Я отпущу тебя в вечер воскресенья

      Антон облокотившись на спинку дивана, слушал музыку, поставленную Оксаной, его соседкой и, по совместительству, подругой, и думал о своей работе. Вернее, он думал о конкретном человеке на этой самой работе.       Вопрос остаётся открытым; почему тот его так зацепил? Чем? И точно ли это… простая заинтересованность?       А что иное? — спрашивал себя Антон в сотый, кажется, раз, и хмурился, — ну давай, попробуй озвучить.       Озвучивать было страшно.              Песня сменяется на другую. Тяжелые биты заставляют тихо завыть от головной боли, но Оксана ведь убирается, а в тишине она этого делать не привыкла. Поэтому, как-то непривычно резко схватив пачку сигарет с тумбочки, Антон рывком отворяет балкон и жадно вдыхает свежего воздуха.              Что иное, помимо интереса… — продолжает думать Шастун, открывая окно и садясь на небольшое креслице, — возможно, это…       «Симпатия?» — подкидывает подсознание, и Антон замирает с сжатой зажигалкой в ладони.       — Может, — отвечает Антон себе же вслух и хмурится ещё сильнее, чем до этого, — может, и симпатия… — сипло продолжает он, поражённый такой теорией, внезапно возникшей в его голове, — или что-то сильнее… или это вовсе не она…       — Антон, с кем ты говоришь? — открывает вдруг дверь Оксана и останавливается перед Шастуном, замеревшим от неожиданности, — какой-то ты странный в последнее время, ничего у тебя не случилось? — на одном дыхании тараторит она и падает рядом с парнем на кресло, — может, что-то у тебя происходит, а ты молчишь и не рассказываешь?       Антон переводит на неё задумчивый взгляд и некоторое время не отвечает, пытаясь развеять образ того самого пациента и вникнуть в произнесённое Сурковой. Выдохнув, парень трёт глаза тёплыми длинными пальцами и натянуто улыбается.       — Да на работе… просто… ну, как бы… я вижу этих людей, их судьбы, их поведение и… не знаю, Окс, как-то непривычно, — пожимая плечами, тихо отвечает Антон и повторно улыбается, когда девушка мягко обнимает его, — я знал, что будет сложно в моральном плане… но не рассчитывал, что настолько.       Честно говоря, правды в его словах было мало; ему, конечно, было не по себе в больнице, и больные часто его пугали, но он ни разу всерьёз не переживал за кого-либо в клинике.       Почти ни разу.       — Ну что я могу сказать… ты ведь знал, куда шёл, — вздыхает Оксана и закрывает глаза, — старайся меньше тосковать из-за кого-то постороннего…       — Есть там один парень, — неожиданно перебивает её Антон, закусывая губу, — он… я часто его вижу, он… ну, в целом, нормальный… но мне как-то сказали, что он пытался покончить с собой, и я… всё думаю об этом.       — В смысле? — приподняв голову, хмурится Суркова и вглядывается в неуверенное выражение лица Антона.       — В смысле… ну, он выглядит абсолютно здоровым, — небрежно отвечает Антон, — я просто всё думаю, сколько ещё таких людей, как он… я не знаю, из-за чего он пытался…       — Да какая разница из-за чего? — привстав, чуть громче говорит Оксана, — он такой же ненормальный, как и все там. Антон, не вздумай пытаться с ним подружиться, слышишь?       Антон сверлит её взглядом; Оксана прекрасно знает о некотором синдроме спасателя у Шастуна, и милосердность парня её никогда не радовала.       — Ты слышишь меня?       — Слышу.       Девушка встаёт, а сам парень решает больше не поднимать эту тему.       Вряд-ли он послушает её.       Потому что сразу, как она замолкает, в его голову возвращается чужой образ.              Арсений же в этот момент, сидя в своей палате, ожидая вечернего обхода, думал о нём.       О его губах и этой блядской улыбке, что не давала ему покоя.              Попов выдохнул, услышав щёлкнувший снаружи замок; никто даже не заглянул в его палату. Всем, вероятно, действительно по большей части плевать. Наверное, именно поэтому такое неравнодушие Антона зацепило.       Наверное.       Арсений закрывает глаза, чувствуя легкое покалывание под веками. К этому странному ощущению, из-за которого глаза слезились, и по щекам частенько проскакивала незваная влага, Арсений давно привык. И сейчас, жмурясь, Попов решает попытаться уснуть. Последние двое суток он всеми силами старался бдеть, поскольку закрывать глаза было попросту страшно, но сейчас… сейчас почему-то было спокойно.       Не понятно отчего.              Точно не из-за кудрявых, светлых волос и тёплой, мягкой улыбки, замеревшей где-то на подкорке.

