Паучья шкатулка

На просторной кухне, напоминающей таковую в крупном ресторане, спешно расхаживает грузный мужчина средних лет. Запахи специй и пряностей смешиваются в один неразборчивый поток ароматов, но чуткий нос Джудаса Патерлини, шеф-повара в отставке, может узнать каждый из них. Год назад он покинул свой ресторан, так как потерял звезду Мишлен, и решил посвятить себя поискам идеального рецепта, поразившего бы весь мир. Он перепробовал уже много различных вариаций своего коронного блюда – рагу в томатно-сливочном соусе – однако так и не достиг вершины своего творчества. То овощи казались ему приготовленными недостаточно хорошо, то мясо оказывалось недостаточно высокого качества. Тяжела жизнь профессионала – дай простаку хотя бы понюхать одно из творений Джудаса, он бы залил пол слюнями от одного только запаха. Щепотка базилика, самая малость орегано, налёт тимьяна и морская соль. Великолепное дополнение как к жирному мясу вроде свинины, так и к более сухому, наподобие индейки. Нежность сливок компенсирует кислоту томатов и смягчает тяжесть изысканного набора трав, способного раздразнить даже самый крепкий желудок. В довершение – вкус самого мяса. Патерлини готовит его необыкновенно особым способом, стараясь сохранить нежность и вкус. Сначала маринует в белом вине – недолго, чтобы волокна набрали необходимую мягкость, затем, натерев особым сбором пряностей, даёт настояться и, наконец, тушит в соусе – отдельно от овощей, дабы не перебить неповторимый аромат. Все, кто пробовал это блюдо, подтверждали, что никогда и нигде им не подавали ничего подобного, и слава Джудаса росла. Ровно до тех пор, как объявилась его бывшая жена, Андреа. Они вместе основали этот ресторан, но разошлись спустя пять лет из-за растущих амбиций и разногласий по поводу работы. Конкуренция, ненависть, обиды и неуёмная страсть к вкусу. Таковой была их жизнь, полная красок и взаимного разочарования. Как раз-таки из-за Андреа Джудас был вынужден покинуть свою работу – гонка заведений оказалась для него слишком жёсткой. Более того, он не мог выносить вида женщины, что не просто бросила его, но ещё и позаимствовала несколько рецептов, составленных лично им. Он мог простить ей что угодно, но не это. Как результат, все вещи, напоминавшие ему о ней, были уничтожены – все, кроме одной. «Тайная вечеря» Да Винчи. Репродукция фрески, но великолепного качества. Картина висела у мужчины в спальне, прямо у изголовья кровати. Роскошная позолоченная рама берегла этот шедевр и временами напоминала Джудасу о состоянии, потраченном на бывшую. В такие моменты он переводил взгляд на тёзку – Иуду Искариота – и неизменно вспоминал Библию. Да, именно она, Андреа, была настоящим Иудой – продала его за славу, за свои паршивые тридцать серебряников. Иуда на картине смотрел, в отличие от оригинала, не на Христа, а на наблюдателя. Откуда бы взгляд Джудаса ни упал на картину, он обязательно встречался с пронзительным взором Искариота. Тот всегда следил за хозяином полотна и, казалось, надменно возвышался над ним. Ненависть закипала в шеф-поваре, когда тот подолгу разглядывал ставшее ему ненавистным лицо апостола, но он довольно быстро её унимал и шёл заниматься единственным делом, которое теперь приносило ему удовольствие – готовкой. Главным дегустатором шефа был его давний приятель, Бартоломео. Они мало общались с тех пор, как Джудас сделался затворником и посвятил себя всего кулинарному искусству, однако время от времени мужчина звал его опробовать новый рецепт. Возможно, Бартоломео готовил хуже, чем его товарищ, однако чувствовал он куда тоньше и глубже – Джудаса оскорблял тот факт, что эти способности никак не были задействованы в деятельности самого Бартоломео. Вот и сегодня в поместье шефа был назначен званый ужин, ведь Джудас вновь решил заменить пропорции специй и выдержку мяса, а также решился на некоторое новое блюдо. Поскольку ни один из подобных вечеров не проходил без вина, Бартоломео и в этот раз захватил с собой бутылочку из своего погреба – в этот раз «Sangue di Giuda», «Кровь Иуды». Сладкое, лёгкое вино, способное выгодно оттенить изысканные блюда Джудаса. Фруктовые нотки способны освежить даже самый терпкий набор специй, а природная кислинка придаст пикантности нежным и жирным блюдам. Всё же у Бартоломео был талант в сочетании ингредиентов, и тот прекрасно его использовал, когда считал нужным.

