Монохромный этюд

      Я люблю монохром, люблю и прекрасные этюды, — поделился с нами гениальный герцог, — и в особенности люблю фотографии, снятые в монохроме. В них есть некий неповторимый шарм, понимаете? — герцог вздохнул, и мы увидели в его глазах выражение невыносимой скорби. — Жаль, что даже в, казалось бы, идеальном всегда найдутся минусы: то, что изображено на фотографиях, рано или поздно умирает. Смерть — это всегда грустно. Поэтому мне бы хотелось создать такую фотографию, которая смогла бы запечатлеть вечность и идеал во всей их красе. Совершенство.

— Интервью в газете «Таймс» от 1861 года.

      Весь день вчера шел дождь. Холодный, проливной, быстро заполняющий каждую щель, яму, трещину — следы прослеживались везде. Воздух пропитался его духом, и теперь ветра недружелюбно бросали в лицо редкие капли, оставляя на языке привкус влаги и дыма с заводов.       Едва я сошел с трапа, мои недавно начищенные до блеска ботинки погрязли в луже, так любезно имевшей место расположиться именно под последней ступенью. Я поморщился и постарался задержать в голове мысль, что скоро буду снова в тепле.       А пока пришлось довольствоваться лишь блеклыми пейзажами открывшегося вокзала. С нарастающим гудением поднималась в небеса громада корабля, на котором я прилетел; туман перебежками слонялся по округе. Последнего совершенно не разгоняли даже освещавшие платформу белые светочи.       К нынешнему 1890 году от былого величия Кингс-Кросс не осталось и следа. Я грустно вздохнул, вспоминая фотографии вокзала, на которых приземлялись не металлические птицы суспендолетов, а стекались длинные гусеницы поездов; на которых стеклянные своды потолка полукругом обводили железнодорожные пути и вместе со стенами защищали от пронизывающего холода улицы; на которых всё так и источало жизнь и мирскую суету. А сейчас осталось одно название с парящим циферблатом часов, и то являлось лишь вопросом времени, когда и их сдует вздымающимися потоками ветра.       Таков отныне был Кингс-Кросс. Зрелище грустное и отчасти одинокое. Одинокое потому, что к моменту, как моя нога ступила на платформу, фигуры временных попутчиков из суспендолета уже растворились в тумане, подрагивающем, как живой, между колонн бывших арок. Остались только я, тишь, гладь и ничто.       …И он.       Среди расплывчато-извилистых очертаний туч и кирпичной кладки основного здания только одна вещь сохраняла парадоксальную четкость — объявление о розыске на колонне. Он — фоторобот. В размазанной штриховке читался немолодой мужчина с короткими светлыми волосами. Он — преступник. Верхнюю часть его лица скрывала красная маска из трех глаз. Он — идеолог. Слишком хорошо мне был знаком этот фоторобот, пусть и не напрямую. Он — маньяк. Серийный убийца, орудовавший в Британской империи далеко не один год, и моя нынешняя цель.       — Какая удача! Мистер Агнис скрасил наш скромный городок своим присутствием!       А вот и тот самый он.       Я моргнул и поглядел чуть в сторону: из колыхающейся мути выступила мужская фигура.       Наверняка же специально ждал, когда я промерзну до костей.       — Брось, к чему это, Виоле, — махнул я рукой. Наверное, прозвучало слишком досадливо, однако с мокрыми носками голосу было достаточно проблематично придать менее страдальческий тон. — К тому же какой уважающий себя британец назовет Лондон скромным городком?       Улыбающееся лицо старого друга наконец показалось полностью. С одной лишь оговоркой, что оно не показалось, а буквально возникло передо мной.       — Детектив Агеро Агнис выдал меня с потрохами. — Виоле неловко почесал шею и слегка усмехнулся, как усмехаются люди, которые либо что-то недоговаривают, либо переигрывают.       — Не быть тебе актером.       Как и мне, потому что, несмотря на всю серьезность и трагичность голоса, губы сами по себе сложились в улыбку. Я протянул ему ладонь, он — мне, и, не медля ни секунды, мы крепко пожали друг другу руки. Никогда бы не подумал, что от обычного рукопожатия даже в хлюпающих ботинках будет не так противно стоять.       