***

      Понедельник       18:33       Садясь перед очередной тарелкой сухой несвежей перловки, Арсений опускает глаза и пытается сосредоточиться только на ней. Он рассматривает пластиковую ложку, бумажный стакан с каким-то неизвестным напитком, и чувствует на себе пристальный взгляд зелёных глаз.       Как обычно, Антон стоял у входа в столовую и разговаривал с другой сотрудницей, однако, он действительно не спускал с Арсения любопытного взгляда. Девушку рядом с ним, кажется, совсем не волновало, слушают ли её. Она лишь болтала о чём-то отвлечённом, изредка получая в ответ автоматические «ага» и «согласен».       Арсений поднимает на него уставший взгляд, и некоторое время они сверлят друг друга ничего непонимающими глазами.       Антон сжимает губы и нехотя отворачивается от взлохмаченных тёмных волос. Он думает, а затем, ожидает паузу в бессмысленном потоке слов Леры. И когда такой момент происходит, он пользуется возможностью и произносит:       — Надо бы поработать.       Лера останавливает карие глаза на его лице и приподнимает брови.       — Ты серьёзно? — неловко улыбается она, — Тош, ты же никогда почти…       От этого «Тош» слегка передёргивает, однако парень никак на это обращение не реагирует. Лишь кивает, прежде чем отойти к одному из пациентов и забрать у него пустую тарелку. Идя к кухне, Антон поворачивается на виновника прерванного разговора.       Арсений сидел, отвернувшись к окну.       Он обездвиженным взглядом всматривался в застеклённые рамки и медленно, размеренно дышал. На столе стояла полная чашка с едой. С Арсением было ещё несколько других человек, (которые, в свою очередь, ужинали).       Антон отдаёт собранные по пути пустые тарелки, ставит в мойку, а затем просто разворачивается и направляется к парню. Выглядя при этом, стоит отметить, чересчур уверенно.       Подойдя к столу, Антон притянул к себе пару любопытных глаз других пациентов, и ему пришлось кивнуть в сторону, чтобы нежеланные «уши» ушли. Благо, ему повезло, и оба человека сразу встали и вышли из-за стола.       Арсений всё ещё сидел к нему полубоком, и Антон мог поклясться, что тот игнорировал его нарочно. Не мог он его просто не видеть.       — Арсений, — тихо, (но достаточно громко для того, чтобы услышать), зовёт его Антон и садится напротив. Парень не вздрагивает, не отзывается, не поворачивается. Он никак не реагирует на пришедшего; — Арсений, — снова повторяет Антон, сжимая губы, и на этот раз, «о, боги!», тот его «слышит».       Нехотя обернувшись на парнишку, Попов вглядывается в него и вопросительно кивает.       — Добиваешься, чтоб я каждый раз просил тебя поесть? — улыбается Антон, однако слова его казались скорее издёвкой. Арсений чуть хмурится.       — Не делай мне одолжений, — пожимает плечами он и снова отворачивается. Антон замирает, не зная, как продолжить.       — Это не одолжение, а просьба, — с сильным запозданием отвечает Шастун, чувствуя себя при этом таким глупым, как никогда.       Арсений тихо усмехается и вновь переводит уставшие глаза на него. Некоторое время просто рассматривая, отчего у Антона появилась неожиданная нервозность, Попов подбирал слова, чтобы ответить.       — Это скорее походит на предъявление или упрёк, чем на просьбу, — отзывается он и вынужденно улыбается.       — Ладно, прости, ты прав, — быстро соглашается Антон и закусывает губу, — может, поешь?       — Да что же ты заладил-то, в самом деле… как с ребёнком, — устало шепчет Арсений и подпирает голову рукой, всё так же не спуская пронзительно-голубых глаз с растерянного лица Антона; парень слегка опешил и выпрямился.       — А как иначе?       — Никак, например.       Антон чувствует себя полным идиотом; чувствует, признаться, и обиду тоже.       — Ты пил таблетки? — вдруг спрашивает парень, сразу понимая, на какой тонкий лёд он встаёт.       