***

- Приветствую, друг мой. Сегодня ты пришёл несколько раньше. Что ж, я не сержусь, проходи. Только тебе придётся слегка подождать, пока я накрою на стол. - Прости, Джудас. Наверное, я чересчур взволновался, думая о твоём новом рецепте. Более того, намечался дождь, и я решил поторопиться, дабы не намочить пиджака. - О, Бартоломео, зреет не просто дождь, а настоящая гроза. Не думаешь ли ты, что каждый разряд молнии, каждый раскат грома – это гнев Божий? Или может, это отзвуки надвигающегося на человечество Ада… - Только если сам Сатана взбесновался оттого, что ты наконец-то превзошёл любого смертного в готовке, приятель. Джудас улыбнулся, услышав речь своего дегустатора, и пожал плечами. - Разумеется, друг. Сегодня мне позавидуют и Бог, и Дьявол. Ступив в поместье, Бартоломео поморщился, ибо в его нос ударила обыкновенная для этого места смесь запахов – и специи, и копоть, и пряности, и жир. Однако сегодня он уловил ещё один, едва различимый запах – тонкий и солоноватый. Он приятно смешивался с розмарином, но мужчине никак не удавалось угадать, что же это было – оставалось лишь ждать, когда с кухни явится Джудас с подносами. Слева от стола теперь висела та самая репродукция, подаренная шефу его бывшей женой. Заметив перемену, мужчина усмехнулся и занял привычное место с краю. Всё же картина ему не нравилась – было в ней что-то странное и неприятное, будто бы художник, повторивший работу Да Винчи, заложил в неё что-то недоброе. Лица апостолов были угрюмы, цвета – темны, да и стол последнего ужина был мрачен, чего нельзя было сказать о возникавших перед дегустатором блюдах. Перед тем, как окончательно перевести взгляд на ароматные кушанья, Бартоломео с неудовольствием осмотрел вперившего в него свои глазищи Иуду Искариота. Библейский предатель сидел, тревожно всматриваясь в мужчину, и словно пытался ему что-то сказать. Казалось, он вот-вот откроет рот и закричит, но картина не двигалась. - Послушай, Джудас. Жуткая всё-таки картина, зачем же ты её сюда вывесил? Чем-то она меня пугает. - Правда? Я думал, мне одному кажется, что с ней что-то не так. Решил, она немного украсит комнату, но, видимо, ошибся. Знаешь, Бартоломео, мне день и ночь кажется, что Иуда смотрит на меня с неё. Глупость, но мне действительно жутко. Вдруг там призрак, и картина эта одержима? Как ни посмотри, а этот мерзавец таращится прямо на тебя, будто в самую душу смотрит… Я последний год очень плохо сплю. По ночам иногда слышу какие-то шумы, будто кто-то пытается открыть окно или скребется в дверь. Жутко. И впрямь жутко - стоило шефу заговорить о своих страхах, за окном прогремел раскат грома, и комнату озарила вспышка молнии. Бартоломео поёжился, вспоминая прогноз от своего друга, и вздохнул. - Да уж… В такой-то уж обстановке и в призраков, и во что угодно поверишь. Может, тебе погостить в городе? Заперся здесь, как монах в келье… Даже огород и скот свой. Как твои поросята и барашки, Джудас? Мужчина спокойно улыбнулся подобно святому с картины, слушая критику друга, и не стал возражать. Возможно, пребывание практически в полном одиночестве и сказалось на его здоровье – как физическом, так и ментальном, но он должен был завершить свою работу перед тем, как вновь явить себя свету. - Мои прелестные агнцы в полном порядке, Бартоломео. Забочусь о них, как ни о ком другом. Однако Гермина сильно