Монохромный этюд

      Коридор, по которому я шел, казался длиннее любого ожидания, любого момента невыносимой скуки. Дверь кабинета Эдвана захлопнулась две минуты назад, но скрип давно не смазанных петель и стук железа о косяк до сих пор гулким эхом отзывались во мне.       Вязкая слюна медленно, неторопливо скользила в горле. Сглотнуть — непосильная задача. Ноги будто ватой набили, в живот поселили шевелящийся и резко вздрагивающий всем своим существом тошнотворный комок.       Нет, разговор с Эдваном не взволновал меня. Отнюдь. Разговор внушил мне чувство полного отвращения ко всему живому, отторжение реальности, словно на место шоколада в красивой обертке подсунули извивающуюся личинку.       — Не строй такую мину. Ты же прекрасно знаешь, о чем я говорю.       Эдван тогда не мог устоять на месте и всё бродил неупокоенной душой: он вертелся, дергал болтающийся рукав халата и перебрасывал погасшую трубку из одной руки в другую. Я же сидел в кресле перед ним с невозмутимостью монаха, лишь пальцы, сжимающие ткань брюк в кулаках, могли выдать истинные эмоции.       — Ты несговорчивый, — хмыкнул Эдван. Он размеренным шагом закружил вокруг кресла, не спуская взгляда с моей макушки. Будто собирался просверлить глазами до самого черепа.       Жаль только, он не понимал, что не я тут несговорчивый, а он чересчур болтливый.       Отец положил ладонь мне на плечо, и я не промедлил ее стряхнуть. Рефлекторно вышло.       — Вы с Виоле постоянно были вместе. Приезжая, ты пускался искать его. Год за годом. — Шепот, пропахший перегаром и туалетной водой, обжег ухо. — Год за годом. И конечно же, я не преминул возможностью узнать содержание ваших бесед.       Год за годом.       Столько лет я не замечал за собой слежки. Один лишь факт подобного вмешательства в личную жизнь, подобного ее отсутствия, вызвал во мне приступ омерзения.       Морща лицо, я завернул за угол, к спальне, где остался Баам, — и вдруг почувствовал тонкий, едва уловимый запах апельсина. Я потянул носом, ощущая, как его дух заполняет мысли. Успокаивало. Впервые за прошедший час не хотелось покинуть этот дом как можно скорее.       — Понимаешь, наше время стало… слишком терпимым.       Эдван нагло уселся на подлокотник моего кресла, буквально растекаясь по нему. Он периодически совершал нарочито грациозные движения кистями рук, притворяясь то ли философом, то ли бездомным алкоголиком, создающим эстраду из бутылок и палок.       — С процветанием экономики нас вынудили принять чумазые морды трудовых мигрантов, вынудили дать многочисленным колониям нашей великой страны суверенитет. Но знаешь, что мы еще свободны ненавидеть? Что не подавляют под сладкой эгидой «принятия»? Например, некоторые виды отношений…       Отец приоткрыл рот, как бы в размышлении, какой несуразицы ляпнуть дальше, при этом поднял брови и почти с осуждением покачал головой.       — Виоле как минимум по двум параметрам отвергается обществом. Он душевнобольной — давай признаем горькую правду, — а еще унаследовал груз грехов семьи. Не хотелось бы обременять его и третьим постыдным титулом. Как и тебя.       Ладони вспотели.       — Говори прямо.       Он с неподражаемым весельем посмотрел на меня.       — Библиотека.       Двери спальни напоминали двери библиотеки. Как в тот день.       — В тот день Виоле продемонстрировал свою симпатию к тебе?       Я стоял перед спальней и в страхе, и в предвкушении постучаться и увидеть там того, с кем свела нас прихоть судьбы.       Баам. Меня фактически насильно приставили к нему, сделали козлом отпущения. Но по неясной причине я был не против. Меня одновременно и тянуло открыть дверь, и тянуло сбежать, как последний трус.       Он завораживает и пугает.       — И ты ответил взаимностью.       — Мистера Баама здесь нет, сэр.       