — Да нет, нет, я просто подумал, что тебе… ну, может, тебе скучно? — тихо протараторил парень, и Арсений вскинул брови, рассматривая его выражение лица, — ты ни с кем не общаешься… на прогулках нам разговаривать нельзя…       — Кстати, я думал об этом, — кивнул Арсений, пытаясь поддержать диалог, — почему нет?       — Потому что, если другие пациенты заметят предпочтение сотрудников, например, к тебе, то тебя возненавидят, — выдохнул Антон, — я присяду? — добавил он, указав на место рядом с Арсением, сидевшим на заправленной постели. Тот лишь кивнул.              Всю эту блядскую неделю он грезил тем, что Антон мог бы зайти к нему; мечтал, что вот-вот войдёт не Инна, не Лера, не Владимир, а именно он… а сейчас, выходит, случилось именно это?              — Какой твой любимый цвет? — через минуту или две спрашивает Антон, наблюдая за появляющимся удивлением на лице Арсения.       — Это такой тест психологический? Что-то по типу тестов Люшера? — грустно улыбается Попов, понимая вдруг для себя, что Антона, вероятно, подослал Владимир.       «Ровесникам же зачастую открываться проще».       Антон вскидывает брови, осознав, что допустил непоправимую оплошность.       — Вообще-то, нет… правда, я просто зашёл поговорить, — неловко оправдывается Антон, на что Арсений едва заметно саркастично кивает, — ты можешь мне верить, — ещё тише добавляет медбрат, после чего пытается аккуратно коснуться руки пациента, но тот её резко убирает.       Антон сжимает губы от смущения и неловкости.       — Прости, не стоило мне тебя тревожить, — произносит Шастун и встаёт, сразу же замирая; Арсений следит за ним, ничего не отвечая, — мой любимый цвет голубой… с недавних пор, — добавляет Антон и едва заметно улыбается, — спокойной ночи.