call me «baby»

      джинсы тарковского — атлантида

      Этот фантастический сюр не мог продолжаться вечно. Так думал Юнги и глубоко ошибался. Впереди был длинный вечер нервотрёпки, потому что гости заканчивать трапезу быстро не хотели и покидать столь уютное жилище, видимо, тоже. Он не мог отказать себе в ужасной привычке: то и дело подглядывать на часы в ожидании, когда этот кошмар закончится. Из-за чего, конечно, получил пару замечаний.       Он уже представлял как окажется у себя дома, смоет всю грязь сегодняшнего дня и упадёт в кому до утра. Такие мысли крутились у него нон-стопом и, возможно, это было единственным, что заставляло его держаться. Гости не торопились, аккуратно ели малюсенькими кусочками, доводя профессора до бешенства. Юнги не мог не обращать на всё это внимание, ведь сейчас тело напоминало оголённый провод. Дотронься и током шибанёт.       — Юнги, так вы, значит, преподаватель? — задаёт вопрос деловой друг отца, зная ответ.       Непонятно, к чему это. Разве они не знают всю подноготную его жизни? Разумеется, кроме одного небольшого, по мнению родителей, аспекта. А так у них сто процентов есть на него целое досье скучной жизни профессора. Может, это просто формальные вопросы для того, чтобы тишина за столом была не столь гнетущей? Но, с другой стороны, почему нужно говорить обязательно о нём? Тем, что ли, других нет?       — Да, — отвечает Юнги сдержанно, не поднимая глаз. Знает, что потом снова получит выговор за своё «неуважительное» поведение. Хотя сколько бы лет ему не становилось, он так и не понял, почему должен уважать тех, кто не уважает его.       — У нас тоже в семье есть родственник, работающий в этой сфере. Он правда немного другую должность занимает. Говорят, не самое хорошее направление, в котором можно работать…       — О, а ещё оплата, дорогой. Тяжко вам, наверное, приходится, Юнги. — Как маленькая пожарная сигнализация появляется голос супруги. Юнги непроизвольно дёргается и в глубине души радуется, что это, кроме него, никто не заметил. Неловкости в сегодняшнем дне и без того хватает.       Он поднимает строгий взгляд на пару в годах. Ему столько хочется сказать, в том числе и своим родителям, но сдержано отвечает:       — Мне хватает, не жалуюсь.       Он неистово загорается злостью, потому что за всё время присутствия на званом ужине, не получил ни одной положительной эмоции. В доме четы Мин их получить и невозможно, но можно хотя бы на сегодняшний вечер оставить бедного профессора в покое и не критиковать его выбор. Даже если не самое лучшее, даже если при всех связях, что были у его отца, это всё ещё его выбор. Это не должно волновать абсолютно чужих ему людей. Непродолжительный монолог идёт в его голове какое-то время, и он даже отчасти начинает жалеть, что с возрастом прошло его подростковое бунтарство. Сейчас Юнги не может себе позволить высказать всё в лицо, и, хлопнув дверью, покинуть помещение. В груди предательски сгорает сердце. Он взрослый мужчина, у которого всё стабильно: работа, дом, квартира. Но чувство незащищённости не покидает, добавляя тем самым к сложившейся ситуации более тёмные оттенки. Кажется, из родительского дома невозможно сбежать, стены давят, а у него сбивается дыхание и ничто не может спасти от такой жизни. Юнги как маленький хомячок в колесе: крутится-крутится, только убежать у него не получается.       Наблюдая за чужими разговорами, за поведением своих родителей, в нём постепенно закрадывается не самая приятная мысль. Весь этот цирк слишком похож на смотрины. Юнги пытаются пихнуть юную невестку против его воли, дожили. И не зря же до этого «неожиданно» стали появляться разговоры о женитьбе. У Минов уже давно появился именно такой план на их сына, им глубоко всё равно, что их чадо хочет на самом деле.       Разносится звонок, и хозяйка дома поднимается, чтобы открыть гостю. Юнги мысленно материт пришедшего. Он просто хочет, чтобы вечер быстрее закончился, а ещё один гость прибавляет ко времени, которое ему придётся провести здесь. Конечно, никакого энтузиазма эта мысль не добавляет.       — Чудесно выглядите. — Голос до боли знаком. Юнги почти наверняка знает, какая эмоция мелькает на лице у говорящего, ведь за последнее время этот голос стал призраком, что без конца преследует его. Разом органы перемешиваются, будто играют в догонялки и стараются довести своего хозяина до состояния, когда уже понадобится помощь людей в белых халатах. И это сейчас, скорее, о работниках психиатрического отделения, потому что с каждой секундой возрастает желание вскочить с ножом в руке и завопить: «Я конченый и у меня справка есть!». Исправит ли это хоть что-нибудь? Нет, сделает и без того сложную ситуацию ещё хуже. У Юнги каша вместо мозгов, на любое слово истерика и дергающийся глаз. Ему бы в санаторий, да подальше, да на подольше.       Юнги в очередной раз за вечер морщится от досады, потому что, кажется, в своей личной игре он собрал все ачивки неудачника:       1. Быть геем — ачивка получена.       2. Стать разочарованием для своих родителей — ачивка получена.       3. Случайно влюбить своего студента в себя и ответить ему взаимностью — ачивка получена.       4. Попасть в ситуацию, где тебя пытаются женить на сестре того самого влюбленного студента — ачивка получена.       Намджун проходит в гостиную, здоровается со всеми, мысленно извиняется перед отцом, хотя угрызений совести не испытывает. Пусть и по договорённости, пусть и за услугу, но это всё равно принудиловка. Только после он этого замечает того, с кем ночь провёл. У Намджуна непроизвольно бровь поднимается в вопросе, а когда осознаёт всю ситуацию, так на лице расплывается наглая ухмылочка. За недолгое общение между ними, был сделан вывод, что в непредвиденных ситуациях жук осваивается достаточно быстро, причём не в пользу своего сенсея.       Намджун в курсе некоторых деталей сегодняшнего вечера, знает, почему тот так важен для сестры, и уже готовится его испортить. У него своеобразные отношения с родственниками. Родители всё детство неосознанно пытались стравить детей. Поэтому Джуну приходилось участвовать в гонке за успех против своей воли. Он так-то нейтрально относится к старшей сестре, даже если бы ей нужна была помощь — помог бы ей без раздумий. Только девушка его чувств не разделяет, для неё сидеть за одним столом с человеком, что отказался от всех родительских благ, не самое приятное, что может с ней случиться. Намджун за это на неё не обижается, понимает, что это просто отголоски родительского воспитания. Сестре ведь прогнозировали амбициозное будущее. Хоть амбиции и кончатся на свадьбе с, прости Господи, не самым успешным историком. Возможно, когда-нибудь она выйдет из-под гнёта родителей и поймёт, что всё это время была обычной марионеткой в чужих руках. А пока что между ними холодная война, поэтому Намджун без зазрения совести сорвёт смотрины.       Двое друзей по иронии судьбы решили поженить своих детей, ибо посчитали, что они хорошая партия друг для друга. Если бы младший сын знал, на ком собираются женить его сестру, то перед зеркалом с особым усилием репетировал громогласное: «Я возражаю!». Юнги так-то — его принцесска, пускай ищут себе другую. Он столько сил потратил, чтобы тот хотя бы просто чихнул в его сторону. Допустить, чтобы эта помолвка состоялась — настоящее кощунство.       Намджун садится на оставленное для него место и не может прекратить пялиться на своего преподавателя. Замечает, что тот слишком поникший, выглядит даже хуже, чем прошедшим днём. Несмотря на это, костюм, который он ещё утром увидел на преподавателе, чертовски ему идёт. Хоть и Намджун привык видеть Юнги в официальном стиле, сейчас тот выглядит особенно строго. Волей-неволей в груди Намджуна разливается тёплое молоко. Он никогда бы не подумал, что в нём проснётся желание защищать. Ну да, дяденьку, который старше него, и что? Юнги на глазах становится маленьким, беззащитным. Ещё более щуплым, чем раньше, будто пространство с каждой секундой отщипывает от него небольшие кусочки. Его бы в кроватку, да под одеяльце, да ещё бы и чаем сладким напоить. Намджун даже не представляет, насколько их желания сейчас совпадают. Юнги бы тоже сейчас себя в кроватку положил, да к кому-нибудь бы под бочок, да с горячим чаем.       — С вами всё хорошо, п… — Намджун вовремя прикусывает язык. — Юнги?       Слишком мало времени, чтобы обдумать то, что он хотел сказать, но чувство, что именно сейчас нужно что-то сказать, не отпускает. Выходит до ужаса нелепая ситуация, потому что для всех присутствующих в комнате они не знакомы, но Намджун уже называет его по имени. В чужих глазах это, наверняка, выглядит не то чтобы странно, а даже неуважительно. Намджун в очередной раз понимает, что единственный его враг в этом мире — спешка, ещё, возможно, язык, но это уже зависит от ситуации. Он бы даже себя за это отругал, но что толку? Слово — не воробей. Некоторые удивлённые взгляды направляются на него.       — Вы знакомы? — спрашивает сестра.       А будь она более заинтересованной в его жизни, то знала бы, что Намджун просил у их двоюродного дяди найти себе репетитора. Ну, как просил, пришёл и конкретно сказал, кто ему нужен. Но к огорчению, а, может, и к счастью, она не в курсе жизни Намджуна-завоевателя.       — Да, как-то пару раз пересекались, — отвечает за него Юнги, ведь у Намджуна язык без костей и он совсем не фильтрует то, что выходит из его рта, поэтому лучше взять инициативу в более надёжные руки.       У Юнги настрой не очень хороший, но горящие огоньки в глазах его парня так и манят. И ему уже не страшно гореть, пускай огненные языки обглодают его кости, только бы не чувствовать отвратительную горечь от сегодняшнего вечера. Он и без того чувствует себя препарированным. Лежит, а в руках его родителей на пару с гостями — огромный талмуд с историей болезни пациента, так они ещё и скальпелем надрезают каждый орган, проверяя, точно ли всё правильно описано. Намджун вообще сегодня выглядит изумительно. В строгом костюме, стройный, статный. За такого не грех и замуж выйти. На какое-то время голоса вокруг перестают существовать. Юнги ничего перед собой не видит и не слышит, смотрит только на возлюбленного. Поверить не может, что ему в очередной раз так «повезло».

      Может, это судьба — быть посмешищем?

      Юнги чувствует, как под столом его касается нога. Не придаёт этому значение, но взгляд всё равно опускает в стол. Гости-то, может, и не догадаются, только вот родители давным-давно в курсе о его маленьком грязном секретике. Не хочется лишний раз оставлять на себя компромат.       — Юнги, — обращается к нему отец, — этот ужин был устроен не просто так. Я очень надеюсь, что у нас получится объединить наши семьи. Мы, конечно, не настаиваем, но ты мог бы чуть ближе познакомиться с Хоён.       «Не настаиваем», но если ты этого не сделаешь, то можешь забыть о нас как о родителях и двери в этот дом тебе будут закрыты.       Грудную клетку сжало, он не может ни вздохнуть, ни выдохнуть.       — Что?..       Юнги не в силах выдавить из себя ни слова. Он знал, что именно к этому всё идёт, но… Само событие в голове выглядело не столь болезненным, нежели сравнивать с тем, что он чувствует на самом деле. Юнги до последнего надеялся, что это просто какая-то шутка. Несмотря на то, что он этих людей знает достаточно долго, всё равно не верится, что они могут так поступить. Это перебор… Юнги вот-вот пойдёт третий десяток, а родители всё ещё оставляют ему выбор без выбора. Да, он привык получать удары в спину от родной семьи, но это всё ещё ужасно больно для него. Он смотрит в полные жестокости глаза отца и, не в силах вести разговор, поднимается из-за стола.       — Мне нужно в уборную. — Голос в середине предложения пропадает. Ему бы сейчас рвать и метать. Себя отстаивать, но вместо могучей силы в нём остаётся целое ничего.       Вот так просто, в нём не остаётся и толики сил, чтобы сделать хоть что-то. Конечности кажутся неимоверно тяжёлыми, ещё один шаг и он точно упадёт. Будет лежать на дорогом паркете тёмной кляксой и больше не встанет. В этот момент Юнги понимает: как же сильно он устал. Кажется, нервов до старости ему точно не хватит. Их уже практически не осталось, раз он хочет упасть и, как маленький в капризе, забить ножками и ручками по полу.       