В следующую же секунду Арсений сжимает губы и резко поднимается с места. А Антон, в свою очередь, осознаёт, что провалился. Действительно провалился под воду и вот-вот захлебнётся в своей тупости.       Попов проходит мимо него, однако почти сразу быстро возвращается.       — Ты вообще в курсе, что человеку необязательно всегда быть овощем? Что люди чувствуют негативные эмоции, и они не всегда свидетельствуют о его отшибленности? Ты тоже в моменты, когда чувствуешь себя более грустным, чем обычно, спешишь закидываться десятками антидепрессантов? — чуть склонившись, на одном дыхании тараторит Арсений, а Антон не знает, как его остановить, ведь до этого момента, кажется, парень не говорил столько слов ни в одном своём предложении.       Это он от Леры слышал.       «Он ни с кем не разговаривает, из него и слова одного не вытащишь…»       — У тебя кошмары? — только и успевает спросить Антон до того, как Арсений устало опустит глаза на его руки.       И лишь в этот момент он замечает несколько колец, одно из которых было на безымянном пальце.       Удар ниже пояса. Сильный.       — Нет никаких кошмаров, — огрызается Арсений, но не успевает продолжить; Антон встаёт, аккуратно хватаясь за его плечо, и тихо, быстро шепчет:       — Здесь нельзя говорить, особенно на повышенных тонах, — и, замерев, он, недолго думая, добавляет: — идём.

***

      Шастун первый нарушил молчание, неловко сжав ладони воедино.       — Прости. Я не хотел.       Уже минут пять Антон сидел с Арсением в тишине, прекрасно понимая: то, что он ушёл с пациентом с ужина видели многие.       Арсений кивает, уже жалея о своём срыве.       — Я тоже не хотел, — отвечает он, и на лице Антона появляется уже знакомая улыбка.       Арсений рассматривает её, уже позже подумав, что выглядело это, должно быть странно. Он ведь, выходит, достаточно долго смотрел на губы медбрата.       — Почему ты не ешь? — всё-таки спрашивает Антон, и Арсений на это закатывает глаза, — нет, правда! Здоровое питание очень важно…       Попов отводит глаза в сторону и молчит.       — Меня тошнит от еды… чаще всего.       Антон молчит.       — Не надо только всё всем докладывать, чтобы мне потом увеличивали дозы антибиотиков, добавляли новые и так далее. Мне вообще кажется, что отсутствие аппетита из-за них, — устало произносит Арсений, а затем закрывает глаза ладонью.       — Не скажу, — через некоторое время отвечает Антон, осторожно приблизившись к парню перед ним, — честно.       Арсений поднимает глаза на медбрата и тоскливо улыбается, коротко кивнув.       — Я нарушаю правила поликлиники ради тебя, — тише добавляет Антон и повторно тянется к предплечью пациента, — но я не жалею, и я… кажется, я хочу этого.       — Нарушать правила? — улыбается Арсений, опуская глаза на руку Шастуна; затем его выражение меняется, — ты обручён?       Антон выпрямляется, убирает ладонь, так и не коснувшись руки Попова, и хмурится.       — С чего ты взял? Нет, конечно, — усмехается он.       — У тебя кольцо, — поясняет Арсений, — на безымянном.       Антон выдыхает.       — Я привык к кольцам, утром даже не подумал, куда натянул его, — а затем Шастун показательно снимает его, намереваясь сначала перенести его на указательный палец, но что-то его останавливает; он поднимает взгляд на Арсения и неожиданно для себя протягивает ему своё кольцо.       Попов хмурится, не понимая, что от него хотят. Смотрит на руки Антона, затем на его лицо.              — Возьми, — неловко улыбается Шастун, — только не носи его, а то отберут.                     Перед сном, Арсений, сидя перед окном, рассматривал кольцо, чувствуя, как в груди разливается непривычное тепло. Серебряное, с некоторыми изящными вырезками, оно несло в себе энергетику предыдущего владельца.       Перед сном Арсений улыбался.