Виоле отступил первым, тут же принявшись внимательно осматривать меня, а я — его.       Этого причудливого молодого человека в черном плаще с высоким воротником зовут Виоле Грейс — он мой друг детства и по совместительству человек, с которым еще два года назад, до отъезда, я был в крупной ссоре. Благо она разрешилась недавним возобновлением переписки между нами и обещанием съехаться вместе на квартире в Лондоне. Идея жить в столице, деля расходы пополам со старым другом, показалась мне более чем привлекательной.       Итак, он был младше меня на два года, как раз через месяц ему исполнится двадцать семь. Богатство Виоле состояло из мешочка медных пенсов, скромной кровати в комнатах младших слуг моего отца, а также обносков дворецкого поместья. Если человек видел Виоле впервые, он обычно не замечал его — настолько мой друг хорошо сливался с толпой даже при ее отсутствии. «El regalo del sin rostro», — часто говорил отец, глядя на него. У Виоле были непримечательные, но приятные черты лица, извечно ношенная кем-то одежда и немного вьющиеся длинные каштановые волосы.       На том люди обычно и заканчивали его описание. Но существовала еще одна деталь, странная, не поддающаяся разумному объяснению. Любого, кто осмелится смотреть в его глаза дольше двух секунд, полностью разубедит задумчивый прищур пронизывающих светло-янтарных глаз. Иногда мне казалось, что именно эта часть его тела и души никогда не менялась: как эти глаза смотрели на меня еще в раннем детстве, когда начиналась наша дружба, так и сейчас смотрят — загадочно, хитро; убито и тускло. Причем было совершенно неясно, от чего зависело его настроение при такой частой смене взгляда, переходившего всякий раз от истинно меланхоличного, с ноткой лукавости, до полного вымытого морями янтаря, а временами и до восхищения и чуть ли не до вожделения чего-то. А чего именно… я не хотел говорить.       Не важно. Сейчас куда более волновал совсем другой вопрос, тут же бросавшийся в глаза.       — Значит, решил снова отращивать волосы? Как-то быстро они у тебя отрасли, еще два года назад были до плеч, а тут… — Мой взгляд перешет в сторону хвоста заметно ниже лопаток, а затем вопросительно взметнулся на лицо Виоле.       Он усмехнулся:       — Ваши детективные способности поражают. Как хорошо, что я имею честь быть вашим помощником в настоящем деле, о котором, я надеюсь, вы соблаговолите мне поведать.       — Кончай, — я устало поставил чемодан на платформу. — Тебе сарказм не к лицу.       — Жаль, — суховато ответил он, опускаясь, чтобы взять багаж в руки, но на полпути к ручке остановился. — Тогда что мне подходит?       — Поверь, если я начну перечислять, то всё точно не упомню.       — Сочту за комплимент. — Он выпрямился и обернулся ко мне. Вопреки ожиданиям, губы его излучали хитрую полуулыбку. Виоле прокашлялся: — Возвращаясь к теме… я не ожидал, что ты настолько скоро возьмешься за дело. Судя по всему, ты до сих пор недолюбливаешь Лондон.       — Еще мягко сказано. В ноябре он невыносимее всего. Уже имел несчастье на личном опыте убедиться. — Я не смог не поежиться при этих словах: промозглый осенний ветер обдувал до костей. Наверное, если бы я сейчас не стоял с Виоле, чуть ли не лицом ощущая выдыхаемые им облачка пара, то, вполне вероятно, окоченел бы.       — У меня складывается ощущение, будто только этот опыт и занимает тебя.       — И ты абсолютно прав!       Заметив по округлившимся глазам Виоле, что последняя фраза была произнесена с чрезмерной экспрессией, я огляделся вокруг. Рядом никого не оказалось, лишь туман всё той же тяжелой завесой шатался между колоннами, утопая кое-где в заиндевелых лужицах или скользя по кромкам глубоких и тем особенно коварных луж.       — Правила приличия не позволяют громко выражаться? — полюбопытствовал Виоле, хотя прекрасно знал ответ.       — Отчасти, — коротко бросил я, не сводя глаз с особенно густого участка тумана. — Просто… ты же помнишь, как в последний раз отнеслись к нашему «чересчур» беззаботному общению.       