Монохромный этюд

Ребенок, грустный и одинокий в мире, где никто не одинок, подошел к ребенку, совершенно бедному в отсутствие всего бедного.

«Кто ты?» — спросил ребенок.

«А кто ты?» — вопросил второй.

То было мрачное кладбище на отшибе мира. И оба не знали, кто они такие. Они неловко потоптались на осколках разрушенных могил.

«Я не знаю».

«Я тоже. — Секунду подумав, второй ребенок протянул руку. — Тогда… будем считать, что ты и я — одно целое!»

— Записки пациента психиатрической больницы Святого Бернарда.

      Мне снилась выкошенная трава. Темно-зеленая, середины августа, когда она еще не сухая, но уже далеко не свежая.       Трава колола ноги. Ее короткие зубцы доставали лодыжек и настырно впивались в них. Над головой — столик с зонтиком, на столике — фарфоровый чайный сервиз. Две дамы распивали чай.       Одна с перекошенным белым шумом лицом:       «Миссис Агнис, говорят, ваш сын показывает заметные успехи в учебе».       Другая худощавая, с кривой деревянной маской:       «Наслышана об этом».       Первая наклонилась к уху второй:       «Так почему бы вам не пособить сыну в начинаниях? За символическую плату я помогу ему поступить престижный колледж, надо всего лишь кое-где замолвить словечко…»       «Благодарю покорно, но мы не нуждаемся в подобных услугах. Наши планы куда выше, и Агеро своими способностями обеспечит нам в будущем безбедную жизнь».       Вторая отстранила первую. Первая закрыла ладонью губы, прикрывая улыбку.       «Какие же планы? Не поделитесь?»       «Агеро добьется для своей сестры места в фаворитках Ее Величества, — гордо произнесла вторая и опустила руку, чтобы погладить меня по голове. — Верно, Агеро?»       Я молча встал и пошел. Взгляды прожигали спину, но мне было совершенно все равно. Просто хотелось идти, идти и идти куда подальше. Руки отчаянно прижимали к груди толстую книгу, название стиралось неровными, постоянно движущимися штришками. Вдалеке на пригорке темнело дерево, его раскидистые ветви создавали гигантские нитиеватые тени, проходящие прожилками по бескрайнему лугу.       Дул сильный ветер, прибивал волнами траву, а та росла всё выше и выше, чем больше я отдалялся от столика с дамами. Поле лоснилось, как море, пену ему заменял блеск травы. Небо было темным, не именно что пасмурным и в облаках, а просто темным. Серая занавесь колыхалась над головой и угрюмо молчала.       Дерево нашлось. Я дошел до него по кроличьим тропинкам в глубине волнующейся травы. Ноги больше не кололо, и энциклопедию наконец-то захотелось хоть немного разжать.       Да, вспомнил — энциклопедия. В ней было про кого-то, сам не помню про кого, и я хотел показать ему. Уж кому, стало понятно, когда ботинки зашкрябали по подъему в горку. У самого ствола сидел Виоле: рубашка мешком, шорты под ней скрывались, волосы — нечесаные, вихрились и вились непослушно по плечам и спине. Он уселся комочком под корнями, скрываясь от желчи мира, и камнем скреб по древесине.       Услышав мое тяжелое дыхание, он вскинул испуганные глаза.       «Кто ты?»       «А кто ты?»       Я не знал ответа. Четкого, который можно выпалить сразу, — точно нет.       «Агеро Агнис», — я протянул руку, в мою ладонь тут же уставились две пары любопытных глаз. Глаза Виоле вдруг раздвоились и вперлись в меня со всей проницательностью, но во сне я не заметил подвоха.       «Виоле», — скромно представился он, но руки не подал. Ладошки сжались: будто боялся, что я ему чуть что пальцы откушу.       «Давай почитаем книгу», — просто предложил я.       Уже три пары глаз, то плывущие в пространстве, то вовсе не существующие, но ощущавшиеся на совершенно ином уровне, уткнулись в меня. Пытались проделать плешь.       «Почему я?» — тихо прошептал он.       «Ты другой».       «Какой?»       «Странный».       Виоле приуныл: опустил голову и поковырял камешком шнурки ботинок.       «По-хорошему», — добавил я.       «Я не умею читать». Он сколько мог потупил глаза, стесняясь то ли себя, то ли всего мира.       «Я научу, — подогнув под себя колени, я сел и открыл энциклопедию на случайной странице. — Мне нравится эта книга, здесь говорится про птиц. Тебе тоже понравится».       Четвертая пара глаз увлеченно забегала по открывшимся ярким картинкам. Попался раздел с экзотическими птицами. Неудивительно, что он так заинтересовался. Я также когда-то поглощал их цепляющую глаз пестроту с клювами острыми и тупыми, цветными и не очень.       И он тоже настолько восхитился ими, что не побоялся придвинуться ко мне. От него пахло промозглостью подвалов, холодными камнями и далекими ветрами, и какой-то еще душок неуловимо проникал в ноздри, задорно щекотал нервы.       «Вот, смотри!» — Я ткнул пальцем в рисунок небольшого зеленого попугайчика с розовыми щеками и оранжевой грудкой-воротничком. Его черные глаза смотрели не на меня, а на поверхность бумаги, с какой-то загадкой и интригой выпытывая что-то у нее.       «Красивый», — прошептал Виоле, сильнее наклоняясь к книге, раскиданной на моих коленях.       «Это ты. Если бы был птицей».       Он уставился на меня всеми четырьмя парами мутных глаз, с потаенным блеском следивших за ходом моих губ. Губкой впитывавших каждое слово и звук — странное чувство.       «Почему? Он такой красивый, не как я».       «Он просто яркий. Но есть и такие птицы, которые не выделяются. У них тусклые перья. Есть такие, которые не поют и не тянутся к людям. Они тянутся к другим птицам, другой породы. Понимаешь?»       Понимающе кивнул. Ветер сдул все три пары глаз, осталась только одна, ярко-преярко, с невыразимым восторгом смотрящая на меня.       «Как они называются?»       «Неразлучники».