***

      Вся следующая неделя проходила короткими перебежками к Арсу. Теперь Антон звал его именно так, пусть и тет-а-тет. Шастун стал чувствовать воодушевление и даже некоторое счастье, когда ехал на работу. Тёплое ожидание простых разговоров с Поповым скрашивало мрачные будни.       К нему часто заезжал его друг, но они с ним больше не разговаривали. Антон спрашивал о нём, и Арсений отзывался о Серёже максимально тепло.       Тем не менее, две недели пребывания в больнице стали очень тяжелыми для самого Арсения. Владимир говорил, что прогресс есть, но парню казалось, что мужчина просто потерял желание помогать ему.       Помимо этого, разговоры с Антоном стали более личными. Он теперь знал, что парнишке двадцать два года, он всё ещё учится в институте, у него нет отношений, и живёт он вдали от родственников.       Антон об Арсении не знал ничего. Но он стремительно собирался с силами поспрашивать его.              Суббота       22:34       Антон молча лежал, рассматривая потолок. Арсений молча сидел рядом, рассматривая Антона. Его соломенные волосы, чуть вьющиеся на кончиках, острый нос с родинкой на кончике, длинные ресницы, губы…       — Почему ты здесь? — поворачивает на него голову Шастун и задумчиво сжимает губы. Арсений вздрагивает от неожиданности, но быстро усмехается и некоторое время молчит.       — Я бы не очень… хотел говорить об этом.       — Я понимаю, просто… ладно, проехали, я просто… да неважно, действительно проехали, — растерялся Антон, привстав, и Арсений, испугавшись, что тот хочет уйти, перебарывает себя:       — Ты разве не в курсе причин? Что была попытка самоубийства?       Антон округляет глаза, молчит некоторое время, а затем только едва заметно кивает.       — Мне говорили… но это ведь… скорее, следствие… причины ведь на это должны были быть…       Арсений долго вглядывается в глаза Шастуна, пытаясь про себя решить, стоит ли парню рассказывать о своём прошлом.