похудела… Знаешь, я, наверное, отлучусь и покормлю её. Можешь начать пробовать, я скоро вернусь. Едва завершив разговор, Джудас ушёл, оставив друга со злополучной картиной наедине. Поддавшись искушению, дегустатор поднялся и подошёл к стене, чтобы посмотреть своему нараставшему страху в лицо. Иуда всё ещё молча взирал на посетителя поместья своим ужасным взглядом, не то предрекая беду, не то проклиная смотрящего, и Бартоломео гневно закашлялся от переизбытка чувств. Собравшись с силами и отдышавшись, он подошёл ещё ближе к картине, намереваясь стать нос к носу с ненавистной физиономией, и как только глаза его вновь встретились с нарисованными на холсте, в ушах его раздался вскрик. Испугавшись, мужчина отпрянул от «Тайной вечери» и, чувствуя, как ноги его начинают дрожать от ужаса, опёрся о стол под непрестанным взглядом апостола. - Друг мой, Бартоломео, что случилось?! Тебе худо? - Джудас… Джудас, крик! Я слышал крик! В глазах хозяина дома мелькнула недобрая искра, и тот нахмурился, помогая гостю встать. - Знаешь, я слышал такое и раньше… Вот же проклятье. Неужто в доме и вправду призрак? Я думал, что это лишь моё больное воображение, но, кажется, не так уж всё и просто. Быть может, это ветер всё пытается оторвать трубу у меня на крыше… - Ах, так вот оно что! Труба! Бессовестный ты лжец, Патерлини! Я видел, как эта чёртова громадина ходит там ходуном. Святые угодники, ещё и ты со своими призраками! Ох, сердце моё сердце. Стар я для таких шуток! Джудас прищурился и тихо рассмеялся в ответ на негодование перепуганного приятеля, после чего усадил того за стол. - Раз уж это маленькое недоразумение улажено, приступишь к дегустации? - В последний раз, приятель. Больно ты шутливый стал. Первым блюдом было коронное угощение шефа – рагу в томатно-сливочном соусе. Аппетитные кусочки мяса, нарезанные ровными кубиками, почти что сладострастно лежали в благоуханной компании картофеля и специй, маня Бартоломео. Стоило ему положить кусочек в рот, как весь спектр вкусов, заложенный в этот деликатес Патерлини, раскрылся подобно экзотическому цветку. Мясо таяло, слегка подёрнутое жиром и сладковатое, а овощи лишь подчёркивали его текстуру. - Бог ты мой, Джудас, ты действительно превзошёл себя! Я и поверить не могу, что это – баранина! Скажи, это ведь молочный ягнёнок, верно? - Не торопись. Попробуй следующее, над ним я корпел особенно долго. И вновь великолепие кулинарии – нежнейший паштет, похожий на фуа-гра, но с более насыщенным и выраженным вкусом. Маленький кубик брынзы и долька свежего помидора превращали и без того великолепный вкус блюда в настоящее произведение искусства, и дегустатор зажмурился от удовольствия, как кот под лучами весеннего солнца. - Ты не терял время даром, дружище. Это шедевр. Но раскроешь ли ты мне тайну приготовления? Хотя бы приоткрой завесу, а я сам доработаю до приемлемой кондиции… - И вновь ты торопишься, Бартоломео. Но хорошо, я расскажу тебе немного. Позволь мне тебе поведать то, что я понял лишь недавно. Джудас отошёл от своего гостя и приблизился к «Тайной вечере». Нежно, как любящая мать, он погладил полотно и повернулся к приятелю, после чего вновь заговорил со внезапным энтузиазмом. - Она открыла мне глаза. Послушай, не думал ли ты никогда о том, что мы принимаем в пищу? Вся грязь земли, вся эта дрянь, все отходы, что человечество оставило после