Монохромный этюд

      Итак, я все еще ничего не понимал. С момента моего пробуждения прошло, похоже, примерно полчаса. К сожалению, особого прогресса в анализе ситуации не наблюдалось.       Однако это не означало, что его не было вовсе.       — Хм, вполне обыкновенный прецедент.       Над моим телом уже не маячил преобразившийся Виоле — теперь его место занимал смуглый врач с длинными светлыми волосами. Данный вывод он сделал, по скромным подсчетам, всего-то около четырех раз и каждый в разных положениях моей головы.       На самом деле подсчет — очень полезное занятие. Особенно когда черепная коробка раскалывается, а сознание готовится ускользнуть в любой момент в небытие. Однако благодаря этому состоянию я и смог выведать немного информации. Как? Приходилось взывать ко всему имевшемуся актерскому мастерству. То есть делать вид, будто я нахожусь в пограничном состоянии между сном и реальностью.       Впрочем, игра была недалека от истины. Или лжи? Не знаю: шестеренки в мозгу двигались со скрипом. Меня постоянно мутило, в глазах периодически темнело, после чего начинался внезапный парад из черных точек. Не постыжусь сказать, я держался стойко, и все же несколько временных промежутков ускользнули от меня, пока я боролся с желанием провалиться в блаженный сон.       — Значит, он выкарабкается?       Я осторожно приподнял веки и увидел виновника бедствия собственной персоной. Виоле. Мое первое наблюдение — его манера речи. Вменяемостью и хоть малейшим намеком на логику действий и близко не пахло. Говорил он странно: громче, чем обычно, но как-то неуверенно; в речи не фигурировало слов из привычного обихода. Клянусь, если бы я лежал с закрытыми глазами и не знал, кто стоял рядом, то подумал бы, что это совершенно другой человек, хоть и с похожим голосом. И я еще не говорил про полное отсутствие причинно-следственных связей в его поступках. Разыгрывать комедию в начале, драму в середине, предательство с вероятной попыткой убийства в конце и в эпилоге… это. Если у меня не галлюцинации, раз уж мне видится один и тот же человек в разных обличьях, то что же?       Попытки сложить воедино имеющиеся факты пришлось прекратить. Внимание переключилось на завязавшийся между врачом и Виоле разговор.       — Поправится ли он? Думаю, его состояние вскоре можно будет назвать стабильным. — Доктор в течение десяти минут безостановочно светил мне в глаза фонариком, издающим весьма раздражающее жужжание. Этот недоврач еще по первому взгляду показался странным. Странный он, странные его поступки: особое внимание при осмотре он уделял моим ушам, будто пытался разглядеть, были ли они проколоты.       — От души отлегло, огромное человеческое спасибо! — с неподдельным облегчением вздохнул Виоле. Положительно — люди не способны отыгрывать эмоции так, даже будь Виоле первым в мире артистом.       — Но попрошу не расслабляться, ему нужен покой, теплая вода и… таз как можно ближе. Боюсь, сегодняшнему ужину мистера потребуется выселение. Ушиба головного мозга, сотрясения и прочих прелестей жизни нет, однако же… однако же удар пришелся весьма некстати.       Доктор как-то потерянно посмотрел на меня, вытащил из сумки нож, покрутил им и в который раз повторил последнюю фразу. Плюс еще один пункт в список странностей.       — Если уж на то пошло, не соблаговолите сказать, кем для вас является больной?       Виоле нервно поерзал на месте: будто не знал, что ответить, — я, напротив, весь подобрался в предвкушении.       — Ну, не поймите меня неправильно… на улице подобрал.       Плевок возмущения застрял в горле. Меня что, уподобили к уличной шавке? Или, по его мнению, подобная формулировка нисколько не смутит врача? Не будь у меня огромных запасов нервов, которые уже исчерпывали свой запас, и цистерны самообладания, я без тени смущения кинул бы в него этот несчастный жужжащий фонарик, опротивевший настолько, что им пристало бы подбить заодно и самого врача.       — Что ж, допустим. — Доктор поднял брови и поджал уголки губ, всем видом демонстрируя крайнюю степень удивления. — Тогда, если вам этот мистер никем не приходится, я настоятельно советую положить его в нашу больницу.       Я напряг слух до предела. Перспектива быть перенесенным в другое место показалась мне куда привлекательной, чем постоянно гложущие сомнения в доме Виоле. И еще…       — Благодарю, однако вынужден отказаться. Он останется у меня.       …это отличный способ проверить, нужен ли я ему для чего-то. Здесь как раз и проявились упомянутые сомнения. Да, он предал меня; да, он вел себя подозрительно и уж точно не как человек в здравом уме, но что же такого могло измениться за два года? Подсознательно я отказывался принимать действительность: всё это напоминало больше бред, химеру воображения. Я же знал его с самого детства, как же он мог быть настолько… настолько… таким непохожим на себя.       Но до моих мыслей им не было дела, и слава богу.       — Если уж вы того хотите, так тому и быть. Оставлю, с вашего позволения, лауданум. Поможет.       Доктор спорить не стал. Встрепенувшись, он отложил нож на прикроватную тумбу вместе с бутылью коричневой жидкости; фонарик наконец бросил в сумку со склянками формальдегида и таблетками, о предназначении которых мне оставалось лишь догадываться (упаковки, обтянутые ныне не производящимся пергаментом, несколько смутили меня). А когда встал с кресла и уже пошел было к вешалке в глубине коридора, Виоле окликнул его.       — Извините, можно узнать ваше имя? Просто… спрашиваю на случай непредвиденных обстоятельств. Чтобы знать, к кому обратиться.       Врач обернулся без истового желания знакомиться.       — Доктор Хо. — Он слабо улыбнулся. Заметив, с какой опаской Виоле подал руку, Хо подозрительно прищурился. — Вы же, надеюсь, не имеете ничего против моей экзотичной внешности? — намекнул он на свою смуглую кожу и явно не британские корни.       — Что? А, конечно, нет! — Виоле с остервенением замотал головой. — Наоборот, я чрезвычайно рад, что научно-технический прогресс позволил таким одаренным людям жить среди нас!       Доктор расслабился и улыбнулся заметно искреннее.       — Рад слышать. Не будете тогда добры сказать свое имя?       — К-конечно! Меня зовут Баам. А фамилия… не знаю, вроде бы Захард…       Я так и грохнулся с кровати. Без шуток, еще ни разу в жизни я не был настолько поражен чему-либо.       — О боже, вы в порядке? — Ви… Баам подлетел ко мне стремительней пули и так же стремительно улетел обратно в коридор. — Нет, что же это я… будет лучше принести бинтов, да, доктор Хо?       А доктор Хо не слышал. Доктор Хо не здесь: тише мыши схватил пальто со шляпой и выскользнул вон. Хороший доктор, ничего против не имею и не скажу.       Я облокотился на руку и болезненно прижал ладонь к перебинтованному в тысячу слоев месту удара. Кажется, рана открылась. От осознания этого накатила новая волна мути, и я мысленно проклял как и чересчур далекий от меня таз, так и собственную слабость.       Пришлось заставить себя хоть немного привстать и оглядеться.       Захард, значит, да? Стоило догадаться, если не считать, в каком состоянии я тогда — да и сейчас — находился.       К слову, если говорить о местонахождении, находился я в квартире очень даже неплохой. Не хотел бы показаться надменным, давайте будем реалистами, но для представителя рабочего класса являлось довольно большой роскошью снимать жилплощадь, достаточную даже для двух человек, с удобной как минимум одной спальней, в которой я пребывал, и пышно обставленной гостиной, чьи хоромы проглядывались из-за приоткрытой двери. Почему снимать? Крайне сомневаюсь, что отец был настолько щедр, чтобы оплатить Виоле… Бааму целую квартиру.       