***

      Обилие деталей перегружает глаза. Когда глаза устают, как минимум приходят не самые приятные ощущения. Это вполне себе прописные истины, известные каждому.       Допустим, есть у нас озеро. Допустим и несоразмерное количество солнечных лучей на нем, и травинки, и кустики, и вот это всё, что закономерно заставляет зрачки разбегаться в стороны оттого, сколько всего сокрыто в каждой маленькой тени, отсвете и мушке.       А теперь примем ко вниманию зной, солнцепек, удочки без рыбы и потного друга под боком. Не лучшее сочетание.       «Ну согласись же, — настаивал я, со лба градом стекал пот. — Так почему бы нам не пойти обратно? Все равно ничего не выловим. Очень даже логичное и обоснованное решение».       Виоле покачал головой, но вместе с тем покрутил плечом, как бы телом отвергая мою истину и душой принимая.       «Нам с таким трудом удалось выбраться. Ты опять хочешь сидеть с шашками и чаем и ждать, пока твоя мама вернется с охоты?»       Я потер переносицу и отвел взгляд. «Вообще-то с шахматами», — единственное, что я мог вставить против. Временами и Виоле не обходился без правды.       Мы сидели на мостках верхнего пруда Пен Пондс за поместьем, куда прачки спускались, чтобы выстирать тряпье или набрать воды, когда случались перебои с водоснабжением. Я, как всегда, одолжил на некоторый срок — разумеется, без ведома — из инвентаря поместья удочки со всем необходимым.       Уж не припомню, в какой момент мы придумали сбегать из объятий особняка со всеми его мамашами, их отпрысками и штабом слуг сюда. На рыбалку. Просто так получилось: просто взяли, просто нашли время и просто нарушили пару запретов.       Нигде же не говорилось и не прописывалось под страхом смерти не выходить за пределы поместья и ловить рыбу. Соответственно, в чем проблема?       Так мы и сидели всё лето. Рыбалка виделась мне куда более насыщенным занятием, чем, скрываясь от дразнящих детских взглядов под сенью дубов, говорить о пустяках, пока в голове рисуются образы будущих нас, двух детективов, ищущих страшнейшего преступника всей Британской империи, а то и мира.       Нет, вру.       Сейчас скучнее и ни в коем разе не насыщеннее.       «Слушай, ты помнишь, как мы познакомились?» — неожиданно вырвалось у меня.       «Не очень, — Виоле качнул коленкой, удочка обманчиво дернулась. — Вроде ничего особенного».       Почему-то у воды не хочется говорить. Не хочется общаться, делиться мыслями и слушать. Ты лишь смотришь на качающуюся на тихом дыхании ветра леску и ждешь чуда под радостный крик: «Клюет!!!»       Вода журчала, шевелилась и дышала, походя на живую, словно способную говорить. Жара снедала душу, изъедала грудную клетку, под ней мысли падали из головы куда-то в самое нутро. И там она, жара, равномерно, как на вертеле, плавила их вместе с дыхательными путями.       Обилие деталей перегружает мозг. Не особо приятно — находиться в состоянии, промежуточном между отправкой сознания на койку после солнечного удара и полетом этого самого сознания в края невозможные: те, в которых всё твое «я» тонет, как в омерзительно теплом болоте…       Впрочем, оба варианта одинаковы. Лишь с разной поэтической составляющей.       «Нет, ну скажи, — начал я. — Зачем природе столько… столько всего этого? Ну, этого! Животных, растений, грибов — царств. По-моему, Дарвин глубоко заблуждается. Если бы выживал сильнейший, то слабых звеньев природы к нашему времени совсем не осталось. Но почему-то человеческое общество наполнено ими до краев. Да не только человеческое, вся система. Те же паразиты. Они существуют за счет других, но вот если их хозяин умирает — кстати, по их же вине, — то они тоже умирают или консервируются. И ладно бы они появлялись только тогда, когда другая животная зараза слишком сильно размножается, так нет же, они есть просто чтобы жизнь медом не казалась! Ты не замечал? Именно поэтому жизнь иногда кажется такой переполненной, водянистой и безвкусной».       Я испытующе поглядел на Виоле. Сам не знаю, что на меня нашло, просто накатило состояние злости на весь окружающий мир со всеми его мелкими тенями под травинками, безобразным перешептыванием листьев над головой и дурацкими бликами на воде. Сущий цирк — не то, чем стоит восторгаться и чему посвящать картины и книги.       Но что самое раздражающее — я сам. Что за смешная агрессия?       «Дарвин? — нахмурился Виоле. — Кто это? Твой друг?»       Я рассмеялся. Тем больше моему смеху добавил перчинки переполошившийся взгляд Виоле. Медные глаза плеснули тревожным мраком: он испугался.       Мне стоило больших усилий успокоить себя. Смех до коликов в животе — явно не то, от чего хотелось страдать сегодня.       «Нет, нет, ты его не знаешь. И я тоже. Это ученый… он… м-м, он занимается, скажем так, природой». Я понял, что несведущему человеку будет тяжело объяснить его труды.       «У него очень опасные высказывания, — аккуратно сказал Виоле, тоскливо смотря на перепуганную рыбу. Тьма улеглась, в глазах снова проявился свет. — Выживает сильнейший? Никогда о таком не задумывался».       «Мне кажется, ты никогда ни о чем не задумываешься». Я безобидно толкнул его локтем, и Виоле надул щеки, как хомяк, — сдерживал смешок.       «Ну не скажи», — и с надутыми щеками надул еще и губы. Смешок соскользнул, и туда же с громким лопнувшим звуком «пф-ф-ф» полетела попытка состроить обиду.       Я приосанился. Что ж, он сам напросился. В такие моменты не оставалось ничего иного, кроме как применить особую технику.       «Сэр Грейс, негоже юному джентльмену издавать столь непристойные звуки». Перед носом Виоле повис отчитывающий указательный палец. На миг его зрачки уткнулись в кончик носа, будто пытались соприкоснуться друг с другом, а затем поползли вверх, на меня.       А вот и секретная техника: взрыв смеха Виоле.       Чтобы достичь нужного эффекта, сведите брови, сморщите нос и сделайте губы уточкой — они обеспечат должный уровень комичности. Отличным штрихом для полной схожести со взрослым, независимым от юмора подобного рода, станет прядь волос, грамотно уложенная над губой и копирующая усы самодостаточного молодого человека.       Готово, вы в шоколаде — всего пару этапов, и Виоле бьется в истерике, стуча кулаком по мосткам. Я удовлетворенно наблюдал за результатами своих трудов, не забывая поправлять «усы».       Птичка, плескавшаяся в ярде от нас, встревоженно подняла крошечную голову, попрыгала на месте и умными глазами-бусинками уставилась на Виоле, не знающего, куда себя деть от смеха. То трясся туда-сюда, то кукожился, то просто осуждающе подбивал меня по голени.       Вспорхнула.       Виоле успокоился.       «Какой же я вам сэр, мастер Кун», — низким голосом заговорил он и, потерявшись на секунду в волосах, неуклюже наложил часть своих каштановых поверх губы.       «Такой же, какой я вам мастер, сэ-э-р».       «Засим, ма-а-стер, извольте поведать мне, звуки какого характера я имел несчастье выдать?»       «Сэр, вы изволите сами знать ответ. Гордость не позволяет мне произносить столь богомерзкие и неподобающие слова».       «В таком случае вы меня вынуждаете. — Виоле выкатил грудь колесом, уткнул нос в небо, отчего «усы» упали ему на подбородок, и выдал: — Именно так, я изволил выдать звуки пукающего характера».       Кажется, нашим смехом было впору распугать не только всех птиц в округе, но и рыб и вообще животных. Мы смеялись так, как не смеялись еще никогда в нашей маленькой жизни. Глупые мальчишеские шуточки ниже пояса, жара, я и ты — вот бы эти дни длились вечно.       Думал я. А сам тем временем поглядывал на улетающий силуэт птички. Она то падала, то будто подпрыгивала на крошечных крыльях, несясь навстречу солнцу, и, пусть в ее маленькой черной фигурке я не видел цвета, отчего-то мне казалось, что порода ее непременно неразлучник, как из давней и полузабытой книжки, которую я когда-то показал Виоле. То было в совсем уж раннем детстве; как это случилось, когда и почему — я уже давно не помню, да и почему-то вспоминать не особенно хотел. Хотел только смотреть на исчезающую на солнце точку и грустить, почему и я так не могу, — бросить всё и улететь куда-нибудь далеко-далеко отсюда, сбежать. И молиться, чтобы солнце не расплавило воск моих крыльев.       …Рыбалка продолжилась. Уже вскоре мы сидели как ни в чем не бывало, изредка кидая друг на дружку добродушные взгляды.       На самом деле я не шутил. Со стороны могло показаться обидным, но так оно и было: Виоле действительно не задумывался о каких-нибудь, например, тайнах вселенной или сокровенном человеческой души. Если я, без надежды, спрашивал у него о планах на жизнь, он говорил: «Не знаю». Если я ненароком задавал вопрос о том, возьму самый банальный пример, почему небо голубое или ночью светят звезды, он отвечал: «Понятия не имею».       Интересно, что творится у тебя в голове?       Я вижу, как он низко-низко наклоняется над водой, разглядывая плавники на спине подплывшей форели; волосы Виоле свешиваются, закрывают лицо и касаются воды. Пряди скользят по поверхности, и от них отходят круги, всё блестит, заливается солнечным светом и слепит меня, а форель, как я, пугается этого.       Интересно, о чем ты думаешь?       «Ты сегодня задумчивый…» Равносильно: «Непривычно для тебя. Обычно болтаешь хоть о чем без умолку».       «Правда?»       Волосы, закрывшие его, отвечают мне радостно, почти со смешком; отражение в воде улыбается. Он счастлив.       Наверное, счастлив.       Виоле откинулся и убрал волосы назад. Солнце бегало по нему, тени прятались в складках его мешковатой и грязной одежды. Почему-то только эти проявления деталей не резали глаз, даруя… успокоение? Да, верно, успокоение.       Когда Виоле рад, солнце подчиняется его воле, и становится тихо.       Леска треплется на ветру, духота и пыль застревают в носу, мешая дышать. Вдох останавливается где-то на середине пути, щекочет нёбо, как бы перемешиваясь с тяжестью июльского воздуха. Нечто тоненько прошмыгивает под ногами — так, совершенно незаинтересованно, озабоченное только камышами на соседнем берегу. Уж. Поблескивает чешуйками и боится лишнего прошипеть, увлеченно смотрит на поплывшую на жаре лягушку.       Нам не страшно. Мы устали от раскаленного, подрагивающего на горизонте воздуха внутри нас, мы устали от давления летней суеты. Мы устали от самих себя.       Виоле держит удочку, лениво покачивает ногами с синюшными гематомами и насвистывает:

