Пятьдесят оттенков Поттера

      Просыпаюсь, словно от толчка, и рывком сажусь на кровати. Во сне я падал с лестницы. В комнате темно, Гарри нет. Что-то разбудило меня, какая-то тревожная мысль. На будильнике пять утра, но я выспался. Странно. Ах, да, часовые пояса, во Франции сейчас восемь. Вот черт… не забыть про зелье. Я скатываюсь с постели. Что бы ни разбудило меня, я благодарен неизвестному благодетелю. Слышны тихие звуки рояля. Гарри играет. Я должен это видеть. Люблю смотреть, как он музицирует. Схватив с кресла халат, я крадучись выскальзываю в коридор, на ходу запахивая полы и прислушиваясь к печальным звукам, доносящимся из гостиной.       Окруженный со всех сторон темнотой, Гарри сидит в луче света, его волосы отливают медью. Он выглядит голым, хотя на нем пижамные штаны. Гарри играет самозабвенно, захваченный печальной мелодией. Я наблюдаю за ним из темноты, не спеша выйти на свет. Мне хочется обнять его. Гарри кажется потерянным, грустным и очень одиноким, но, возможно, все дело в музыке, исполненной глубокой скорби.       Доиграв пьесу до конца, он на мгновение замирает и начинает снова. Я подхожу ближе, словно бабочка, привлеченная светом… сравнение заставляет меня улыбнуться. Гарри поднимает глаза, хмурится и снова опускает взгляд на клавиши.       Вот черт, неужели он злится, что я помешал ему?       — Почему ты не спишь? — с мягким упреком говорит Гарри.       Что-то тревожит его, я чувствую.       — А ты?       Он снова поднимает глаза, на губах играет улыбка.       — Вы браните меня, мистер Малфой?       — Совершенно верно, мистер Поттер.       — Не спится, — он хмурится, на лице мелькают гнев и раздражение. Из-за меня? Надеюсь, нет.       — Что это? — спрашиваю я тихо.       — Шопен. Опус двадцать восемь, прелюдия ми минор номер четыре, если хочешь знать.       — Я хочу знать все, чем ты занимаешься.       Он прижимается губами к моим волосам.       — Я не хотел тебя будить.       — Ты не виноват. Сыграй другую.       — Другую?       — Ту пьесу Баха, которую играл, когда я впервые у тебя остался.       — А, Марчелло.       Гарри начинает, неторопливо и старательно. Его плечо ходит под моей головой, и я закрываю глаза. Грустная проникновенная мелодия окружает нас, отдаваясь эхом от стен. Она пронзительно печальна, печальней Шопена, и я растворяюсь в ее трагической красоте. Отчасти мелодия отражает мои чувства. Мое страстное желание узнать этого невероятного мужчину, понять, что гнетет его душу. Пьеса заканчивается слишком быстро.       — Почему ты играешь только печальную музыку?       Я поднимаю голову и заглядываю Гарри в глаза. В них — тревога. Он пожимает плечами.       — Тебе было шесть, когда ты начал играть? — не отступаю я.       Гарри кивает, его смущение все явственнее.       После паузы он говорит:       — Я начал заниматься, чтобы порадовать приемную мать.       — Чтобы вписаться в идеальную семью?       — Можно сказать и так, — уклончиво отвечает он. — Почему ты встал? Не хочешь отоспаться после вчерашнего?       — Я могу подумать о других вещах, которыми предпочел бы заняться, — я невинно хлопаю глазами.       Он усмехается, зеленые глаза сияют. Я отвечаю ему страстным взглядом, внутри все сжимается и тает.       — Или мы могли бы поговорить, — тихо предлагаю я.       Гарри поднимает брови.       — Есть идея получше, — он тянет меня к себе.       — Разговорам ты всегда предпочитаешь секс, — смеюсь я, усаживаясь у него на коленях.       — Особенно с тобой, — Гарри зарывается носом в мои волосы и поцелуями прочерчивает дорожку от уха к горлу. — Скажем, на рояле, — шепчет он.       О боже! При мысли о сексе на рояле тело охватывает возбуждение. На рояле!       — Кое-что я хочу выяснить прямо сейчас, — шепчу я, хотя пульс уже начинает ускоряться, а член твердеть.       — Вам только дай волю, мистер Малфой. И что же вам не терпится выяснить? — шепчет Гарри, зарывшись носом в мой затылок и продолжая целовать меня.       — Кое-что о нас, — тихо говорю я, закрывая глаза.       — Хм, что именно? — он прерывает поцелуи, дойдя до плеча.       — Кое-что о нашем контракте.       Гарри поднимает голову, вздыхает и пальцем проводит по моей щеке.       — Контракт подлежит обсуждению, — хрипло произносит он.       — Подлежит обсуждению?       — Вот именно, — улыбается он.       