Как приручить дикого зверя

Не представляете, как я тогда испугался: я захожу в квартиру Артура, разуваюсь, как всегда, куртку вешаю, а из его комнаты грохот доносится. Бегу туда, а там: табуретка — на полу, а Артур — под потолком. Схватился за горло, хрипит и ногами дёргает. Честное слово, я еле смог его спасти. Он отпинывался, кричал, что не хочет больше жить и чтобы я не мешал ему делать так, как он хочет. Спас я его, кое-как уложил на кровать. Ждал, когда он откашляется и с ним можно будет спокойно поговорить. Хотя в этом случае поговорить он бы никак не смог: он забился в угол кровати, вцепился руками в колени и стал рыдать. При мне. Я никогда в своей жизни не видел его таким: зажатым, плачущим, беспомощным. Артур всегда, все эти двадцать лет, показывал себя как кремня: и с пулей в руке стрелял, и по горящим зданиям бегал, и с ножом в ноге смог малолетнего террориста обезвредить. А потом говорил: "Да ладно вам, плюньте вы на это, всё само зарастет". И шутливо отсмеивался. Даже после того, как его изнасиловали, он не плакал при сослуживцах. Хоть глаза у него были красные. Помню, когда мы проходили ежегодный поход к психологу, честное слово, я чуть не спалил его со слезами на щеках. Я тогда думал, что он вообще боли не чувствует, раз не плачет никогда. А нет, ещё как плачет. Но психолог — человек, который знает своё дело и может выпытать любую информацию, и даже заставить человека плакать... Но всё равно после такого потрясения Артур не стал сдерживать слезы: он кричал. Кричал настолько громко, что, казалось, весь этот дом слышит его душераздирающие крики. Бедняга звал на помощь из последних сил. У меня самого от этих звуков до сих пор кровь в жилах стынет... Но одно я тогда понял точно: он мне доверяет. По крайней мере больше, чем всем остальным. Ведь только я видел его не только в виде бесчувственного сухаря, но и в виде простого, живого человека со своими проблемами. Я притянул его к себе, обнял так, что у него спина хрустнула, уткнулся носом в его лохматые, длинные рыжие волосы. А он кричал, вытирал слезы о мою футболку, дрожал, как замерший котёнок. Помню, когда я его гладил по спине, он вздрагивал, оборачивался, а потом с новой силой принимался драть свои голосовые связки. Через час он успокоился, перестал кричать и тихо уснул. У меня на груди. Я аккуратно встал с кровати и стал поднимать... Какой же он лёгкий! Он выше меня сантиметров на десять, а рост у меня примерно 197! Да я его вообще не должен был поднять. Недоумевал я где-то секунд десять, а потом смог взять себя в руки: я единственный, кто может ему помочь. Аккуратно вынес его из квартиры, положил на заднее сиденье в машине и привёз к себе в квартиру. Положил его на свою кровать и укрыл одеялом. Потом я ещё два часа перевозил его вещи. Нельзя ему к психологу, да и в больницу ему тоже нельзя. Да ему вообще появляться на улице — себе дороже. Короче говоря, у него отвратительная репутация, несмотря на бывшее звание майора ФСБ. Пусть он у меня поживёт. Я как раз смогу, если что, помочь ему... Определённо, это кажется странным, что я так рвусь ему помогать, но если я ему не помогу, то он умрёт. Банально повесится, застрелится, выпрыгнет из окна или вскроется. Я и так потерял слишком много дорогих мне людей. Он слишком дорог для меня. Я обязан ему помочь. Я должен сделать его счастливым. Проснулся он на следующей день, как помню, он достаточно сильно испугался быстрого перемещения. Его, как вчера, кинуло в дрожь. Испугался, маленький. Только вот чего на этот раз? Гадать не было ни времени, не желания, так что я просто стал ему всё объяснять. Он, конечно, немного успокоился, но всё равно был настороже. Рядом с кроватью, на тумбочке, лежала куча бинтов. У него на шее красовался новый шрам от верёвки. Я знаю, что он весь в глубоких шрамах, как он мне рассказывал, но я давно не видел всех этих царапин. Его дальнейшие ответы и действия мне в память врезались, как наша война в Афганистане. — Артур, — говорю я осторожно, — сними футболку, мне надо забинтовать тебе шрам. — А з-зачем мне раздеваться? Ты же м-можешь просто взять и замотать эт-ту рану... — он начал заикаться. Я никогда не слышал, чтобы он в трезвом уме и в здравом рассудке заикался, — я н-не хочу... — Артур, послушай, это так нужно. Да и тем более, вдруг ты ещё где-нибудь сильно поранился, и у тебя шрам будет. Обещаю, я