***

      31 декабря.       Арсений был рядом с Васей и не понимал, почему именно сестра кидала в его сторону такие счастливые или даже нетерпеливые взгляды. Она ёрзала, подпрыгивала, улыбалась, громко хохотала и постоянно его дёргала. То за тем, чтоб он сходил с ней на второй этаж. «Там ведь темно, а я хочу забрать свою кофту!». То для того, чтобы он почистил ей мандарины. «У меня нет ногтей, а у тебя хорошо получается!».       И всё бы ничего, но когда такие мелкие просьбы повторялись уже в двадцатый, тридцатый раз, он стал раздражаться и нервничать. Василиса, заметив это, стушевалась и больше к нему не подступалась.       До нового года каких-то пятнадцать минут, а Арсению теперь стыдно перед сестрой, и он тщетно пытается расслабиться. Сергей уже достаточно много выпил и был порядком пьян, но сам Арсений ни рюмки не поднял. Опять же, по просьбе Васи. Она не хотела, чтобы и он был «как папа».              Извинившись перед сестрой, Попов усадил её на прежнее место и налил сок. Вася снова заулыбалась, и ему стало легче. Понимая в какой-то момент, что и мать «уже не совсем здесь», он слегка расстраивается. Новый год проходит как-то не так. Всё идёт не так.       И уже потом, после боя курантов, после совместного весёлого «ура!», и после крепких объятий с семьёй, он понимает, что именно идёт не так.              — А потом я у Мани на ночёвке оставалась, я так радовалась, что меня отпустили, — болтала Вася, а Арсений её слушал, улыбаясь, — она вообще хорошая. Я с ней на танцы ходила, но я-то уже бросила, а она нет. Мы всё равно продолжили… — стекло окна резко задребезжало от удара, — общение…       Арсений вскочил с места, Сергей тоже вздрогнул, как и мать. Василиса же наоборот. Она замерла, уставилась распахнутыми большими глазами в зашторенные окна и резко замолчала.       В помещении повисла давящая тишина.       — Может, снег упал? — тихо спросил Арсений, поворачиваясь на мать; однако, по выражению её лица он понял, что нет.       Не снег.       В окно ударили ещё раз. Задребезжав ещё сильнее, стекло угрожало просто напросто разбиться и, схватив Васю за предплечье, Арсений кинулся её прятать.       — Бегом, говорю, давай, — шептал он, держа Васю на руках, и нервно поднимался на второй этаж по лестнице. Девочка всё ещё молчала, парализованная от шока; — сюда, — спустив её, шепнул он, — заходи, давай, солнышко, сейчас всё будет хорошо… — в панике бормотал Арсений, пытаясь сохранять спокойный тон, чтобы успокоить сестру. Выходило просто донельзя плохо. Василиса всё равно глядела на него напуганными, слезливыми глазами и неровно дышала, как перед истерикой.       Снизу донёсся ещё один удар, заключительный, свидетельствующий о разбитом окне. Арсений замер и резко обернулся на дверь, прислушиваясь. Хлопнув себя по карманам, Попов вдруг осознал, что телефон его остался там, внизу, и вызвать полицию теперь не удастся.       — Арс, что… что происходит… — приглушенным шёпотом выдавила из себя Василиса, но её прервал громкий, визгливый женский крик, разрезавший тишину комнаты.       — Т-ш-ш, замолчи и ни слова больше! — чуть громче бросил Арсений и в панике толкнул девочку в шкаф, кинув на неё несколько свитеров, чтобы спрятать. Затем он запер двери, игнорируя глухое «Арс», издали доносившееся до него; — не зови меня, Вась, я сейчас спущусь, — шёпотом сказал он в щелку между дверей, — Васюш, всё хорошо будет. Я лишь помогу маме и приду тебя проведать, хорошо? Не говори ни слова, пожалуйста. И не двигайся. Сиди там и жди меня. Поняла? — и, услышав тихое «ага», он выбежал из комнаты.       Ноги подкашивались; они словно налились свинцом, не позволяя сделать и шагу. Сердце бухало в груди с неимоверной силой. Остановившись на полпути, Арсений прислушался. В комнате почему-то было очень тихо. Нахмурившись, парень огляделся в поисках чего-либо для самообороны, но ничего, кроме кочерги, не нашёл. Схватив её, он аккуратно заглянул в гостиную, но никого там не увидел.       