себя – вот что мы едим! Из этого никогда не создать идеальное блюдо, как из камня с прожилками никогда не выйдет бриллиант. И пока я смотрел на эту картину, до меня дошло: только путь Христа может очистить плоть, только он возведёт все необходимые мне качества в абсолют! Замешательство исказило лицо Бартоломео, и он привстал на своём месте, но тут же сел обратно по властному жесту хозяина дома. - Путь Христа? О чём же ты… Я решительно не понимаю… Ты решил встать на путь святого?.. - О нет. Всё дело в агнцах. Они должны быть очищены. Они… Послушай, друг. Причастие в церкви – ересь. Как смеют они называть эту мерзкую субстанцию, что на вкус не лучше бумаги, плотью Христа?! Мракобесие, мракобесие… Но я понял! Освежевать живьём… Резать… Чистить… Слушай, слушай… Ты – первый. Ты – первый из смертных, кто причастился по-настоящему… Возрадуйся же! Ибо на тарелке твоей – истинная плоть Христа! Дегустатор вскочил со своего места и, зацепив рукавом бутылку вина, застыл в ужасе. Звон битого стекла раздался в абсолютной тишине, и алая лужа спиртного разлилась по полу. - Что ты… Что ты говоришь? Какая плоть Христа? Какого дьявола, Джудас?! Что ты мне подсунул?!.. Безумная улыбка, которую шеф так долго сдерживал, наконец вырвалась наружу. Там, на фоне этой мерзкой картины, стоял такой же мерзкий, жуткий человек – да и человек ли это был?.. Бартоломео схватил разбитую бутылку и ринулся прочь, к входным дверям, но к своему отчаянию обнаружил, что те заперты. - Куда же ты, Варфоломей? Что же ты бежишь от пророка? Неужто и ты не признаёшь меня, как это делала она?! Как это делали все они! Стой же, стой! Библейская вариация своего имени заставила мужчину в очередной раз застыть, но он быстро опомнился и, крепко сжимая стеклянное горлышко в руке, бросился к коридору, а затем нырнул в первую открытую дверь. Шаг вперёд - и он упал вниз и покатился кубарем по лестнице. Бартоломео мало везло в жизни. Возможно, Фортуна берегла всю его удачу именно для этого момента, ибо мужчина умудрился отделаться лёгкими ушибами и чудесным образом не поранился о бутылку в своей руке. Насилу поднявшись, он постарался осмотреться и, стоило ему обернуться, согнулся пополам, а затем и вовсе опорожнил свой желудок прямо на бетонный пол. Рядом с ним лежало нечто крупное, похожее на моржа. Обрюзгшее существо было вымазано чем-то коричневым и источало невыносимый смрад, а в правой его части зияла дыра. Шея его была закреплена у стены неким железным прибором и к голове его была приставлена воронка. Вся эта установка была знакома Бартоломео, и от этого новая волна ужаса прокатилась по его ослабшему телу. Именно так у них на фермах откармливали гусей, чтобы после этого приготовить из их печени фуа-гра. У смежной стены же лежал ещё один труп – без кожи. Мясо с него было частично срезано. Новый рвотный позыв мужчине также не удалось сдержать. Существом, находившимся в установке, был человек. - Что же ты творишь, нечистый?! Как ты посмел проникнуть в колыбель к моим агнцам?! Гермина, о Гермина!.. Бартоломео среагировал мгновенно. Стекло было достаточно острым, чтобы распороть ткань одежды шефа, а затем вонзиться в плоть. Он был спасён. Но эти двое… Мужчина упал на колени, не веря в происшедшее. Джудас умер. Но в гостиной его всё так же висела та проклятая картина, с которой, жутко посмеиваясь, смотрел Иуда Искариот.