Я недоуменно смотрю на него.       — Но ты был так непреклонен!       — Это было давно. В любом случае, правила обсуждению не подлежат.       Его лицо суровеет.       — Давно? Что это значит?       — До того, — он запинается, в глазах появляется тревога, — как мне захотелось большего.       — Вот как…       — Кроме того, ты уже дважды был в игровой комнате, но до сих пор не бросился бежать от меня со всех ног.       — А ты ждал, что побегу?       — Чего бы я ни ждал от тебя, Драко, ты никогда не оправдываешь ожиданий, — замечает он сухо.       — Давай уж выясним все до конца. Ты хочешь, чтобы я подчинялся правилам, но только им?       — За исключением игровой комнаты. Я хочу, чтобы там ты следовал духу контракта, а во все остальное время лишь подчинялся правилам. Тогда я буду уверен в твоей безопасности и смогу быть с тобой, когда захочу.       — А если я нарушу правила?       — Тогда я накажу тебя.       — А как насчет моего разрешения?       — Я в нем не нуждаюсь.       — А если я скажу «нет»?       Мгновение Гарри смотрит на меня озадаченно.       — Нет так нет. Я найду способ тебя убедить.       Я встаю с его колен. Гарри хмурится, в глазах удивление и тревога.       — Значит, наказание остается.       — Только если ты нарушишь правила.       — Я хочу перечитать контракт, — говорю я, пытаясь вспомнить детали.       — Сейчас принесу.       Внезапно его тон становится сухим и деловитым.       Он встает и изящной походкой удаляется в кабинет. Ну вот, сам напросился. Мне бы не помешала чашечка чаю. Обсуждать будущее наших отношений в половине шестого утра, когда у Гарри что-то не ладится в бизнесе — ну не глупо ли? Я направляюсь на кухню, которая все еще окутана темнотой. Где выключатели? О, забудьте об этом. Я сосредотачиваюсь и провожу рукой по воздуху. «Люмос». И свет включается. Я сделал это… Я, блядь, сделал это! Мой первый настоящий акт беспалочковой магии. Я ставлю чайник, достаю кружки и все остальное. К тому времени, как я заканчиваю, приходит Гарри, садится за стол и пристально смотрит на меня. Он не знает, что я только что сделал, и я не собираюсь говорить об этом прямо сейчас.       — Вот, — он протягивает лист бумаги, и я замечаю, что некоторые строчки зачеркнуты.

ПРАВИЛА Повиновение: Сабмиссив незамедлительно и безоговорочно подчиняется всем приказам Доминанта. Сабмиссив соглашается на любые действия сексуального характера, приемлемые для Доминанта и доставляющие ему удовольствие, кроме тех, что обозначены как недопустимые (Приложение 2), и с воодушевлением в них участвует.

      Следующим идет пункт о еде и сне, и именно они вычеркнуты из контракта.

Одежда: Во время срока действия настоящего Контракта Сабмиссив обязуется носить только ту одежду, что одобрена Доминантом. Доминант предоставляет Сабмиссиву определенную сумму денег, которую он обязуется потратить на одежду. Доминант вправе присутствовать при покупке одежды. В период действия Контракта Сабмиссив соглашается носить украшения и аксессуары, выбранные Доминантом, в его присутствии, а также в любое указанное им время. Физические упражнения: Четыре раза в неделю Доминант предоставляет Сабмиссиву персонального тренера для часовых тренировок, время которых тренер и Сабмиссив определяют по взаимному согласию. Тренер отчитывается перед Доминантом об успехах Сабмиссива. Личная гигиена/Красота: Сабмиссив обязуется содержать тело в чистоте и регулярно проводить эпиляцию бритвой и/или воском. Сабмиссив посещает салон красоты по выбору Доминанта в назначенное им время и проходит процедуры, которые он сочтет необходимыми. Все расходы несет Доминант. Личная безопасность: Сабмиссив обязуется не злоупотреблять спиртными напитками, не курить, не принимать наркотики и не подвергать себя неоправданному риску. Личные качества: Сабмиссиву запрещается вступать в сексуальные контакты с кем-либо, кроме Доминанта. Сабмиссив обязуется при любых обстоятельствах вести себя скромно и почтительно. Он должен осознавать, что его поведение напрямую отражается на Доминанте. Сабмиссив несет ответственность за все свои проступки, злоупотребления и нарушения дисциплины, совершенные в отсутствие Доминанта. Нарушение вышеперечисленных требований влечет за собой немедленное наказание, характер которого определяется Доминантом.