Я постарался как можно тактичнее выразиться, но даже так чуть ли не спиной почувствовал, как Виоле слегка дернулся. Неужели прозвучало слишком грубо? Старался же говорить без намеков.       Виоле снял котелок с головы и нервно помял его в руках.       — Да, помню. — Он помолчал. — Потерявшим дворянский титул следует чтить своих господ, да?       Тяжелый вздох почти сорвался с губ. Нет, он точно не помнит.       Я на пятках развернулся и уставился на его не то съежившуюся, не то просто обескураженную фигуру. Конечно, мне никогда не понять всё, через что прошел Виоле. Смерть отца в раннем возрасте, отнятие герцогского титула у его некогда известного рода практически голубых кровей, помутневший рассудок матери, ее ссылка в психиатрическую больницу… Если честно, я всегда поражался, почему Виоле до сих пор не уволился из дома Эдвана, его же никто не держал против воли. Наверняка это унизительно — быть принятым бывшим другом отца в качестве прислуги. Но мне ли удивляться? Если не ушел, значит, были на то причины.       — Думаю, мы придаем твоему положению слишком большое значение, — как можно бодрее заявил я. — Просто в прошлый раз нам не повезло попасться осведомленному человеку. На самом деле таких людей не много — мало кто в обществе знает тебя в лицо.       Виоле моего натянутого оптимизма не разделял.       — А если этих осведомленных не так уж мало?       — А ты проверял?       — Нет.       На том и порешили. Мы замолчали. Виоле пару раз кашлянул. Я рассеянно поковырял носком ботинка плитку, поправил плащ — ветер продувал насквозь, — зачем-то присвистнул в небо. Надо мной гнались куда-то серые грузные тучи, с секунды на секунду готовые пролить шквал дождя.       Как-то неловко. Вроде бы друзья детства, а не можем найти темы для разговора — прямо все мысли разом взяли и разбежались. Быть может, так оно и надо: долго же не виделись, каждый из нас занимался своим делом.       Точно, дело.       — Если уж мы тут, то почему бы сразу не…       Я не успел закончить — перед лицом возникла протянутая ладонь с письмом. На бумаге гордо красовалась сургучная печать с гербом семьи.       — Ваш отец просил передать.       Голос Виоле как-то резко стал глуше, затих, упал и сгинул в складках пальто: Виоле весь как бы напрягся, спрятавшись в башнях воротника. Снова. Еще с детства я прекрасно знал, как он впадал в подобное подавленное состояние, словно становясь тем, кто способен лишь беспрекословно выполнять поставленную ему задачу. Слугой.       На бумаге появился едва заметный мокрый кружок — второй, третий. Вдруг стук капель дробью застучал по моему цилиндру. Начался дождь. Однако меня более не волновали ни быстро растущее число разводов на конверте, ни прибывающая к ногам лужа. Оно было теперь так, мелочью, настоящей дуростью по сравнению с той неясной нервозностью, что вдруг овладела мной. Раздражало. Всего лишь письмо, что такого?       Как минимум то, что отец никогда не писал мне писем.       Я осторожно, как святыню или, скорее, как бомбу замедленного действия, взял письмо. Руки сами, без моего участия разорвали конверт, глаза — на низком старте, в любой момент готовые сорваться и бешено забегать по открывшимся строчкам. Почему не передать устно через Виоле? Почему не отослать сообщение по часам?       Мысли пришлось отложить на потом: дождь разыгрался не на шутку, угрожая размыть слабые чернила. Даже цилиндр не спасал.       Я бережно сложил письмо в карман и поднял голову, но вокруг никого не оказалось. Всё, абсолютно всё пространство, насколько хватало глаз, было залито бесконечными потоками воды. Ливень? Нет, настоящий тропический дождь. Однако характерным теплом здесь и не пахло — ветер яростно кидал в меня целые волны ледяной воды. Тут и зонт бессилен.       — Виоле! Ты где?       Слова поглотил дождь — я ничего не услышал и более не мог слышать. Капли с такой дикой яростью били по лужам и плитке платформы, что один лишь грохот крови в ушах давал понять, что я действительно все еще в своем теле, не превратился в падающую с неба каплю.       