боль во спасение

Подтянув ноги к себе, Казутора с удобством расположился в большом кресле — со скетчбуком на коленях. На столике рядом стояла большая чашка ромашкового чая, а пальцы уже измазались в угле. Он планировал провести вечер за рисованием — это расслабляло его и помогало разложить по полочкам некоторые вещи в его голове. Для Казуторы рисование углем подходило больше всего по многим критериям, это он выяснил методом долгих и многочисленных проб и ошибок: во-первых, он почти полностью погружался в себя, позволяя рукам действовать самовольно, так было очень удобно думать, а во-вторых, его завораживало то, как из хаотичных черных росчерков через тушевку и стирание рождались вполне себе полноценные картинки. Чтобы по-минимуму изгваздать все черным, Казутора подвернул рукава домашней толстовки и собрал волосы в тугой хвост на затылке. Тепло и уют дома, атмосфера момента хорошо расслабили его, Казутора полностью отрешился от мира, а потому, когда его лицо обхватили чужие ладони, поднимая вверх, он с полминуты расфокусированно смотрел в глаза напротив и не понимал, чего от него хотят. — Тора, — вкрадчиво позвал склонившийся Чифую. — Здесь? Казутора медленно моргнул — и в секунду похолодел. Чифую смотрел одержимо и почти неосмысленно. Его снова накрыло. — Мне нужно, чтобы ты прямо сейчас жестоко и без жалости выебал меня, — безэмоционально проговорил Чифую ему в лицо. Не просьба, не приказ — констатация факта. Казутора с силой закусил губу, отрезвляя себя, пытаясь взять себя в руки, потому что понимал, что прямо здесь и сейчас он не сможет сбежать — только выполнить сказанное, иначе будет хуже. Иначе уже случалось — в первый раз, когда у Чифую слетели тормоза и он попросил равно то же самое, Казутора отказался. Чифую принял отказ спокойно, никак не прокомментировав его вытянувшееся шокированное лицо, развернулся и ушел. Вернулся ближе к вечеру — с ног до головы грязный с разбитыми в мясо кулаками и гематомами цвета космоса по всему лицу и телу. Казутора до сих пор так и не узнал, что и с кем в тот день сделал Чифую (или кто и что сделал с ним), но больше не мог себе позволить отказать — пусть лучше он сделает Чифую больно, полностью контролируя процесс, чем тот пойдет нарываться на драку или чем он там занимался в поисках необходимой боли. Казутора звучно выдохнул, машинально заправляя челку за ухо, и кажется понял, с чего триггернуло Чифую, когда пальцы зацепили пустоту. Потому что Чифую иногда сносило голову от волос Казуторы, — но он тупо и иррационально молил не стричь их, — а здесь еще и этот хвост. — Хорошо, — сквозь зубы выдохнул Казутора, обхватывая чужие запястья и резко меняя их местами. Под шлепок упавшего на пол скетчбука и звук откатившегося к стене куска угля Чифую безвольным мешком рухнул в кресло, и его взгляд окончательно потерял всякую осознанность. — Сиди и не рыпайся, — приказал Казутора и, едва выйдя из комнаты, заметался по квартире, лихорадочно соображая, чтобы ничего не забыть: смыть уголь с пальцев, взять смазку и презерватив из спальни и что-нибудь еще, чтобы отвлечь внимание. У него была буквально минута. Когда он вернулся, Чифую уже драл ногтями предплечья. Несколько тяжелых громких шагов — и Казутора хлестко ударил по рукам, схватил за плечо, разворачивая к себе спиной и заставляя упереться руками в кресло, и стащил с бедер домашние штаны. Казутора залип взглядом где-то между сведенных лопаток, отстраняясь от реальности, двигая руками быстро и на автомате — он не хотел этого делать и уж точно не хотел, чтобы это затягивалось. Он с силой вцепился пальцами в мягкие бедра, склонился и вонзил зубы в загривок, выигрывая себе немного времени, чтобы прогнать в голове воспоминания их томительно страстного, но нежного секса, который оба так любили, и притереться неохотно встающим членом между ягодиц Чифую. Выпрямившись и оставив одну руку на теле продолжающей причинять боль, второй Казутора задрал толстовку, зажимая край в зубах, чтобы не мешался. Он думал о том, как после всего отнесет Чифую в ванную и будет почти не касаясь смывать с его кожи причиненную боль. Приспустил резинку штанов, освобождая член, и на секунды отнял руку, чтобы вскрыть и надеть презерватив, а вернул на бедро с сильным шлепком, представляя, как рассыпает по этой нежной светлой коже ласковые поцелуи. Не глядя Казутора вылил едва ли не половину банки смазки и, отвлекая внимание Чифую сильными укусами и ударами свободной ладони, попытался хотя бы немного растянуть его, когда хотелось долго, вдумчиво раскрывать и готовить его пальцами и языком, слушая протяжные блаженные стоны. Чифую дернулся и недовольно замычал. Казутора до скрипа сжал зубы, вытаскивая пальцы и медленно вводя член. Он старался как можно больше и сильнее причинять боль снаружи, чтобы Чифую не обратил внимание на достаточно щадящее проникновение, почти получилось — тот заметил и насадился до упора, когда половина длины уже была внутри. Казутора громко выругался, выпустив ткань изо рта, когда с болезненным вскриком Чифую неожиданно качнулся вперед и назад, травмируя себя. Прикрытая толстовкой поалевшая от грубого обращения задница Чифую больше не притягивала болезненный взгляд, но Казутора все равно беспомощно зажмурился, прежде чем зафиксировать его бедра и начать двигаться, стараясь удерживать ту самую грань, на которой Чифую будет достаточно болезненных ощущений, но его тело не сильно пострадает. Именно с этого момента время для него растягивалось в невыносимую вечность, и где-то за ребрами то плавилось от жара сожалений, то смерзалось обжигающей самоненавистью его сердце, а дыхание приносило почти физически ощутимый дискомфорт, и оттого Казутора дышал часто и глубоко. Чифую тихо вскрикивал, вцепившись пальцами в мягкую спинку кресла, и гнул спину, пытаясь вырваться из чужого захвата и задать свой темп. Его тонкая футболка почти насквозь промокла от пота, волосы облепили виски. Когда он вполоборота повернул голову, Казутора мог бы увидеть в кровь растерзанные губы, но он все еще не раскрывал глаз, мучительно скаля зубы. Глаза Чифую распахнулись, но помутневший взгляд все не фокусировался, выдавая лишь смазанную фрагментарную картинку — светлые зубы, открытые в оскале, широкие плечи, укрытые темной толстовкой, и высокий хвост черных волос. Тело зашлось неконтролируемой дрожью, по щекам градом полились слезы, а легкие сдавило шипастыми тисками, причиняя боль стократ сильнее, чем испытывало тело, не давая вдохнуть. Чифую задыхался и давился рыданиями. Казутора с силой толкнул его в спину, — руки соскользнули со спинки кресла на сидение, — выбивая из шокового состояния, обхватил кольцом пальцев член и несколько раз дернул запястьем, зная, что сейчас все закончится и изо всех сил желая заткнуть уши, потому что — Кейске! это всегда заканчивалось одинаково больно.