Воспоминания болезненной хмарью нахлынули на меня. А ведь совсем недавно я обсуждал с Виоле по часам, как мы могли бы разделить квартиру и расходы на ее аренду.       Подобная мелочь оказалась для меня подсказкой. Я давно заметил, что постель заправили слишком плотно, будто бы ее давно не расстилали. К тому же везде: на письменном столе, на стуле, на кресле, на небольшой софе, на прикроватных тумбочках, на платяном шкафу, на книжном стеллаже — лежал уж слишком толстый слой пыли.       Решение о нашем переезде давно принял и одобрил отец при условии, что Виоле продолжит работать у него. Гостиная, спальни, место, достаточное для двух человек, хорошая квартира — обстановка подходила по всем параметрам той, что выбрали мы. Или же я в чем-то ошибался?       В соседних комнатах раздались шум и ойканье. Поспешить бы.       Я бегло пробежался глазами по углам и, опустив в отчаянии голову, наконец увидел его. Окровавленный уголок моего чемодана с листом бумаги поверх — они едва заметно выходили из темноты пространства под кроватью. Следом я заприметил еще одну важную деталь: чуть подальше, прямо у самой стены, лежал парик. Волосы точь-в-точь как у Виоле. Та же длина, тот же хвост, тот же цвет. Улика весомая, но поворачивающая дело в совершенно иное русло. Кому он принадлежал: Бааму или Виоле?       Подумать опять не дали. В коридоре послышались торопливые шаги, а вместе с ними — мой шанс выяснить, что здесь происходит. Я взял листок, схватил с тумбочки оставленный доктором нож и улегся на кровати, тщательно запахнувшись в одеяло.       Баам ураганом ворвался в комнату. В его руках было всё, что надо и не очень: подушка, небольшое ведро, салфетки, штук пять катушек бинтов, градусник, каким-то чудом уместившаяся чашка чая, еще одна подушка, старый масляной обогреватель, бутылка виски и два полотенца.       Он вывалил принесенное добро, кроме обогревателя, на прикроватную тумбочку и принялся судорожно разгребать образовавшуюся кучу, приговаривая: «Сейчас всё будет, сейчас всё будет». А я и так знал, что сейчас будет. Мне нужны были ответы, был нужен хотя бы ничтожный гарант безопасности. Немедленно.       Я почувствовал, как дрогнула его шея и как нервно он сглотнул. Кончик ножа блеснул в свете лампы, обнажив капельку крови под лезвием.       Он в моей власти. Ему не сбежать, он боится дернуться, он озадачен — я осознавал это, однако медлил. Голова кружилась, словно бы выталкивала крутившиеся на кончике языка вопросы. Только один оставался на уме:       — Зачем?       Мой голос прозвучал неожиданно слабо, я даже не сразу услышал самого себя. Баам или Виоле — черт уж знает — чуть дернулся, но мне показалось, будто дернулся он скорее из рефлекса, нежели чем из-за моего вопроса.       Собрав последние силы, я подтянулся на плече Баама, и мои губы оказались прямо у его уха. Баам шевельнулся, когда мое тяжелое дыхание коснулось его шеи. От него отдавало теплом и ароматом листьев бергамота — совсем не тот душок дешевого одеколона Виоле, пропитавшегося прелой листвой и зябкой сыростью тумана. По запаху, по звуку голоса, по движениям рук — совершенно другой. Незнакомый и чужой. Человек.       Я убрал ненужные мысли в сторону — и сконцентрировался, чтобы выдавить из себя:       — Зачем… зачем ты это сделал?       Он замер. На секунду я расслабился, подумал повалиться обратно на кровать, забыться сном и на следующее утро проснуться как ни в чем не бывало, но я не стал так делать. Еще не всё, еще не конец.       Баам замер. Затем, словно бы до него только что дошел смысл сказанного, попробовал нервно повернуть голову.       — А… чего? Ну… я хотел всего лишь помочь вам. — Он чуть обернулся. Я поднес нож ближе. — И… вы, наверное, думаете, что я вас атаковал? Нет-нет, не подумайте, я просто… это всё ошибка, я просто был рядом… в конце-то концов, я же отнес вас в дом и помог вам, верно? Я… я просто…       Его голос с каждым словом всё меньше и меньше походил на голос спокойного человека, пока наконец не перешел в практически нечленораздельную речь. Серьезно?       — Говори, — прошипел я. Кончик ножа вошел глубже, и я увидел, как он крепко сжал зубы от боли.       — Прошу, хватит! Я бы рад хоть что-нибудь объяснить, но и сам ничего не понимаю! Когда я проснулся, вы лежали весь в крови, а я… а я ничего такого не хотел и даже не задумывал! П-прошу… хватит…       Я не выдержал. Что-то в нем, звучавшее так надломленно и умоляюще, заставило меня опустить нож и обессиленно повалиться на кровать. Не взаправду… как это может быть взаправду? Ну не могла жалость к нему, к тому, кто предал меня, вдруг пробудиться во мне.       Бред.       — Флаг тебе в руки. Давай, попробуй объяснить. — Я вяло махнул рукой и отвернулся. Не было сил даже просто смотреть на него.       — С-спасибо. — Боковым зрением я увидел, как Баам неуверенно потер шею. — Позвольте мне рассказать. Я стоял здесь, в этой квартире, буквально час назад осматривал ее для заселения. На меня что-то нашло, и очнулся я, честное слово, в этом странном парике над вашим телом… ой, то есть над вами. Я не знаю, как это произошло и почему я стоял с вашим чемоданом в руках, но, честно, я сделал всё, что мог, чтобы помочь вам! И позвал врача, и расположил вас в еще даже не моей спальне, и решил оставить тут, дабы всё разъяснить, и… и… — Он замялся. — Бога ради, клянусь, я понятия не имею, что случилось…       Он продолжил что-то мямлить себе под нос, но я не слушал. То ли мое разочарование было слишком велико, то ли непонимание — так или иначе, я просто не мог хоть одно внятное предложение сформулировать в голове, вместо этого хмуро потирая лоб.       Он врал? Корчил хорошую мину при плохой игре? Если попытку оглушить или убить еще можно было подвести хотя бы под… под… Не под что. Нет мотивов, нет доказательств. Нет вины.       Тупик.       И все же сквозь страшное головокружение ко мне медленно, но верно проклевывалась идея. Странные обрывки воспоминаний о холодном воздухе в библиотеке, декабрьской метели за окном, журнальных и газетных заметках, рваных выдохах, случайно попавшейся на глаза книге, загадочном прищуре Виоле, как только я дотронулся до ее корешка, — я как будто знал ответ, однако что-то глубоко внутри меня отрицало его, не верило в подобную абсурдную вероятность.       Я вынудил себя снова посмотреть на него. А ведь точно — совсем как Виоле. Вот только все факты указывали против.       — Ты… знаешь Виоле Грейса?       Мой голос глухо прозвучал в запыленной комнате, отдался от стен и утонул в пустоте. Абсолютно обычный вопрос, если бы только я не задавал его тому, кто должен был знать собственное имя.       Человек передо мной лишь растерянно захлопал глазами.       — Нет, извините. Это ваш друг?       Бред. И снова — это всего лишь мой бред. Я лежу в бреду, а творящийся вокруг кошмар — мой персональный котел в аду.       Я почти что в беспамятстве сполз по стене, положив голову на изголовье кровати.       — Нет. Похоже, уже нет. Не бери в голову.       — Вы в порядке? Вы сильно раскраснелись… Кажется, вас лихорадит!       Он снова засуетился и теперь таскал перед глазами сразу десять градусников и зачем-то три полотенца с падавшими от них каплями воды, обжигавшими лоб сильнее раскаленной лавы.       Виоле-Баам в глазах троился, десятерился, перекашивался в улыбках, раскаивался и вновь глядел на меня так, будто хотел в ту же секунду раскроить череп. Однако я уже знал и прекрасно понимал: все эти образы, все мои подозрения не что иное, как простая ошибка, и я немедленно принялся отгонять рукой, как назойливых мух.       А хотя… А смысл? Ведь моего друга, одного, единого, цельного, отныне не существовало. Я остался наедине с человеком иным, носящим его лицо и тело и не имевшим с ним более ничего общего.       Теперь я смотрел на Баама Захарда, его вторую личность.