Пол усыпан осколками стекла. Шторы распахнуты, подоконник уже успело замести снегом. Посуда побита. Еда, которую весь день готовила его мать и он сам, валялась на полу. Скатерть со стола куда-то исчезла. Телефона и в помине нет.              Рассматривая этот бардак, Арсений внезапно упирается глазами в подозрительного цвета пятно на подушке. Парень обходит стол и заглядывает за кресло; ни матери, ни отца там нет, однако тёмно-красные, почти чёрные разводы крови медленно тянутся к его ногам, словно оживившись. Будто до того, как он пришёл сюда, они, обездвиженные, ждали жертвы. А теперь ползли, давили своей чернотой, всё ближе и ближе подбираясь к носкам парня.       Арсений чувствует прилив тошноты. Тяжело выдохнув, он резко отворачивается от представившейся картины и жмурится. Однако, глаза цепляются за тёмный силуэт на входе в гостиную.       Увидев его на долю секунды, Арсений от шока не сразу реагирует и пытается сделать убедительный вид, что он и вовсе не заметил крупного мужчину в балаклаве. Сердце в груди замирает, колени подкашиваются, руки ослабевают, и Арсений, не зная что делать, просто выпрямляется и резко распахивает глаза, взглядом упираясь прямо в тёмного человека у дверей.              Времени рассматривать мужчину не было, однако образ его сохранился в памяти так, словно Арсений часами в незнакомца всматривался. Плечистый, высокий, крепкого телосложения человек. Руки его, обтянутые черными резиновыми перчатками, вымазаны кровью, начала рукавов хлопковой чёрной кофты тоже пропитаны ею. Глаза, как смоль, давали ясно понять, что надежды нет.       Арсений, чувствуя себя донельзя плохо, не выдерживает и делает один лишь шаг назад. Запах крови бил по ноздрям, в глазах всё казалось ярко-красным, словно дом подсветили алыми огоньками.       Наверное, именно этот шаг стал ошибкой.       Не успел Арсений и упереться ногой в пол, как мужчина кинулся на него, нанося несколько сильных ударов по его рукам, так, чтобы тот выпустил из них кочергу.       — Возьми, блять, заебал с ней возиться! Потом трахнешь её тушку, а сейчас помоги мне разобраться с этим гандоном! — закричал мужчина тяжелым басом, обернувшись и обращаясь к кому-то, пока Арсений лишь пытался прийти в себя.       Как парализованный, он невидяще следил за вторым, таким же мужчиной, только появившимся в поле зрения. Он тоже был очень большим, сдавливал своими габаритами, и лицо его также было скрыто за лыжной маской.       — И что делать с ним? — забирая из рук «товарища» кочергу, хрипит он, — убьём?       — Сначала он скажет нам, где спрятал Васеньку, — елейным тоном перебил друга первый мужчина, — правда, Сюша?       Сюша… так его звала мама в детстве. Ему тогда это очень не нравилось, а сейчас такое обращение и вовсе поставило в тупик.       Арсений уставился на мужчин и молчал, делая вид, что совершенно их не понимает. До него действительно долго доходил смысл их слов.              — Ты долго глазками стрелять будешь? — повышает голос другой мужчина и с размаху бьёт его тяжелым ботинком в грудь.       Дыхание на пару секунд притупляется; Арсений от неожиданности отпрянул и медленно лёг на спину, пытаясь прийти в себя. Боль сковывала, страх парализовывал. Он чувствовал себя донельзя беспомощным.       — Ты, сука, в молчанку вздумал играть! — воскликнул тот же вышибала и уже собирался снова его ударить, как вдруг первый мужчина его прервал и оттащил от «жертвы».       — Тихо, не мог же он её далеко спрятать, — шепчет он, — со второго этажа ведь спускался. Иди, ищи.       Услышанное подействовало ударом, ещё более сильным, ещё более тяжелым, чем тот, что он только что получил.       — Не смей даже… даже не думай её трогать, — сорвавшимся голосом захрипел Арсений, резко приняв сидячее положение, и вскочил с места, — даже не пытайся, ублюдок, или я убью тебя!       — Какой ты смелый, Сюшка, не ожидал от тебя, — смеётся первый мужчина, пока другой, улыбаясь, скрылся на лестнице.       Паника. Страх. Вина.       Арсений широко распахнул глаза и кинулся за ушедшим, но не успел сделать и шагу. Оставшийся в комнате «гость» ударил его кочергой по спине, отчего Попов всхлипнул от боли и упал на четвереньки. Острое чувство беспомощности не позволяло собраться с силами. И не успел Арсений даже оклематься после первого удара, как вдруг мужчина стал раз за разом бить его между лопаток кочергой, задевая открытую шею крючковатым острым концом.       — Тихо, сучка, сегодня ты будешь послушной, — забормотал он, смеясь, — ложись, Сюш, всё хорошо будет.       Арсений уже давно лёг, пытаясь игнорировать слёзы, выступившие от неожиданной боли. Он, кажется, даже чувствовал кровь, обжигающую спину, бегущую по пояснице и пропитывающую его одежду.       Так прошла минута или две, после чего Арсений снова предпринял попытку встать. Он упёрся ладонями в холодный пол и слегка приподнялся, но это оказалось просто невозможным. Тело ломило; чувство, что его продолжают колотить кочергой, не исчезало, хотя мужчина, умилённо наблюдая за попытками парня подняться, больше его не бил.       — Какой целеустрёмлённый, — улыбнулся он и надавил тяжёлым ботинком на спину Арсения, заставляя того вжаться в пол. Руки его тряслись то ли от боли, то ли от неконтролируемого страха. Поток стыдливых слёз не останавливался.       — Найдена Васютка! А она умеет прятаться! — послышался голос сверху.       — Сука, не трогай её! — заорал Арсений, но было поздно; со второго этажа послышался детский девичий визг и истеричный безумный мужской смех, — не трогай, блять! Не трогай Василису! Делай что хочешь, забирай все деньги, убей меня, кого угодно, но не трогай её! — орал Арсений скачущим от нервов голосом, чувствуя во рту солоноватый вкус собственной слабости; он даже не чувствовал, не замечал, как рыдал. От беспомощности, паники и страха. Страха не за себя, а за неё. За Василису.       Чужая нога вдруг сошла с его спины, и Арсению стало легче дышать. Тяжело кашляя, он сел, кинул быстрый взгляд на мужчину, который, почему-то, его не трогал, и обернулся на детский голос сестры. Девочку нёс второй вышибала, грубо сжимая ей рот, чтобы та не орала. Василиса ревела, её ладони были вымазаны кровью, и Арсений с ужасом подумал, что кровь эта её.       Соскочив с места он кинулся к сестре, но не успел ничего предпринять. Комнату поразил громкий хлопок выстрела.       Как оказалось в этот же момент, был и третий мужчина.       Он сжимал в руке пистолет, направленный в его ноги, и Арсений не сразу понял, что выстрелили в него. Вскоре шок прошёл и жуткая острая боль, поразившая голень, заставила упасть на колени и бесшумно зарыдать. Он продолжал тихо умолять не трогать Васю. Предлагал всё на свете, обещал отдать миллионы, отдать собственную жизнь, лишь бы девочку не трогали.       Всё было тщетно.       Вскоре силы его совсем иссякли и он замолчал, чувствуя, как дерёт горло от обезвоживания и долгого крика; мужчины тоже затихли. Один из них держал Васю в руках, сильно ударяя её каждый раз, как она пыталась подать голос. Он бил её по лицу, отчего девочка кричала и, не прекращая, плакала. А Арсений обессиленно на это смотрел, ежеминутно предпринимая попытки сделать хоть что-то.       В какой-то момент руки его скрутили сзади, и кто-то оттащил его в угол. Арсений почувствовал, как запястья туго связывают твёрдым жгутом, но все попытки сопротивляться этому оказались бесполезными.       — Что происходит? — подняв раскрасневшиеся глаза на мужчину, хрипло спросил он, замечая удовлетворённый взгляд на себе; неизвестный, (какой именно из трёх, кажется, третий, тот, что выстрелил), сел перед ним на корточки, долго молчал, рассматривая, а затем тихо засмеялся.       — Планирую устроить тебе шоу, — шепчет он и тянется рукой к лицу Арсения, «мягко» касаясь его щеки, на что сам парень не реагирует, — всё-таки повезло вашей семье с внешностью. Что ты, что Вася… очень и очень не дурны собой, — и в этот же момент он машет рукой другому мужчине, после чего Васю бросают на пол, и на неё кидаются оба психопата.       — Что вы делаете?! Что вы делаете?! — начав вырываться, заорал Арсений, наблюдая, как удары медленно вышибают из девочки всё живое; она, кажется, даже уже не кричала от боли, а лишь тихо рыдала, тяжело дыша и извиваясь, — прекратите, прошу! Я умоляю вас! Я сделаю всё, я уверяю, я всё сделаю! Пожалуйста, ну пожалуйста!       Он орал и орал, пока в какой-то момент его с такой силой не ударили кочергой по голове, что он и вовсе потерял сознание. Однако, спокойно вырубиться ему не дали. Вскоре его привели в чувства. Всё тот же мужчина удерживал Арсения сзади, не позволяя двигаться, и что-то шептал, но разобрать что-либо у парня так и не вышло.       Ему заткнули рот, и теперь оставалось лишь хрипло мычать и плакать, пока его заставляли наблюдать за происходящим. Голову его удерживали за волосы так, чтоб он хорошо мог видеть, как с девочки стягивали одежду, как оба мужчины похотливо переговаривались, как она, обессилев, совсем не вырывалась, лишь иногда завывая от тупой боли по всему телу.       Её насиловали. Долго, с особым удовольствием отмечая безразличие маленькой девочки и её вынужденное принятие всего происходящего. Она просто терпела, поскольку силы её совсем иссякли и, кажется, скоро иссякнут насовсем.       Его сестру изнасиловали на его же глазах.       В какой-то момент и эта страшная картинка исчезла. Рыдая, Арсений и не заметил сильного удара в голову, вырубаясь и не видя больше ничего.       Ни измождённой Василисы, в глазах которой отражалось страшное безразличие и повисшие на ресницах слёзы. Ни грубые удары, ложившиеся на маленькой тело девочки. Ни всех этих мужчин. Ни себя. Ни гостиной.       Ничего. Абсолютное, страшное «ничего».

***

      — А потом… ну… я просто… не справился… — севшим голосом завершает рассказ Арсений, и Антон резко заключает его в объятья, отчего парень всхлипывает и пугается, однако вскоре боль отступает.       Он чувствует чужие руки на своей спине и пытается не разрыдаться. Антон прижимается к Арсению всё сильнее. Ему стало так тоскливо и тяжело за человека перед ним, что хотелось всю его боль забрать себе, лишь бы не слышать больше этой дрожи в его голосе.       Антон поддаётся своему желанию, позабыв о врачебной этике.       Едва отпрянув, он, не долго думая, крепко прижимается губами к губам Арсения, отчего тот округляет глаза и пытается поначалу медбрата оттолкнуть. Однако, буквально сразу сдавшись, он всё-таки отвечает на болезненный поцелуй. Закрывает глаза и отдаётся моменту. Чувствует чужие губы на своих, чувствует, как Антон пытается углубить поцелуй, не собираясь отступать.       Он ненадолго прерывает поцелуй, слегка навалившись на Арсения, покрывает короткими поцелуями его шею, пока парень под ним не произносит его имя.       В этот момент всё разбивается о сухие реалии, и Антон вспоминает, где находится и кем он приходится Арсению.       Отскочив от Попова, он закрывает губы ладонями и рассматривает реакцию Арсения на произошедшее. Он ищет в его лице отвращение, но…       — Я и не думал, что ты… не гетеро, — неловко улыбается Арсений, приподнявшись, и Антон не знает как отвечать на это.       — Прости пожалуйста, я просто… мне показалось, всё взаимно, и я даже не… — Арсений прерывает тираду Шастуна неловким кивком, — что? Всё взаимно? — Арсений на это кивает повторно, — серьёзно? — и следом, заключительный, третий кивок.