      — Значит, повиновение остается?       — Да.       Я изумленно трясу головой и непроизвольно закатываю глаза.       — Ты закатил глаза, Драко? — шепчет Гарри.       О черт!       — И что ты намерен делать?       — То же, что и всегда, — Гарри качает головой, глаза горят возбуждением. Я сглатываю, по телу проходит дрожь.       — Ты хочешь сказать…       Вот дьявол! Я спятил?       — Да? — он облизывает нижнюю губу.       — Ты хочешь меня отшлепать?       — Хочу. И отшлепаю.       — Вы уверены, мистер Поттер? — усмехаюсь я. В эту игру могут играть двое.       — Думаете, сможете остановить меня?       — Для начала вам придется меня поймать.       Глаза Гарри расширяются, он с улыбкой встает со стула.       — Поймать, мистер Малфой?       К счастью, между нами — барная стойка.       — А теперь вы закусили губу, — шепчет Гарри, медленно двигаясь налево. Я отступаю в другую сторону.       — Ничего у вас не выйдет, — дразнюсь я. — И вы сами закатываете глаза, — пытаюсь урезонить его. Он обходит столик слева, я отступаю.       — Да, но своей игрой вы еще больше меня возбуждаете.       Глаза Гарри сверкают, он излучает нетерпение.       — Я быстро бегаю, — небрежно замечаю я.       — Я тоже.       Он собирается преследовать меня в собственной кухне?       — Может быть, прислушаетесь к здравому смыслу?       — Когда это я к нему прислушивался?       — Мистер Малфой, вы играете с огнем, — ухмыляется он. — Будет хуже, если я вас поймаю.       — Это только если ты поймаешь меня, Гарри. А прямо сейчас я не намерен позволять тебе поймать меня.       — Драко, ты можешь упасть и пораниться, а это прямое нарушение правила номер семь.       — С тех пор как мы познакомились, мистер Поттер, я не ощущаю себя в безопасности, и правила тут ни при чем.       — С этим трудно спорить, — Гарри замолкает и слегка хмурит бровь.       Внезапно он кидается вперед, заставляя меня взвизгнуть и броситься к обеденному столу, за которым я надеюсь укрыться. Сердце выскакивает из груди, адреналин разливается по телу… Господи, это так волнующе! Я снова ощущаю себя ребенком, хотя давно перестал им быть. Гарри шагает ко мне — и снова я успеваю отскочить.       — Ты определенно знаешь, как отвлечь мужчину, Драко.       — Рад стараться, мистер Поттер. От чего отвлечь?       — От жизни. Вселенной, — он неопределенно взмахивает рукой.       — За роялем вы казались сосредоточенным.       Он останавливается и складывает руки, на лице довольная улыбка.       — Мы можем развлекаться подобным образом день напролет, но в конце концов я поймаю тебя, детка, и тогда тебе не поздоровится.       — Нет, не поймаешь.       Не переоценивай себя. Я повторяю эти слова как мантру. Подсознание, натянув кроссовки «Найк», готовится к старту.       — Можно подумать, ты не хочешь, чтобы я тебя поймал.       — Не хочу. В том-то и дело. Я отношусь к наказанию так же, как ты относишься к моим прикосновениям.       Его поведение мгновенно, в наносекунду, меняется. Игривый Гарри исчезает. Смертельно бледный Гарри стоит передо мной с таким видом, словно я его ударил.       — Так вот что ты чувствуешь? — шепчет он.       С каждым словом его голос набирает силу. О нет. Эти четыре слова так много говорят мне о нем, о его страхах и ненависти. Я хмурюсь. Конечно, я так не чувствую, не до такой степени. Или нет?       — Не настолько сильно, но теперь ты меня понимаешь.       — Да.       Вот дерьмо! Он выглядит смущенным и потерянным.       Глубоко вдохнув, я огибаю стол и подхожу к Гарри, смело заглядывая в его полные страха глаза.       — Ты так сильно боишься наказания? — спрашивает он еле слышно.       — Я… нет, — Мерлин, неужели он до такой степени ненавидит чужие прикосновения? — Нет, я испытываю двойственные чувства. Я не хочу, чтобы меня наказывали, но во мне нет ненависти.       — Но прошлой ночью, в игровой комнате, ты…       — Я согласился, потому что ты в этом нуждался. Я — нет. Вчера мне не было больно. В той обстановке это казалось чем-то неестественным, и я доверял тебе. Если ты захочешь меня наказать, ты сделаешь мне по-настоящему больно.       В его зеленых глазах мечется буря. Время успевает расшириться и утечь, прежде чем он тихо говорит:       — Я хочу причинить тебе боль, но не такую, которую ты не сможешь выдержать.       Черт!       — Почему?       Он проводит рукой по волосам и пожимает плечами.       — Мне это нужно, — он замолкает, глядя на меня с мукой во взоре, закрывает глаза и качает головой. — Я не могу сказать.       — Не можешь или не скажешь?       — Не скажу.       — Значит, ты знаешь причину.       — Знаю.       — Но мне не скажешь.       — Если я это сделаю, ты с криком выбежишь из этой комнаты и никогда не захочешь вернуться, — он настороженно смотрит на меня. — Я не могу так рисковать, Драко.       — Ты хочешь, чтобы я остался.       — Больше, чем ты думаешь. Я не вынесу твоего ухода.       Вот дерьмо.       Внезапно Гарри прижимает меня к себе и покрывает страстными поцелуями. Он застает меня врасплох, и за его пылкостью я ощущаю страх и отчаяние.       — Не уходи. Во сне ты сказал, что не оставишь меня, и умолял не оставлять тебя, — шепчет он.       О… мои ночные признания.       — Я не хочу уходить, — мое сердце сжимается.       Ему нужна помощь. Страх Гарри так очевиден! Очевидно и то, что он блуждает в собственных потемках. В расширенных зеленых глазах застыла мука. Но я могу утешить его. Последовать за ним в его тьму и вывести к свету.       — Покажи мне.       — Показать?       — Покажи мне, что значит «больно».       — Что?       — Накажи меня. Я хочу знать, каково это.       Гарри отступает назад, совершенно сбитый с толку.       — Ты хочешь попробовать?       — Хочу.       Втайне я надеюсь, что, если я уступлю ему, он позволит мне дотронуться до себя.       Гарри удивленно моргает.       — Драко, ты запутал меня.       — Я и сам запутался. Я хочу попробовать. Зато мы узнаем, сколько я способен вытерпеть. И если я выдержу, возможно, ты… — я запинаюсь.       Глаза Гарри снова расширяются. Он прекрасно понимает, что я имею в виду. После секундной растерянности он берет себя в руки и смотрит на меня с любопытством, словно прикидывает варианты.       Неожиданно он хватает меня за руку и аппарирует наверх, в коридор рядом с игровой комнатой. Удовольствие и боль, награда и наказание — его слова эхом отдаются в голове.       — Я покажу тебе, каково это, и ты во всем разберешься сам, — у двери он останавливается. — Ты готов?       Я киваю, полный решимости. У меня слегка кружится голова, словно вся кровь отхлынула от лица.       Не отпуская моей руки, Гарри открывает дверь, снимает с крючка у входа ремень и ведет меня к скамье, обитой красной кожей, в дальнем углу комнаты.       — Перегнись над скамейкой.       Ладно, это несложно. Я склоняюсь над гладкой мягкой кожей. В тихой части сознания я смутно удивляюсь, что он не стал раздевать меня. О черт, наверное, и впрямь будет больно.       — Мы здесь, потому что ты сам этого захотел, Драко. И ты убегал от меня. Я намерен ударить тебя шесть раз, и ты будешь считать вместе со мной.       К чему все эти церемонии? Я закатываю глаза, прекрасно зная, что он меня не видит. Он поднимает край халата. Оказывается, это гораздо эротичнее, чем если бы он сдернул его целиком. Теплая рука нежно гладит мои ягодицы.       — Я выпорю тебя, чтобы ты не вздумал убежать, и, как бы трудно тебе ни дался этот опыт, я не хочу, чтобы ты от меня убегал.       Какая ирония. Если я и захочу убежать, то от наказания. Когда Гарри раскроет объятия, я побегу к нему, а не от него.       — И ты закатывал глаза. Ты знаешь, как я к этому отношусь, — внезапно его голос обретает силу, страх и тревога уходят; возвращается былой Гарри. Я чувствую это по тону, по тому, как он кладет руку мне на спину, — и атмосфера в комнате сразу меняется.       Я закрываю глаза, готовясь принять удар. И Гарри бьет. Удар оправдывает мои худшие опасения. Я кричу, задохнувшись от боли.       — Считай, Драко! — приказывает он.       — Один! — выкрикиваю я, словно ругательство.       Он снова бьет меня, и жгучая боль отдается по всей длине ремня. О черт, как больно!       — Два! — выкрикиваю я. Крик приносит облегчение.       Я слышу его хриплое, отрывистое дыхание. Сам же я едва дышу, отчаянно пытаясь найти душевные силы, чтобы выдержать испытание. Ремень снова впивается в мою плоть.       — Три! — слезы непрошено наворачиваются на глаза. Черт, это больнее, чем я думал, куда больнее шлепков.       — Четыре! — визжу я. Слезы градом катятся по лицу. Я не хочу плакать и злюсь на себя, что не могу сдержаться.       Он снова бьет меня.       — Пять, — мой голос больше похож на задушенный, придушенный всхлип, и в этот момент я думаю, что ненавижу его. Еще один, я дожен выдержать еще один. Моя задница словно горит.       — Шесть, — шепчу я сквозь слепящую боль. Гарри отбрасывает ремень и прижимает меня к себе, задыхающийся и полный сострадания… но я не желаю его знать.       — Оставь меня… нет… — я вырываюсь из объятий. — Не прикасайся ко мне! — шиплю я, сердито вытирая слезы с глаз тыльной стороной ладоней и смотрю на него.       — Это то, чего ты хотел? Меня? Такого? — рукавом халата я вытираю нос. Гарри смотрит на меня с тревогой.       — Чертов сукин сын.       — Дрей, — потрясенно мямлит он.       — Не смей называть меня Дрей! Сначала разберись со своим дерьмом, Поттер! — я резко отворачиваюсь от него и выхожу, аккуратно закрыв за собой дверь.       В коридоре я хватаюсь за ручку и на миг приваливаюсь к двери. Куда идти? Что делать? Бежать? Остаться? Я вне себя от ярости, по щекам текут жгучие слезы, и я со злостью вытираю их ладонью. Хочется забиться в угол, свернуться калачиком и забыться. Мне нужно исцелить расшатанную веру. Как я мог быть таким глупым?       Я пытаюсь осторожно потереть горящие огнем ягодицы. Как больно! Куда мне идти? В мою комнату — в комнату, которая станет моею или была когда-то моею. Так вот почему Гарри хотел, чтобы у меня появилось свое пространство в его доме. Словно знал, что мне понадобится уединение.       Решительно направляюсь туда, сознавая, что Гарри может последовать за мной. В спальне еще темно, рассвет лишь шепчет на горизонте. Я неловко забираюсь в кровать, стараясь не задеть больные места, забираюсь в кровать, запахиваю халат, сворачиваюсь калачиком и здесь даю себе волю, громко рыдая в подушку.       О чем я только думал? Почему позволил ему так с собой поступить? Я хотел последовать за ним во тьму, однако тьма оказалась слишком непроглядной. Эта жизнь не для меня.       Какое запоздалое прозрение! Нужно отдать Гарри должное — он предупреждал меня, и не раз. Разве я виноват, что он ненормальный? Я не могу дать ему то, в чем он нуждается. Теперь я понимаю. И я больше не позволю ему так с собой поступать. Раньше он мог ударить меня, но никогда не бил так сильно. Надеюсь, сегодня он остался доволен. Я всхлипываю в подушку. Мне придется уйти. Он не останется со мной, если я не дам ему того, чего он хочет. Почему, ну почему меня угораздило влюбиться в Пятьдесят оттенков? Почему я не влюбился в Блейза, Грегори Гойла, кого угодно — в такого же, как я?       О, этот его потерянный взгляд, когда я вышел из комнаты! Я был так суров с ним, так потрясен его жестокостью… сможет ли он простить меня… смогу ли я его простить? Мои мысли в беспорядке и путанице, эхом отдаются и отскакивают от внутренней поверхности моего черепа. Мне хочется к маме. Я вспоминаю ее прощальные слова в отеле: «Прислушивайся к зову сердца, дорогой, и прекрати копаться в себе. Расслабься и получай удовольствие. Ты так молод. Тебе столько еще предстоит узнать! Чему быть, того не миновать. Ты заслуживаешь самого лучшего».       