не буду тебя трогать там, где не нужно. Ты же мне веришь, правда? — я тогда свою руку ему на плечо положил. — Р-Родион... Я не могу, т-тебе нельзя это видеть... — он отвернулся и задрожал ещё сильнее. Я даже боялся тогда представить, что он прячет под своей футболкой. — Что же может быть такое, что и мне видеть нельзя? — в ответ он несколько секунд просто смотрел в пустоту, кусая губы, а потом закрыл лицо руками и стал тихо плакать. Я присел к нему поближе и приобнял. Какого же было моё удивление, когда он через несколько секунд холодно отстранился. — Т-ты хотел это видеть?! — Артур это чуть ли не прокричал. Он мигом сбросил с себя футболку... На его бледной коже старые шрамы казались совсем свежими, а бока и предплечья... Были изрезаны просто до мяса. Честное слово, меня тогда чуть не стошнило, — Смотри! С-смотри, наслаждайся! Через пару секунд он снова закрыл лицо руками и заплакал, ложась на спину и второпях натягивая на себя одеяло. Я никогда не забуду этот момент. Когда он показал свою настоящую шкуру. А после он хотел спрятать своё худое, истощенное тело с выпирающими рёбрами и чудовищными шрамами под тёплым одеялом. Ох, буду честен, я хотел было дать ему по лицу, схватить за плечи, накричать, а потом успокоить и обнять его, чтобы позвоночник сломался. Но нельзя: испугается. Артур не любит, когда его обнимают без его разрешения. Даже просто прикасаться к нему — себе дороже. Сразу ударит. Но сейчас он не будет это делать: он сейчас маленький, пугливый зверёк, что выше и сильнее меня, который боится практически всего. Любое неосторожное движение, и я рискую потерять его доверие. Это будто прогулка по лезвию бритвы. Как я понял, сейчас он ещё не готов к разговору о его попытке самоубийства. Безусловно, он доверяет мне сильнее всех, но кое-что он даже не знает, как объяснить. Помимо этого, как я вижу, у него полно других комплексов. По-хорошему сначала надо показать, что его здесь не обидят, что тут ему всегда будут рады и что здесь он в безопасности. И может, что он сам захочет об этом поговорить. Кто же знает. Я пару секунд жду, а потом, когда его хныканья становятся немного громче, отодвигаю ненамного одеяло, чтобы увидеть его лицо. Так я и знал: он снова напуган. Когда я пытаюсь медленно убрать одеяло, Артур его натягивает на себя обратно, но смотрит мне в глаза. Плачет, хнычет и будто обороняется из последних сил, защищая своё уязвимое место. Всё в любом случае закончится его слезами, но они могут быть от разных причин: от страха, от боли, а может быть, от радости... Хотя для последнего надо будет постараться. Собравшись с мыслями, я осторожно кладу ладонь на одеяло. Как я понял тогда, это был живот. Артур вздрогнул и стал косо смотреть на правую руку. Я ей не шевелил и не давил. Просто положил её и стал ждать. Примерно полминуты почти ничего не происходило, а потом Артур, на моё удивление, стал говорить первым. — А ты не боишься меня? Ты т-точно хочешь смотреть на это? — в ответ на это я беру моток с бинтами и демонстративно кладу его рядом с подушкой. Бедняга колеблется. Не может он доверять: боится. Опять боится, что как только он откроется, так его сразу кинут в грязь. Трудно ему привыкнуть, что сейчас он в полной безопасности и ему ничего не грозит. Не может он поверить, что можно наконец-то спокойно жить и ничего не бояться. Он так сильно нервничает, что потеет. Даже я со своего расстояния вижу, как по его лбу капля прозрачная течёт. Как же хочется скинуть с него одеяло, прижаться и просто утонуть... Но он испугается. А мне нельзя его пугать: тогда точно доверять перестанет. Я осторожно той рукой, что была на одеяле, беру край. Артур ещё сжимает одеяло, правда, не так сильно. Вижу: хочет отпустить. Хочет, но боится. — Артур, почему ты сейчас не можешь убрать одеяло? Тебе холодно? — я немного наклоняюсь к нему. — Н-нет, всё нормально, просто... Я очень страшный, ты же видишь. Бабка чуть инфаркт от моего лица не схватила: а я всего лишь повернулся к ней. Мной соседних детей пугают, говорят, мол: "не будете кашу есть, так Рыжий из соседнего подъезда тебя в подвал утащит и сам съест". Ты же сам видел, какие у меня ужасные шрамы и как я исхудал. Да и вообще, я, как тебе уже сказал, сам по себе такой стремный. — Сейчас никто не будет над тобой шутить. Спокойно. Просто убери одеяло, и я перебинтую тебе шею, бока и предплечья. Артур