Не нервозность — чувство ужаса. Сознание сгустилось до состояния пудинга, куда-то поплыло. Паника сковала меня в отвратительно удушающие цепи, и показалось, только он, только Виоле поможет, спасет и выручит из надуманной беды. Так где же он?       — Агеро, ты хотел поговорить о деле?       Голос друга раздался где-то над головой неожиданно четко и громко. Вот только в нем не осталось и унции жизни, как бы дождь высосал из Виоле все эмоции.       Я посмотрел наверх и зажмурился: никого, лишь капли всыпали порцию резко стукнувшего осознания.       — Да! — Я постарался перекрикнуть дождь. — Помнишь, в наших переписках мы говорили о том серийном убийце, которого я преследую по наводке отца? Я знаю, тебе больно вспоминать, но я должен сказать!       Я помолчал, собираясь с мыслями. Казалось, меня никто не слышал. Был ли смысл продолжать? Или, лучше, было ли верным вообще говорить об этом?       Какая, к черту, разница.       — Убийца твоего отца, Захард — я собираюсь найти его!       Рядом со мной словно что-то вздрогнуло. Я обернулся. Пустота ведь не могла дрожать, верно?       — Как жаль, Эдван забыл упомянуть об одной важной детали.       Деталь. Детали? Детали… О чем он?       В глазах потемнело. Дыхание перехватило. Теперь я действительно был каплей, быстро падающей вниз, с далеких небес на землю. А может, я всегда был ей. А может… где я?       До меня не сразу дошло, что я лежу на холодной и мокрой плитке платформы. Вмиг ноги обратились в два непослушных куска ваты, а руки забыли, как двигаться. Алая струйка торопливо сбежала к глазу, окрасив мир в бордовые тона, но даже так я смог увидеть его.       Виоле стоял надо мной. Уголок чемодана в его руках обагрился кровью — как будто смеясь, бесстыдно тыкая пальцем на виновника удара. Виновника удара… а кто он? Не могу думать… Волны тьмы временами накатывали на меня, скрывая его лицо, и лишь одну-единственную часть в нем я видел абсолютно ясно.       Глаза Виоле, некогда поддававшиеся хоть какому-нибудь описанию, были пусты. Пусты и притом горели каким-то искаженным, неправильным желчным желтым ярче всего вокруг.       Он опустился. Его дыхание опалило мое ухо чистым холодом.       — Я и есть Захард.       «Захард».       «Захард».       «Захард…»       И больше я ничего не слышал.       Чернота окружила меня, повторяя, напоминая об этом открытии. Факте. Осознании. Потрясении. Вновь и вновь. А я ничего не понимал. Все чувства и эмоции, все ощущения, даже тембр его шепота застыли во мне и составили всё мое существо, исчезающее в пучинах необъятной пустоты, в которых погряз разум. Будто кто-то поставил меня на паузу и заставил проживать этот миг снова и снова, снова и снова, снова и снова, до посинения, до смерти…       Пусть это окажется лишь сном.       Оказалось.       Что-то выловило меня, и я разомкнул глаза. Мир был почти в точности таким же, как когда я потерял сознание: страх и паника всё так же сжимали сердце, лицо Виоле все еще висело надо мной.       И все же… что-то было не так. Запоздавший рефлекс — опасность! бежать! — стрельнул нервным импульсом в мозг.       Невиданная сила вдруг взялась в руках: я с силой оттолкнулся и уперся спиной в стену.       Откуда она здесь?       Нечто с явственным треском стекла упало вниз.       …И еще страннее, откуда при моем отскоке покатилась внезапно материализовавшаяся лампа?       Ладонь нащупала нечто мягкое. Это… одеяло?       Где я, черт побери?       Виоле наклонился и с каким-то странным восхищением осмотрел меня. В его глазах не было и грана тех эмоций — или же их отсутствия, — которые были в нем прежде. Наоборот, в них отражалась такая неподдельная радость, такое невыразимое облегчение, что я невольно подверг сомнению собственную адекватность и восприятие реальности. Но что еще больше ввело меня в смятение — его внезапно появившиеся коротко остриженные волосы и совершенно другая одежда.       Сколько я спал?       Виоле отодвинулся и весело воскликнул:       — Какое облегчение! Господин, я так рад, что вы живы! С такой травмой головы, наверное, можно было бы и умереть. Не волнуйтесь, я вызвал врача, он скоро вас осмотрит!       Я ничего не понимаю.