боль во спасение

Чифую не видел ничего удивительного в том, что они с Казуторой нашли общий язык. У них была как минимум одна тема для разговора — воспоминания о Кейске, предаваться которым можно было долго и много. Забавно, что они этого не делали. Они не говорили о Кейске, но когда находились рядом, он словно тоже был с ними — на уровне глубинных ощущений. По мнению Чифую, они с Торой без проблем привыкли друг к другу, потому что у обоих была обоюдная крепкая связь с Кейске — и эта связь словно заочно связала и их, лишь делом времени было оживить её, сделать настоящей, встретившись. Чифую принял его. И Тора ответил взаимностью. То, что они чувствовали наедине, было сложно в полной мере описать словами — дикая мешанина из боли, привязанности, потери, единства, взаимопонимания и ещё множества мельчайших оттенков. Пусть было сложно, но именно в эти моменты оба чувствовали себя как никогда живыми. Но по правде говоря, все сложилось так гладко не сразу. Первое время Чифую чувствовал себя напряжённо рядом с Торой, ему было тяжело и неловко, но в особенности его напрягала одна привычка Торы, то ли привязавшаяся в тюрьме, то ли ещё раньше — он постоянно что-то вертел в руках. Чаще всего — небольшой нож-бабочку, что порхал, тихо позвякивая, между пальцев и изредка ловил кромкой лезвия блики света. Казалось, все остальное приходилось лишь заменой, потому что ни ручки, ни столовые приборы, ничто не выглядело и не двигалось в тонких пальцах так естественно и органично. Тора почти не расставался ни с ножом, ни с привычкой, и Чифую не мог заставить себя оторвать напряжённо настороженный взгляд от мельтешения. Гребаный нож-бабочка в руках гребаного Казуторы Ханемии. Тора, когда замечал это, чертыхался и убирал нож в карман. Стоит ли говорить, что надолго его не хватало и через пять-десять минут тишина между ними снова наполнялась металлическим перезвоном. — Блядь, — тихо выдохнул Чифую однажды, сдаваясь и откидываясь на пыльную стену заброшки, где они провожали солнце в очередной закат. — Я так больше не могу. — Извини. — Тора впервые просил прощения за это. — Я пытаюсь… — Знаю, — перебил Чифую. — Не извиняйся. Я привыкну. Наверное. Тора молча поднялся из своего угла и плюхнулся рядом с Чифую, вновь доставая нож, но лишь задумчиво рассматривая и, кажется, погружаясь в воспоминания. — Знаешь, мы учились этому вместе, — вполголоса начал Тора. — Тогда казалось ужасно круто, вот и решили. У него сначала плохо получалось, руки все в порезах были. Когда заматывали пластырями, больше на мумию было похоже. Зато как он радовался, когда первый трюк сделал. Чуть не скакал от счастья… Я… это успокаивает меня, но в то же время делает больно, потому что каждое движение и каждый разворот напоминают о Кей- У него дрогнул голос, и Чифую прикусил губу, стараясь сдержать всхлип. Тогда был первый раз, когда он посмотрел на Тору другими глазами и увидел человека до боли, до воя похожего на него. Они ведь оба потеряли самого близкого человека и продолжали уже больше десятилетия жить этой потерей. А у Торы на эту тоску накладывалось ещё и чувство вины — Чифую уверен, что несмотря на все сказанные слова, Тора все ещё убеждён в том, что это он убил Кейске. (в глубине души чифую с ним согласен) Он уверен в этом также твёрдо, как и в том, что Тора тоже был влюблен. Его взгляд — зеркало глаз Чифую. Это причиняло боль, но в то же время давало надежду на то, что Чифую не одинок в своих чувствах, что они теперь — с самого начала — делят их на двоих. Чифую опустил взгляд и поджал губы, прежде чем протянуть руку к ладони Торы, мягко забрать нож и попросить — как обещание, как надежда, как признание: — Научишь и меня?.. Улыбка у Торы теплая и полная любви.