несколько секунд просто смотрел в никуда, а потом медленно стал убирать одеяло. Клянусь, я еле смог сдержать слезы: его бока были изрезаны до мяса... Как и худые руки. Мышцы у него были: пресс такой, что кулак разбить можно. Ну и сам по себе он был достаточно подтянутым. Но сейчас на его примере можно было без труда изучать анатомию человека. Он казался мне настолько хрупким, что будто одно неосторожное движение, и он рассыплется, как хрустальная ваза. Это был будто ходячий труп. Но мне нужно сделать так, чтобы ему было хорошо. В конце концов Артур убрал почти полностью одеяло и принял сидячее положение, отводя свой взгляд. Когда я едва до коснулся до нового, более глубокого шрама на шее, он вздрогнул и стал едва заметно отползать от меня. Знаю, ему очень больно. И страшно. Вижу, он пытается успокоиться, привести мысли в порядок, но он боится. Боится, что как только он ослабит бдительность, так ему сразу нож в живот воткнут. Совсем его уже запугали. Вскоре он позволил присесть ближе к нему и обработать новую рану. Хоть ему и было очень больно, он терпел. Терпел, кусая губы и сжимая в руках это несчастное одеяло. Я подумал и решил не бинтовать шею: если у него в голове появится суицидальная мысль, он сможет тогда просто затянуть бинт потуже, и я даже не узнаю, что он мёртв. Теперь очередь за этими боками. Когда я просто до коснулся до них, Артур болезненно вздрогнул. Знаю, ему больно. Я стараюсь успокоить его словами и на пару секунд кладу левую ладонь ему на плечо. Он вздрогнул ещё раз. Правда, не так болезненно. Не знаю, что это может означать, но, определённо, он уже не в такой степени напуган. Его бока были местом очень нежным, и я не понимаю: как вообще возможно оставить от них просто кусок мяса без кожи. Я долго не размышлял: надо было обрабатывать эти раны. Половину времени я следил за тем, с какой силой я заматываю бинты, а другую половину — сохранял с ним зрительный контакт. Я спрашивал у него: не туго ли я забинтовал, может ли он свободно дышать. На это он реагировал более спокойно. Правда, иногда он вздрагивал, закидывал голову назад и убирал мои руки от его живота. Я тогда осторожно соединял несколько связок. Может быть, бинт ему просто колется, может быть, руки у меня ледяные, а может быть что-то ещё. Я правда не до конца понимаю, что ещё может быть. Пришло время бинтовать его предплечья. Его руки были такими лёгкими, тонкими и холодными... Как будто он несколько лет в условиях многолетней мерзлоты жил и не ел две недели. Кости у него так и выпирали. Мне даже было страшно прикасаться к нему, не то, чтобы бинтовать. Несколько секунд я колебался, а потом стал забинтовывать не менее глубокие порезы. Я вижу, что он опустил голову и смотрел себе куда-то в колени. Я стараюсь аккуратно класть новые слои, не сильно перетягивая, но и не отпуская бинт. А он внимательно следит за моими действиями, но уже не так сильно нервничает. Вижу, что пытается он открыться. Только ему это очень сложно. На его предплечьях и боках красовались бинты, а под ними — жуткие раны, которые и болят, и пугают. Бедняга всё это время смотрел на меня. Внимательно следил за тем, как новые слои бинтов мягко ложатся на его тонкую кожу. Как я закончил его бинтовать, то мягко огладил его плечо, протягивая футболку. Он не стал её одевать. Пару секунд он просто смотрел на меня, а потом, на моё удивление, прижался со всей силы ко мне, обнял и тихо заплакал. Я несколько мгновений просто смотрю на него, потом нежно обнимаю его в ответ. Другой рукой я осторожно глажу его спину, стараясь обходить его шрамы. Пусть я не могу залечить все его глубокие шрамы, пусть у меня не получится убрать бледность его тонкой кожи, я сделаю так, чтобы он больше никогда не боялся своих изъянов. Не могу назвать точную причину его очередных слез, но, определенно, я знаю, что он сам хочет научиться доверять. Он старался держать себя в руках, когда я залечивал его раны, когда я гладил его, когда я хотел помочь ему открыться. Нельзя сказать, что сейчас он перестал бояться хотя бы своего тела, но я понимаю, что он готов к тому, чтобы меняться. Ему будет очень тяжело бороться с установкой: "нельзя никому доверять, ведь тебя могут кинуть в грязь". Нам много предстоит сделать, чтобы он перестал бояться. Зато он сам готов к переменам. Несмотря на то, что его установки и страхи до сих пор преследуют его.