***

      Проснулся я так же, как вчера: с радостными возгласами и градом из очередных извинений. На этот раз я не возражал. Хотя был вполне себе не против открыть глаза и проснуться в кабине суспендолета только-только на подступах к Лондону.       Баам тут же поведал мне, как я проспал целые сутки, как он догнал и доконал доктора Хо вопросами о моем дальнейшем лечении и как он уговорил оставить меня хотя бы еще на день хозяйку квартиры, миссис Хансон, — женщину маленького роста и среднего возраста, а также, как Баам выразился, со своими скелетами в шкафу, поскольку именно такой загадочной и с неким подвохом показалась она ему.       Его рассказ я слушал вполуха, попивая чай, который, кстати, у него выходил весьма сносным. Сказать по правде? Теория, пришедшая мне на ум в тяжелом бреду и лихорадке, была, уж не корите за выражение, высосана из пальца. Признаюсь. Тем не менее, как бы парадоксально мои слова ни звучали, она имела смысл. Не в духе Виоле устраивать подобные спектакли: представляться уж очень странным именем, корчить из себя другого человека. Актер из него тот же, что из меня рассказчик. Но идея о существовании нескольких личностей в одном теле… еще когда я читал о подобных случаях в «Вариациях личности» — книге из отцовских библиотечных архивов, бог знает каким образом попавшей туда, — слышал напраслину о человеке, легшем в лечебницу по причине «размножений собственных "я"», я смеялся. Однако теперь смех утих. Иных родственников у Виоле на всем белом свете не сыскать — факт. Никаких других объяснений поведения моего друга, кроме как недоказанной болезни, не найти. Однако прежде чем разбрасываться голословными заявлениями, таким как раздвоение личности, стоило убедиться в них, а для этого нужно время. И если они подтвердятся… то и для их принятия придется запастись смирением.       Для всего нужно время.       — …и вот так миссис Хансон согласилась, — закончил тем временем Баам и налил мне третью чашку чая. — Ах, я совсем забыл сказать: ваш багаж и письмо лежат под кроватью.       — Ничего страшного, я уже нашел их.       — Когда?       Голова снова работала на славу, хоть и тупая боль в затылке все еще давала о себе знать. И даже так я смог разработать примерный план действий — пора и приняться за его исполнение.       Я беспардонно откинулся назад с чашкой чая и взмахнул рукой. Играть так играть.       — Знаешь, у детективов должны быть свои секреты.       — Ого, вы детектив? Правда-правда?! — Баам восхищенно вздохнул и придвинулся ближе. — Прямо настоящий из Скотленд-Ярда? И вы были на расследовании и пострадали?       — Можно и так сказать. — Я невольно приподнял подбородок. Давно уже так не бахвалился. — Только я не из Скотленд-Ярда — там копошатся одни идиоты. Предпочитаю работать на себя, то есть брать частные случаи.       — Это, должно быть, опасно. — Его глаза округлились, совсем как два огромных медных пенни. — Вы же, выходит, работаете в одиночку…       — В том и вся прелесть, мой друг, — подхватил я. От такого обращения глаза Баама засияли сильнее. — Возможно, ты обо мне не слышал, но это неудивительно: я обычно беру дела вне Лондона. И вот только я приехал, как тут же наткнулся на проблемы. Хвала богам, ты нашел меня. — Я немного задумался, размышляя, как лучше представиться. Но, раз уж разговор пошел о работе, то почему бы не назваться рабочим именем? — Зови меня детектив Кун. Можешь просто Кун. Я решил, что мы могли бы неплохо сработаться в моем нынешнем деле. Если ты, конечно, желаешь помочь мне.       Последнего можно было и не добавлять: Баам уже сиял от счастья, как целая солнечная система, отчего я сам чуть не ослеп. Или же просто не стоило так долго смотреть на лампу, чтобы не встречаться с ним взглядом.       Едва я подал ему руку, он пожал ее так крепко и так тепло, что я чуть не пролил на простыню чай. Странно… так отличалось от рукопожатия с Виоле. Совсем не как встреча старых друзей на промозглом вокзале, а словно бы начало нового неизведанного и наверняка захватывающего знакомства.       — Конечно! Я Баам Захард, буду рад стать вашим помощником, господин Кун!       — Я же просил просто… ладно, проехали.       Я неловко улыбнулся и отпрянул. Сомнений на его счет у меня было выше крыши, но они только больше подпитывали решимость идти вперед. Лучший способ предотвратить свою или чужую смерть — сработать на опережение. Правда, приезжая в Лондон, я уж точно не мог предположить, что буду расследовать дело об убийце с самим убийцей. И то могло оказаться, что Захард вовсе не он. В любом случае взять его в помощники всяко лучше, чем сидеть на месте ровно. Просто держать Баама ради безопасности окружающих рядом, просто разъяснить ситуацию с тем, кто точно должен хоть что-то знать, — вот мои приоритетные задачи.       — Кстати говоря, — подал голос Баам, — какова будет наша первая цель?       Я выпрямился, полностью уверенный в своем следующем шаге.       — Поместье Куна Эдвана.       Мой взгляд между тем перешел на место, где под одеялом лежал раскрытый конверт. Имелся ли шанс, что отец отправил сообщение, чтобы предупредить меня о Виоле? Вопросов в таком случае меньше не становилось. Он всегда отдавал предпочтение часам, а не такому сложному и громоздкому в исполнении методу, как легко вскрываемый конверт с бумагой. Значит, в письме содержалось нечто настолько важное, что нельзя было передать никаким другим способом.       Я в волнении развернул письмо.       «Ты, конечно, мой сын, но ты труп».