Я прислушался к зову сердца — и что получил? Горящую от боли задницу и сломленный дух. Я должен уйти, оставить его. Он не подходит мне, а я — ему. У нас ничего не выйдет. От мысли, что я больше никогда не увижу Гарри, я задыхаюсь… о, мои Пятьдесят оттенков. Щелкает дверной замок. Нет! Гарри кладет что-то на тумбочку, затем кровать прогибается под его весом.       — Ш-ш-ш, — шепчет он. Я хочу отодвинуться от него, но меня словно парализует, я не в силах пошевелиться. — Не сердись на меня, Дрей, пожалуйста, — шепчет Гарри, зарываясь носом в мои волосы. — Не гони меня, — мягко выдыхает он мне в шею, его голос полон печали.       Мое сердце сжимается, молча обливаясь слезами. Гарри целует меня ласково и трепетно, но я остаюсь холоден. Мы лежим так целую вечность. Он просто прижимает меня к себе, и постепенно мои слезы высыхают. Рассвет приходит и уходит, солнечные лучи пробиваются в окно, а мы по-прежнему молча лежим на кровати.       — Я принес тебе обезболивающее зелье, — говорит он через некоторое время.       Я очень медленно поворачиваюсь в его объятиях. В его темно-зеленых глазах застыла тревога.       Я смотрю на его красивое лицо. Он ничем не выдает себя, но не сводит с меня глаз, почти не моргая. Он так потрясающе красив. За такое короткое время он стал так дорог мне. Я поглаживаю его по щеке и провожу кончиками пальцев по щетине. Он закрывает глаза и легонько вздыхает.       — Прости меня, — шепчу я.       Он открывает глаза и с удивлением смотрит на меня.       — За что?       — За то, что я сказал.       — Ты не сказал мне ничего такого, чего бы я не знал, — его взгляд смягчается от облегчения. — Мне жаль, что я причинил тебе боль.       — Я сам тебя попросил, — зато теперь я знаю. Я судорожно сглатываю. Смелее, я должен ему сказать. — Кажется, я не тот парень, который тебе нужен.       В глазах Гарри снова мелькает страх.       — Ты — все, что мне нужно.       Что он имеет в виду?       — Я не понимаю. Покорность — не мой конек, и будь я проклят, если еще раз позволю тебе проделать со мной то, что ты сделал сегодня. А ты сам признался, что тебе это необходимо.       Он снова закрывает глаза, и я вижу, как на его лице отражается огромное количество эмоций. Когда он снова открывает их, выражение его лица мрачное. О нет.       — Ты прав. Я должен отпустить тебя. Я тебе не подхожу.       Все волоски на моем теле становятся дыбом, земля уходит из-под ног, оставляя зияющую пустоту.       — Я не хочу уходить, — шепчу я. Черт — вот оно. Плати или играй, — слезы снова наворачиваются на глаза.       — Я тоже не хочу, чтобы ты уходил, — хрипло произносит Гарри, большим пальцем вытирая слезинку с моей щеки. — С тех пор как я тебя встретил, я словно заново родился, — его палец обводит мою нижнюю губу.       — И я… я люблю тебя, Гарри Поттер.       Его глаза снова расширяются, но сейчас в них застыл ужас.       — Нет, — выдыхает он, словно своим признанием я вышиб из него дух.       О, Мерлин, нет.       — Ты не можешь любить меня, Драко. Это неправильно.       — Неправильно? Почему?       — Посмотри на себя! Разве я способен дать тебе счастье? — Гарри душит гнев.       — Но ты уже дал мне счастье, — хмурюсь я.       — Не сейчас, не тем, что я сделал, не тем, что мне хочется делать.       О черт. Так значит, правда. Несовместимость, вот в чем причина наших разногласий. Я вспоминаю всех несчастных девушек и парней, бывших его сабами.       — Нам никогда не преодолеть этого? — шепотом говорю я, сжавшись от страха.       Он мрачно качает головой. Я закрываю глаза. Мне невыносимо смотреть на него.       — Что ж, пожалуй, мне пора, — морщась, я сажусь на кровати.       — Нет, не уходи, — молит Гарри в отчаянии.       — Оставаться нет смысла.       Внезапно я чувствую усталость, настоящую собачью усталость, и я хочу уйти сейчас же. Я поднимаюсь с кровати, и Гарри следует за мной.       — Мне нужно одеться, и я хочу побыть один, — говорю я без выражения и выхожу, оставив Гарри в одиночестве.       Направляясь в его комнату, вспоминаю, как начиналось это утро. Всего несколько часов назад я сидел, прислонившись головой к его плечу, пока он играл на рояле. С тех пор произошло так много событий. У меня открылись глаза, я увидел всю степень его испорченности, и теперь я знаю, что он не способен любить — ни давать, ни принимать любовь. Мои худшие страхи стали явью. И, как ни странно, это освобождает.       Боль так сильна, что я отказываюсь ее признать. Все мои чувства онемели. Я словно наблюдаю со стороны за драмой, совершающейся не со мной. Встаю под душ, тщательно моюсь. Выжимаю жидкое мыло на руку, ставлю флакон на полку, тру мочалкой лицо, плечи… снова и снова, и простые, механические движения рождают простые механические мысли.       Выйдя из душа, быстро вытираюсь — голову я не мыл. Вытягиваю из сумки джинсы и футболку. Кожа под джинсами саднит, но я не жалуюсь — физическая боль отвлекает от разбитого вдребезги сердца.       Я наклоняюсь, чтобы застегнуть сумку, и замечаю подарок, который купил Гарри — модель мотоцикла. На глаза набегают слезы. О нет… добрые старые времена, когда в моем сердце еще жила надежда. Я вытягиваю коробку из сумки, понимая, что должен вручить подарок. Вырвав листок из записной книжки, торопливо пишу:

Это напомнило мне о счастливых временах. Спасибо. Дрей

      Я поднимаю глаза. Из зеркала на меня смотрит бледный призрак. Стягиваю волосы в пучок, не обращая внимания на опухшие от слез веки. Подсознание одобрительно кивает — ему не до попреков. Трудно смириться с тем, что твой мир обратился бесплодным пеплом, а надежды и мечты безжалостно растоптаны. Нет, я не стану сейчас об этом думать. Глубоко вдохнув, поднимаю сумку и, оставив подарок и записку на подушке Гарри, спускаюсь вниз.       Гарри разговаривает по телефону. Он одет в черные джинсы и футболку. Его ноги босые.       — Что-что он сказал? — кричит он в трубку, заставляя меня подпрыгнуть. — Что ж, он может говорить чертову правду. Мне нужен его номер, я должен с ним переговорить… Лонгботтом, это полный провал, — Гарри поднимает глаза и впивается в меня задумчивым мрачным взглядом. — Найди ее, — коротко бросает он в трубку и отключается.       Я подхожу к дивану, чтобы взять сумку, старательно делая вид, что не замечаю Гарри. Вытащив ноутбук, отношу его на кухню и аккуратно ставлю на стол, рядом с телефоном и ключами от машины. Когда я оборачиваюсь, Гарри смотрит на меня с нескрываемым ужасом.       — Мне нужны деньги, которые Уизли выручил за мою метлу, — говорю я тихо и спокойно… Невероятно, я сам себя не узнаю.       — Драко, прекрати, эти вещи принадлежат тебе, — говорит он изумленно. — Пожалуйста, забери их.       — Нет, Гарри, я взял их на определенных условиях. Больше я в них не нуждаюсь.       — Драко, будь благоразумен, — он строг, даже теперь.       — Не хочу, чтобы они напоминали мне о тебе. Просто отдай деньги, которые Уизли выручил за мою метлу, — говорю я.       Гарри судорожно вздыхает.       — Ты хочешь сделать мне больно?       — Нет.       Я хмуро смотрю на него. Конечно же, нет, ведь я люблю тебя.       — Нет, не хочу. Я просто защищаю свой покой, — говорю я еле слышно. Потому что я не нужен тебе так, как нужен мне ты.       — Пожалуйста, Дрей, возьми их.       — Гарри, не будем ссориться, просто отдай мне деньги.       Он прищуривается, но теперь ему меня не испугать. Ну разве что чуть-чуть. Я спокойно смотрю на него, не собираясь сдаваться.       — Чек подойдет? — бросает он раздраженно.       — Да, полагаю, я могу тебе доверять.       Не улыбнувшись, он поворачивается и шагает в кабинет. Я бросаю последний взгляд на картины — абстрактные, безмятежные, холодноватые… да просто холодные, в самый раз для него. Глаза обращаются к роялю. Боже, если бы тогда я промолчал, мы занялись бы любовью прямо на нем. Нет, не любовью, мы бы трахнулись, всего лишь трахнулись. А мне бы хотелось заниматься любовью. Гарри никогда не занимался со мной любовью. Только сексом.       Гарри возвращается и передает мне конверт.       — Уизли выручил за нее неплохую сумму. Что ты хочешь, вечная классика. Можешь сам у него спросить. Он отвезет тебя домой, — Гарри кивает в сторону двери, я оборачиваюсь и вижу Уизли в неизменном, как всегда безупречном костюме.       — Все в порядке. Я могу сам добраться до дома, спасибо. Я аппарирую.       Оборачиваюсь к Гарри и замечаю в его глазах еле сдерживаемую ярость.       — Ты решил во всем мне перечить?       — Так быстро я привычек не меняю, — я примирительно пожимаю плечами.       Гарри в отчаянии закрывает глаза и проводит рукой по волосам.       — Пожалуйста, Драко, позволь Уизли отвести тебя домой.       — Я подгоню машину, мистер Малфой, — авторитетно объявляет Уизли. Гарри кивает ему, и когда я оглядываюсь, Уизли уже ушел.       Я смотрю на Гарри. Нас разделяют четыре фута. Он шагает ко мне, я инстинктивно отступаю назад. Он останавливается, боль в его зеленых глазах почти осязаема.       — Я не хочу, чтобы ты уходил, — тихий голос полон мольбы.       — Я не могу остаться. Я знаю, чего хочу, и ты не можешь мне этого дать, а я не могу дать тебе то, что тебе нужно.       Гарри снова шагает ко мне.       — Не надо, прошу тебя, — я отстраняюсь. Я не вынесу его прикосновения, я просто умру, если он ко мне прикоснется.       Схватив рюкзак и сумку, я направляюсь к входной двери. Гарри следует за мной на безопасном расстоянии. Он открывает передо мной входную дверь. Я выхожу из дома.       — Прощай, Гарри.       — Дрей, — мягко отвечает он. Гарри выглядит совершенно убитым, человек, преодолевающий мучительную боль, — и такие же чувства раздирают меня изнутри. Я отвожу глаза, преодолевая искушение утешить его.       Я спускаюсь по ступенькам, и входная дверь закрывается за мной.       Уизли открывает дверцу, я забираюсь на заднее сиденье и старательно прячу глаза. Меня душит стыд. Я потерпел полное поражение. Надеялся вывести мои Пятьдесят оттенков к свету, но задача оказалась мне не по силам.       Отчаянно пытаюсь не разреветься. Проезжая по Лондону, невидящими глазами таращусь в окно, и постепенно до меня начинает доходить абсурдность того, что я сделал. Черт, я ушел от него. От единственного мужчины, которого любил. Единственного мужчины, бывшего моим любовником. Я всхлипываю, и дамбу прорывает. Слезы катятся по щекам, я лихорадочно пытаюсь вытереть их рукой, роясь в сумке в поисках солнечных очков. На светофоре Уизли, не оборачиваясь, подает мне платок. Я благодарен ему за сдержанность.       — Спасибо, — бормочу я.       Это маленькое проявление сочувствия становится последней каплей. Я откидываюсь на спинку роскошного сиденья и даю волю слезам.       Квартира кажется чужой и неуютной. Я прожил здесь слишком мало, чтобы она стала домом. Я иду прямиком в спальню и вижу печальный сдутый шарик мотоцикл. «Чарли Танго» выглядит ничуть не лучше меня. Со злостью сдергиваю его с перильца и прижимаю к себе. Господи, что я наделал?       Не сняв обуви, падаю на кровать и вою от боли. Боль невыносима, физическая, душевная, метафизическая, она везде, она проникает в костный мозг. Это настоящая скорбь, и я сам навлек ее на себя. Глубоко изнутри приходит гаденькая мысль: боль от ударов ремнем ничто по сравнению с этой безмерной скорбью. Свернувшись калачиком, сжимая в руках шарик и носовой платок Уизли, я предаюсь своему горю.

Конец первой части