— «Апельсинчики как мед,

В колокол Сент-Клемент бьет,

И звонит Сент-Мартин:

Отдавай мне фартинг!»

      Сердится Олд-Бейли и хнычет колокольный звон Шордитча, но я уже не слушаю. От первых строчек по коже пробегаются мурашки, сгибая меня пополам, в то время как внутри мне становится жарко. Болезнь — самая что ни на есть настоящая болезнь. Озноб без температуры, бред без гриппа, к моей же досаде.       И Виоле тоже не лучше: вот он, напевает заунывно одну и ту же песенку. Но из его уст детский стишок выходит каким-то смазанным, вялым, в нем нет и толики того ребяческого смеха, который должен быть у Виоле. Как и у меня.       «Ты точно в порядке?» — прозвучал вопрос. Я толком не понял, кто его задал: я ли, Виоле или и вовсе прошипевшая в кустах, а затем жалобно квакнувшая лягушка.       Убили.       «Какая разница?» — пришел ответ. Морило. Хотелось распахнуть рубашку и стянуть подтяжки, подставить всего себя на съедение неудержимому солнцу.       И так и умереть.

***

      Мы пришли на следующий день: сели с поникшими удочками и не менее поникшими головами на знакомых мостках.       Звуки мельтешили от одного уха к другому, перегружали и без того ускользающее сознание. Фауна бесконечно чем-то занималась: вертелась в высокой траве ужами, квакала лягушками, брызгала выпрыгивающей рыбой, пищала плещущимися воробьями, и всё никак не могла остановиться, посчитать до трех и успокоиться.       Раз.       Два.       Три.       «Ты хочешь поговорить? — Виоле понял. Оборачиваться не стал, не стал и делать вид, что обращается ко мне. — Я давно хотел спросить… что на самом деле случилось год назад? В день смерти младшей миссис Агнис».       Три.       Два.       Один.       Так дыхание и спирает, и дышать больше ни в жизнь не хочется. А ведь надо.       Есть темы, о которых не хочется думать, куда уж там говорить. Есть темы, о которых нельзя говорить. Есть темы, о которых можно, но просто человек по природе своей или по особенностям языка не способен говорить.       «Ничего».       А есть те, которые можно описать одним словом. А всё остальное будет так — пустым.       Я не буду расписывать свою историю до мельчайших подробностей, оно не обязательно и смысла не имеет. Подоплеки нет, всё представлено как на ладони, без обиняков и недосказанностей, но везде всем хочется усмотреть скрытый смысл. Что делать, когда его нет? Не распыляться.       «Тебе хочется поговорить, я же вижу. Тебя что-то гложет?»       «Нет», — соврал.       Но лишь отчасти.       Виоле не повернулся, не сделал хоть малейшего движения в мою сторону. Я видел только сгорбленные над удочкой плечи и взлохмаченные длинные волосы, отдельные пряди которых свисали над водой, распугивая рыбу. Сквозь запинку он произнес:       «Я общался с Кисеей. — На этих словах я поморщился, как будто съел разом целый лимон. — Она говорила о тебе. Тебе снятся кошмары, ты часто огрызаешься на нее и мать. Ты их пугаешь».       Прямо в лоб и сказал. Я рефлекторно дотронулся до хвоста на голове, нащупав бандану. Какое им дело?       «Надо же, не думал, что Кисею еще что-то заботит. После того дня она совершенно ни о ком не думает, собачкой следует за сестрой и сидит затачивает ножи, а ее куклы пылятся», — я саркастически хмыкнул.       «Да, она тоже сама не своя, но пойми, я же беспокоюсь за тебя!»       Виоле поднял на меня бездонные, мрачные, испепеляющие глаза. Они врезывались прямо в меня: через подтяжки, рубашку и тело — сжимали сердце в своих призрачных, с прожилками, руках. Это был взгляд, не требующий отлагательств и оправданий; это был взгляд, кричащий: «Ты не имеешь права лгать. Говори».