Рука дрогнула. Я уже кончиками пальцев чувствовал холодок железной ручки, когда голос за спиной вернул меня с небес на землю.       Хеадон.       — Не скажешь ли, где Баам?       — Двадцать минут назад ушел в зал. Возможно, он до сих пор там. — Хеадон ухмыльнулся в учтивом поклоне.       Хорошо, зайду с другой стороны. Есть лишь один человек, который всегда должен быть рядом с Баамом.       — Что же миссис Хансон?       — Неизвестно, сэр.       «Не имеешь права знать», — перевод. Ухмылка тому подтверждение.       Я устало вздохнул и посмотрел на выпрямившегося Хеадона. Сразу я этого не заметил, но в одной руке он держал блюдце с аккуратно нарезанными дольками апельсина. Сладковатый запах залез в ноздри, пощекотал изнутри обманчивой кислинкой.       — Зачем тебе апельсины?       — Доктор Хо просил вас угостить.       Заставлять дворецкого выполнять обязанности его подчиненных? Ну-ну.       — Передай доктору Хо мою благодарность.       Не дожидаясь ответа, я прошел мимо и на ходу взял пару долек. Впереди снова ждал коридор, только теперь отвращение сменилось искрящейся сладостью, соком, взорвавшимся на языке. Высший сорт. Это Хо попросил о качественных апельсинах?       Я качнул плечами, вгрызаясь в дольку.       Я осел в кресле, всё глубже и глубже проваливаясь в нем. А Эдвану хоть бы что: он довольно ходил взад-вперед, допивал остатки вина из горла, и данное положение вещей явно приносило ему истинное удовольствие.       — Ты запутан?       — Ты растерян?       — Ты боишься?       Ни то и ни другое. Но попробуй сказать — забьет словами в пух и прах.       Отец расплылся в улыбке.       — Ты не знаешь, что сказать.       Точно.       — Ведь любое твое слово работает против тебя.       — Ведь теперь Баам — твоя обязанность.       — Ведь ты не можешь позволить Виоле покинуть тебя.       Апельсины вкусны. Наливистого, едкого оранжевого цвета, сочная мякоть полнилась соками, брызги падали на одежду — незримые, не оставляющие пятен, но пахнущие как целая сотня только что разрезанных апельсинов.       Не совсем. Все же мне было жалко Баама — хотя от жалости толка не убудет. Но такова жизнь. Найти решение проблеме «Баам» и «Захард» так или иначе придется.       Я уже сходил по лестнице, зал внизу колыхался десятками голубых, синих, светлых-светлых, почти белых голов. Ни в одной из них не прослеживалось знакомой каштановой.       — Я рад, что ты поступил разумно.       Эдвану полюбилась сегодня такая забава: ходить вокруг да около. Причем неважно, чего именно, — абстрактного понятия или меня. То всячески вуалировал мысль, то начинал предложение и подолгу его не заканчивал, то заходил издалека, то кружил вокруг моей неподвижной фигуры, то делил предложения на короткие фразы, залпами выбрасывая их на меня.       И этот момент не являлся исключением.       Зубы впиваются в корку. Притаившаяся, постоянно уходящая на задний план кислинка раскрывает всю себя вместе с горечью.       — Было благоразумным оборвать опасные отношения с Виоле и уехать на несколько лет.       Толпа качнулась.       Когда я очутился в центре зала, что-то внутри меня упало. Горечь на языке заполнила слизистую, перебив весь вкус до. Словно всё, что было раньше, вся сласть оказалась обыкновенной маскировкой, подготовкой к грядущему.       В толпу ворвался Баам.       — Убийство, — на выдохе сказал он.       Его руки в крови.       Я помню, как первым был крик ужаса какой-то дамы. Потом — всё. Ничего.       Людские потоки понесли меня к коридорам, откуда выбежал Баам. Мне яростно хотелось найти его, я шарил глазами по толпе, по одинаковым костюмам, платьям и дешевым голубым укладкам, но той самой макушки — нет. Словно сквозь землю провалилась.       Его унесли. Его унесли, а я даже не знаю куда.       Может быть, он бежал где-то рядом. Я не знал. Просто отдался на волю толпы, осознавая свою беспомощность перед ликом человеческого любопытства. И человеческих ног, способных задавить, естественно.       