Это забота.

      По иронии судьбы в такие моменты я не мог ничего говорить, сколько бы ни требовал обратного Виоле. Говорить не мог, смотреть на него — тем паче. Единственное, на что я был способен, — прибито перевести взгляд на воду, в которой болтались его ноги.       Синие, желтые, фиолетовые — на Виоле всегда цвел нектар гематом и вздувались бутоны желваков. Иногда он превращался в маленький уединенный цветник, иногда — в целый сад. Всё зависело от настроения его любимых «друзей». Или друга. Или подруги.       «О себе лучше думай, — процедил я, пряча глаза за челкой. Иначе съест. — Ты опять виделся с теми недодрузьями?»       «А что, завидуешь? — издевка. — Завидуешь, что у меня друзей больше, чем у тебя?»       «Такие. — Я ткнул пальцем в его мини-розарий на ноге. — Мне и даром не нужны».       Воздух вздулся, а мир зачах. И даже надоедливая стрекотня насекомых, и даже загнивающий июльский зной — всё застыло. Повинуясь Виоле, своему единоправному властителю, природа стихла. Ей было страшно, страшно до чертиков.       Медленно и вязко, словно ожившая субстанция из лабораторий, мою челку подняли. Втягивающе и властно впились в меня две черные дыры с желтоватым оттенком.       «Отвянь».       Я отбросил его руку и невольно притронулся к бандане, заменявшей резинку для хвоста. Случайно получилось.       Тут же и природа проснулась: горечь тридцати градусов спекла горло, и жалобно квакнула очередная жертва ужа. Заблестели блики на воде, а вместе с ними и глаза Виоле.       «Не буду больше с тобой играть. Меня другие друзья ждут».       «Скатертью дорога», — издевательски произнес я, стараясь скрыть обиду.       Вскоре стало на одно ведерко и удочку меньше. Виоле ушел не попрощавшись, лишь раздвигаемая за его спиной трава шуршала долгие пять минут. И та затихла.       Я остался один.       В тишине, наедине с самим собой. Если не считать плавающего рядом ужа. Он время от времени довольно шипел где-то поблизости: то в нескольких дюймах от меня, то в целых ярдах. Только не подумайте, змеи меня вовсе не пугали, однако… однако заставляли немного напрячься. Особенно в одиночку.       «Вот вечно он такой, — внезапно вырвалось у меня. — Никогда о себе ничего не говорит. Эти загадочные друзья его… Избивают же явно! Видел я, нет там никаких друзей, одна девка какая-то. С ним точно что-то творится. И в голове черти бродят, не иначе!»       Если честно, я понятия не имел, что значит выражение «в голове черти бродят». Просто мать часто так бормотала под нос, когда собиралась на встречи с отцом.       «Он невыносим, — говорила мать, и я повторял за ней. — Делает всё, что ему заблагорассудится. Вообще ни о ком не задумывается! Больной ублюдок!»       На этих словах трава, как назло, зашуршала. Тихонько выругавшись, я вжал голову в плечи и замер в ожидании. Шуршание приближалось.       Когда происходит что-то из ряда вон выходящее, надо не впадать в панику. Так говорила старшая сестра. Для этого следует остановиться, посчитать до трех и успокоиться.       Раз.       Два.       Три.       «Ты чего считаешь?»       Голос. Женский. Я распахнул глаза и увидел любопытно склонившуюся девушку. Ее белоснежные длинные волосы ниспадали с плеч красивым водопадом и обрушивались в воду; кончики, словно окислившись в озере, резко темнели, и это настолько контрастировало с ее невинной полуулыбкой, что мне на секунду показалось, будто я увидел призрака.       «А ты?.. — слова вышли изо рта как-то лепечуще, неуклюже, совсем как у ребенка. Я резко отвернулся, пристыженный собственной гордостью, и вцепился в удочку покрепче. Буркнул: — Отвянь».       «Негоже юному джентльмену выражаться подобным тоном», — звонко рассмеялась она. Периферийным зрением я увидел, как она присела на корточки, ловко подвернув под колени платье. Использовала мою же шутку, вот же… Можно подумать, она следила за мной.       Я сказал:       «Мне фиолетово».       «Да что же?».       «Ага».       От нашего мастерски разворачивающегося диалога наверняка перевернулись в гробах несколько десятков древнеримских гениев риторики. Ну и пускай.       В действительности мне смерть как хотелось узнать, кто она такая. Имя знал — Мария. Более того, знал ее не просто понаслышке: Мария была местной любимицей, неофициальной нянькой детей и ангелом-хранителем всего внутреннего двора семейства Кун. Цитата подружек матери. В общем говоря, состояла у многих на добром слове, но большим не выделялась. Для своих шестнадцати лет она выглядела вполне неплохо, и все же проигрывала многим девушкам из побочных ветвей. Успеваемостью не отличалась, очередей из женихов не наблюдалось. Смотря, как она мучается с детьми во дворе, я только больше убеждался, что хорошая репутация еще не залог хорошей жизни.       И даже так… из памяти не изгладился случай годовой давности: та ее улыбка, когда она уводила наябедничавших детей, ее подмиг и обещание жестом хранить молчание…       Что-то в ней было не так. Цепляло при всей ее посредственности.       Но нет, лучше забыть. Она и сейчас, видимо, пришла лишь потому, что ее послали искать пропавшие удочки. А может, Виоле нажаловался, кто знает.       Я заносчиво хмыкнул и буквально въелся глазами в скрытый под водой крючок, выказывая полное безразличие.       «Ты хочешь узнать своего друга лучше?» — внезапно спросила она.       Мария развернула некую книгу, которую держала в руках, обложкой вперед. На ней были вручную выведены буквы: «Грейс».       «Я нашла ее в запретной секции библиотеки отца. Некто описывает в ней историю общения с "одержимым дьяволом" и попытки помощи ему. Там есть любопытный способ узнать, что творится на душе у человека. Называется он "Ты просыпаешься"».       Надпись «Грейс». Как будто насмешка, Виоле же не одержимый. Наверное. Я не знаю. А вот Мария, похоже, знала: она положила голову на плечо, глядя на меня, изучая меня, не выворачивая наизнанку, как Виоле. И в бликах зашедшейся в приступе воды ее волосы ярко заискрились, словно облитые небесным сиянием. Мне неожиданно стало ясно, почему ее назвали ангелом-хранителем.       «Ну как? Интересует?»       Леска ощутимо дернулась. Рыбка клюнула.