Неслись портреты, скульптуры, комнаты, залы, холлы, галереи, и так меня вынесло людским потоком в сад. Маленький. Возможно, из-за рассыпавшейся по всей округе толпы. По моим детским воспоминаниям, здесь раньше проводили чаепития дамы отца, а вдалеке, через пышущий зеленью луг, касались неба вековые верхушки лесов.       Теперь тут были только развалившийся летний столик, заброшенный фонтан, кое-как подстриженные кусты, принадлежности садовника, сваленные в кучу, и тело.       Вот оно — лежит кроваво-красный шмат человека. Руки, ноги раскиданы в форме звезды, словно крича: «Смотрите, это я, я здесь лежу, прямо здесь, весь такой мертвый и неживой».       Сделали нарочно. Тело выставили прямо напоказ публике.       Боковым зрением я увидел, как слабонервные приложили руку ко рту, сдерживая приступ рвоты. Первые, кто не вытерпел представшего зрелища и витающего в воздухе запаха смерти, убежали в дом.       Труп с расстояния плохо просматривался. Я как раз торопливо проходил через ряды застывших в ужасе людей, когда Асенсио, увидев, кивнул мне и пошел следом. «Зачем ты мне сдался?» — хотелось грубо сказать ему, но я сдержался.       Кун Хайце Луций.       Офицер британской армии, любитель пофлиртовать в свободную минуту с дамами, но неплохой по натуре человек. Редко таких сыщешь в семье Кун.       Теперь он лежит — разорванный, ничтожный. В туловище зияет дыра; ноги, как у тряпичной куклы, небрежно валяются под дождем.       Помнится, здесь простирался зеленый луг — отныне это его жалкий огрызок, в жухлой траве которого расплесканы краски крови. Впереди когда-то раскидывались на мили английские леса, уходившие, наседая друг на друга, за горизонт. Сейчас же я смотрю на плоские, будто и не дождевые, тучи. Они сидят, взирают свысока и ноют о судьбе быть лишь статичным фоном, угрюмой картинкой места убийства.       Черное крыло вороны пронзает тучи. Так же поступает второе, третье, четвертое. Стая ворон, привратников смерти, кружит надо мной, и мне кажется, будто их резвые черные глазки, без просвета души, смотрят на меня и одного только меня, а не на соблазнительные ленты кишок моего брата.       Когда идет дождь, мир словно сереет, утрачивает краски. И всё: яркость крови, безжизненные, бывшие синими глаза Луция, волнующаяся толпа за спиной, поместье, фонтан, трава, даже звуки и чувства — всё притупляется, будто бы вода способна размыть цвета, создать эффект монохрома.       Я делаю выводы:       — Жертва — Кун Хайце Луций. Смерть настигла, вероятно, в результате большой сквозной раны в туловище. Исходя из количества крови, убит в другом месте, не здесь. Тело в районе живота, груди и таза пронзили навылет чем-то, напоминающим быстро вращающийся мотор суспендолета. Орудие убийства на месте преступления отсутствует.       Асенсио вздыхает и ставит запись на часах на паузу.       — Всё записали?       — Записал, — подтвердил Асенсио, задумчиво пережевывая жвачку.       — Звонок в Скотленд-Ярд сделали?       — Сделали.       — Вот и хорошо.       Луций… то, что осталось от него, смотрит в небо пустыми глазами. Такими же, как у ворон: черными и никакими, без малейшего отсвета.       Я опустился на корточки и, брезгливо надев перчатку, сомкнул веки Луция. Ненавижу этот момент — когда мертвец впивается в тебя глазами, будто хочет проклясть на вечную муку воспоминаний.       Даже сквозь ткань я почувствовал влагу, пропитавшую его лицо. Дождь и кровь сделали свое дело. Дождь отпечатался водяными подтеками, беспрестанно лился на его лицо, но не словно оплакивая, а словно желая истребить последние намеки на живое в теле — настолько яростен он был. Кровь же… просто застыла. Лишила кожу прежних оттенков и отразилась багровой похлебкой, вытекающей из полуоткрытого рта.       — Будете осматривать тело? — спросил Асенсио. Он отвернулся, чтобы пронаблюдать за тем, как бравые энтузиасты справляются со сдерживанием зевак.       — Немного. Я не могу провести доскональный осмотр без разрешения Скотленд-Ярда.       — Ох уж эти бюрократы, — проворчал он.       Я удивился. Он что, поддерживал меня? С чего такое теплое отношение?       — Как вы узнали, что мне нужно?       — Просто понял. Здесь ваша стихия, вам виднее, что надо делать. Поэтому решил, что надо хоть как-то помочь, указания выполнить. Мы неплохо сработались, скажите?       — У меня уже есть ассистент, — отрезал я.       — И где же он?       Издевался. Я отчетливо услышал легкую иронию в голосе. Учитывая то, что он работает на Машенни и недавно уходил куда-то с Луцием, он мог запросто подлизываться ко мне. Заметать следы. Ничего, я ему еще припомню.       — Вы только не подумайте, что я как-то подслужиться пытаюсь…       Тогда зачем говорить?       Я ничего не ответил. Пусть. Первостепенная задача сейчас — осмотр.       Нижняя часть тела, ноги, безвольно лежала на окровавленной земле. Некоторые части органов вывалились, образуя малоприятную картину; одежда осталась та же, в которой он пребывал сегодня. Руки на ощупь оказались мягки, слабо сжимались в кулаки — значит, убит меньше часа назад.       Кулаки… обычно их так просто не сжимают. Я удостоверился, что люди позади не заинтересованы мной, и быстро посмотрел, что было внутри.       Фотография.       — Слушайте, я серьезно, — все еще не смотря на меня, продолжал Асенсио. — Я действительно хочу помочь. Я видел, как вашего Баама заставили вести нас к телу, а потом увели. Очевидно, без него вам было бы сложнее осматривать место преступления.       Он немного помолчал, думая, что бы еще прибавить. Я тоже ничего не говорил, только с ужасом рассматривал фотографию. Никто не должен ее видеть. Никто и никогда.       На снимке были запечатлены мы — я и Виоле в детстве, лет в одиннадцать. На черно-белой, выцветшей и рваной по краям фотографии мы держались за руки. На фоне озера, после удачной рыбалки. Потерянная фотография, снятая давно погибшим человеком. Если ее обнаружат на трупе, возникнут вопросы.       — Да, возможно, мои действия могли показаться вам подозрительными, но я абсолютно искренен в своих намерениях, — Асенсио увлеченно разговаривал сам с собой, наивно полагая, что его болтовня кому-то сдалась. Хоть бы повернулся. — Баам… он какой-то странный. Не хочу обидеть, просто за милю чую: что-то не так. Пересеклись мы с ним недавно, когда он бежал куда-то из спальни отца. Вот же, бывают столкновения…       — Где он? — я резко встал, развернув Асенсио за плечо к себе. — Где Баам?       Асенсио не без удивления оглянулся на меня и миролюбиво поднял руки.       — Тише, тише, — сказал он. По лицу расползалась ухмылка. — Похоже, я вам надоел. Зайдите в поместье, его посадили на стул сразу за дверью. Поплохело мальцу.       Улыбка — словно он смаковал момент моей растерянности. А может, мне виделось то, чего не было. Я грубо отпустил его и быстрым шагом направился в дом.       Первый ряд толпы, взявший на себя ответственность ограничить обзор зевакам, оказался сборищем мрачных людей, я ясно узнал в них подчиненных Машенни. Каждый, все тринадцать человек, бросил на меня по мрачному взгляду — однако пройти дали. В толпе кто-то нервно дергал меня, пытаясь справиться о состоянии тела, люди взволнованно толкались вокруг, но я только и делал, что отмахивался. Так продолжалось до тех пор, пока я не переступил порог дома, демонстративно захлопнув двери. Подумаешь, сами найдут способ вернуться под крышу.       Баам сидел там же, где и обещалось, — на стуле, грустно сгорбившись, отчего казался ниже и как будто бы меньше. Его глаза были устремлены вниз, он плавал в мыслях. Едва за мной раздался щелчок закрывшейся двери, Баам дрогнул и тревожно осмотрелся. При виде меня он чуть успокоился.       — Ты как? — спросил я, не решаясь приблизиться.       Баам кротко кивнул.       — Нормально.       Нормально, а сам трясется как осиновый лист.       Он дрожал с ног до головы, точно его окатили ледяной водой. Холл освещался слабо: свет серый, безучастный, трупный лился с улицы, постепенно темнея в сгущающихся сумерках. Но даже так я видел блестящие капельки слез в уголках глаз Баама.       «Всё хорошо, я понимаю. Тебе не стоило видеть это первым».       То, что я обязан был сказать, — не сказал. Я просто стоял. И ждал. Поджав кулаки, губы, напрягшись до предела и все еще не в силах подойти к нему. С промокших волос стекали ручьи воды — я забыл надеть шляпу — и оттуда еще ниже, прямо в рот.       Сладость апельсина блекла от дождевой воды. На языке оставалось жгучее и горькое послевкусие, донимающее, повторяющее, каким сладким был вкус до того, как глаза трупа снова законсервировались во мне.       Я аккуратно взял лицо Баама в ладони, поднимая его голову. Да, живой взгляд. Живой, такой, какой должен быть у любого нормального человека. Не холодный желтый, не едкий оранжевый — простой и теплый, золотой, несправедливо ярко сиявший в сером мире.       Наверное, нависать вот так над ним было странно. Зрачки Баама торопливо забегали по сторонам, щеки и губы в моих руках стали до забавного пухлыми.       — Господин Кун?       — Всё в порядке, — прошептал я и, легонько приобняв, прислонил его голову к груди.       «Всё в порядке, твои руки тоже в крови».       «Всё в порядке, мы в чем-то похожи».       Баам не возражал — просто уткнулся лбом мне в живот. Я же беспорядочно прошелся по его волосам, зачем-то тщательно запоминая их текстуру.       Эдван смерил меня взглядом. Он стоял надо мной, полный презрения ко мне, потаенно ненавидя всем сердцем и душой, а я — на кресле, под ним, словно склонившийся мученик.       Так же и Баам сейчас. Сидит брошенный, одинокий. Нелюбим всем миром, отринут им на задворки за дверью, тихонько льет слезы. Совсем беззвучно, одни лишь мокрые пятна, появляющиеся на моей рубашке, выдают его.       Он — мученик, я — как надзиратель.       — Не боишься, что запутаешься, кто есть кто? Где начинается Баам, а где — Виоле?       Нет, не как надзиратель. Как опора. Как тот, кто позаботится о нем.       — Что забудешь, кого любишь?       Я крепче обнял его макушку. Теплую, как глаза.       Мне не казалось, что он слабее меня. И не казалось, что я чем-то лучше его. Просто… хотелось защитить. Защитить от растерзанных трупов, от крови на руках и яда людей, плюющихся словами о его странности.       Я защищу его.       За окнами толпились люди. От них снова кружилась голова. Как досадливо… Они размазывались надоедливыми пятнами и кружились вокруг. Кроме одной фигуры.       Откуда она?..       Слабость в ногах вновь дала о себе знать. Из-за этого и к тому же уткнувшегося в меня Баама я неловко завалился вперед, зацепив рукавом пиджака спинку стула так, что открылся участок кожи.       Я долго смотрел на то и не понимал, почему оно не уходит. Торчит и не уходит.       Не может быть. Это невозможно. Это всё галлюцинация, мое больное воображение.       Из-под задравшегося рукава торчала игла, а на пол упала фотография. Игла. Всё встало на места. Та. Она. Головные боли. Как…       С улицы на меня смотрела девушка. Единственная из всех не пыталась попасть к трупу, стоя лицом к поместью. И смотрела прямо мне в глаза. Маленький рост, светлые волосы, светлые глаза, веснушки…       Она быстро поправила иголками выделяющиеся волосинки, похожие на Хо, скрыла одним прикосновением ладони темное пятно на лице, похожее цветом на кожу Хо… улыбчиво помахала мне, как давнему знакомому, и скрылась в толпе.       На обратной стороне фотографии была приписка размашистым женским почерком:

Апельсинчики как кровь, Колокол тебя убьет!