Может, он выглядит как ребёнок, сбегая от ситуации, в которой нужно поставить родителей на место, но он сейчас и является ребёнком. Ребёнком, которого без устали подвергают эмоциональному насилию самые близкие люди. Он настолько беспомощен перед ними, ни один разговор не способен достучаться до них и донести мысль, что они делают своему сыну больно, что они его ломают. И пусть в своей собственной жизни он трижды доказал, какой он взрослый дядя, самостоятельно решающий свои проблемы, но для родителей, к сожалению, так никогда и не вырастет. В плохом смысле этого слова.       Намджун на секунду пугается, ибо голос профессора звучит ужасно, словно тот сейчас откинется. И пусть он не знает всех подводных камней этой семьи, но понимает, что отношения у собравшихся натянуты. Ему еле удаётся подавить внутренний порыв сорваться с места и бежать за Юнги верной псиной, но тогда это вызовет много подозрений. А он за этот вечер и так уже начудил. Намджун бы соврал, если бы сказал, что для него это имеет значение. Он давно забил большой и толстый на семейные ожидания о нём, получил заслуженное «в семье не без урода» и кайфует. Если из Юнги ещё что-то пытаются сделать, всё ещё пытаются подстроить под себя, то на Намджуна в ответ так же положили. Вспоминают о нём только потому, что он всё ещё к семье относится. И на удивление, все счастливы.       Намджун наблюдает за тем, как Юнги уходит и через несколько минут спрашивает:       — Вы не подскажите, где здесь вторая уборная? — улыбается он с лёгким прищуром.       Госпожа Мин заботливо объясняет, где находится нужная комната, и Намджун, конечно же, пошёл не по указанному направлению, а прямиком туда, где скрылся Юнги. Приходится немного поблуждать, чтобы найти нужную уборную. И насколько же скучны эти семейки, похожие друг на друга как две капли воды. Словно интерьер дома его родителей и дома Минов составлял один и тот же человек. Нет, серьёзно. У них даже вазы одинаковые.       Намджун дёргает за ручку, дверь ожидаемо закрыта. А чего он ждал? Что у старшего есть манера срать с душой нараспашку?       — Юнги, это я. Открой, — старается говорить так, чтобы никто кроме профессора его не услышал.       — Не до тебя сейчас, уходи.       — Не уйду, открывай. — Намджун специально чуть пихает дверь на манер попытки её выбить. Закусывает губу, это было достаточно громко, и он искренне надеется, что на это просто не обратят внимание.       Конечно, нет умысла сорвать дверь с петель, но ему нужно сделать хоть что-то, что побудит Юнги к каким-нибудь действиям. И это работает. Слышится щелчок, дверь открывается. Юнги быстро выглядывает и затягивает Намджуна внутрь, прижимает к двери. Сознание профессора слегка тормозит, но он чётко понимает, что ситуацию не надо делать ещё хуже, а упрямый студент видимо этого и добивается. Делает её непоправимой. Кулаки на ткани пиджака сжимаются автоматически. В отчаянии Юнги не понимает, чего хочет: запереться и поплакать или ударить человека перед собой, вымещая злость, накопившуюся за весь сегодняшний день.       — Профессор, ну не тут же такими делами заниматься. Мы можем оставить это до дома? — Намджун пытается разрядить обстановку шуткой, потому что чувствует своей жопой: аура здесь гнетущая.       — Ты чего ломишься? Тебя уже небось весь дом услышал. — Юнги шутку, разумеется, не оценивает. — Ты думаешь, это смешно, когда один взрослый мужик к другому в туалет ломится? Я понимаю, тебе в университете было весело надо мной издеваться, но сейчас не надо. Сейчас не то место и не то время.       — Да знаете, очень хотелось навестить будущего родственничка, — с издёвкой говорит Намджун, ибо чувствует, как на него словесно хотят напасть, хотя у него ничего плохого даже в мыслях не было.       Эти слова неприятно полоснули по сердцу Юнги, словно в очередной раз напомнили, насколько он безразличен собственным родителям. И слышать это от Намджуна… Пожалуй, это удар ниже пояса. Юнги не самый хороший человек и никогда не пытался казаться лучшим образцом своего вида. Ухаживания немного, но поднимали самооценку. Каждому будет приятно, когда такой красивый парень приносит по утрам вам кофе. Но сейчас это кажется чем-то неприятным, и находиться в одной комнате с Намджуном становится невыносимо.       — Заебал, иди сюда, — с добротой в голосе говорит студент.       Намджун насильно прижимает к себе и чувствует некоторое сопротивление, которое преодолеть не составляет никакого труда. Наконец, напряжённое тело в его руках расслабляется. Можно сказать, обмякает. Его хоть сейчас аккуратно складывай в кармашек и уноси отсюда подальше. Намджун знает, что Юнги никогда этого сам не попросит, но будет нуждаться в тепле, как в воздухе. Звук разбивающихся капель о стекло напоминают колыбельную, а тёплая мужская грудь заменяет постель, и он бы прямо тут и уснул.       — Я не хотел сделать тебе больно, — спустя пару минут начинает он. — И о том, что это твои родители, тоже не знал. Я не специально, прости меня.       Парень испытывает вину, потому что со стороны действительно кажется, что он нарочно приходит в самые неподходящие моменты и творит бог знает что. Мимолётом он даже ругает себя за то, что стал ухаживать за профессором и обманным путём нанял его как репетитора.       — Я знаю, — приглушённо бормочет Юнги в рубашку, но сердце всё продолжает делать надрывные толчки, наполняя душу болью. Намджун тут вовсе не виноват, просто слишком много всего за один вечер. Ему слишком много всего. Он мужчина, он сильный, он справится, но это будет потом. Сейчас Юнги очень нуждается в поддержке, и чтобы кто-нибудь тихо побыл рядом с ним. — Не говори сейчас ничего, давай просто помолчим.       И они стоят так продолжительное время. Из глаз учителя не текут слёзы, он переживает боль по-своему — молча. Растворяется в чужом тепле и принимает незримую поддержку. Всё смешалось в один комок сложных чувств. Ему дико хочется сбежать от эмоций, от этого дома и от этой жизни. Уехать в лес, в непроходимую тайгу, туда, где даже волки срать боятся. Уехать, чтобы не видеть больше людей, они доставляют слишком много боли. Быть единственной живой душой на гектары леса, но сердце предательски плачет и вопит: «Но человек напротив не виноват. Он не делает больно, обнимает ласковыми руками. Он рядом». Юнги пытается убедить себя в обратном, доказывает, что это только пока он не делает больно.       Намджун зарывается пальцами в копну волос, поглаживает, пытается успокоить. Он почти наверняка уверен, что его учителю это сейчас необходимо, хоть и не может вслух сказать об этом. Ощущает чужую войну непроизвольно.       Они потеряли счёт времени, возможно, так и стояли бы тут, пока дом не стал бы рушиться от старости. Штукатурка сыпалась бы им на плечи, чем-то напоминая землетрясение, пол обрушился бы, соорудив влюблённым своеобразную могилу, а они бы так и остались заключёнными в объятия друг друга. Но, к сожалению, у всего есть конец.       Назойливый стук в дверь заставляет Юнги оторваться от Намджуна в лёгком испуге. Мозг лихорадочно начинает соображать, вроде, он отсутствовал не так много времени, тогда почему к нему в уборную то и дело шныряют гости. Или, может, его мозг в порыве страсти всё перепутал и на самом деле он отсутствовал слишком долго?       — Юнги! Некрасиво сбегать от ответа, я тебя разве этому учила? — говорит госпожа Мин писклявым узнаваемым тоном. — Выходи, люди ждут твоего ответа! Ты почему опять всех позоришь?       — Юнги, — Намджун говорит тихо, так чтобы его слышал только Юнги. — Бежим?       — Что? В смысле? Куда?       Он не успевает ничего понять, как Намджун тянет его к окну. Открывшийся механизм легко поддаётся напору молодого тела, и в помещение врывается ночная прохлада. Свежий воздух насыщает мозг кислородом, хлёстким ударом проходится по горящим щекам, и это неплохо отрезвляет.       — Намджун, ты совсем с дуба рухнул? — шепчет.       — Так ты идёшь? — Намджун ставит ногу на подоконник, совсем не заботясь о том, что бессовестно оставляет на нём свои следы.       — Зачем? Для чего?       — А ты хочешь вернуться и продолжать улыбаться в тряпочку, пока тебе пытаются втюхать человека, которого ты даже не знаешь? И это при условии, что тебе девушки даже не нравятся. Если так, то, пожалуйста, можешь возвращаться.       — Ты не понимаешь…       Юнги уже хочет начать вести монолог о том, что взрослые люди так не поступают и нужно сохранять какое-никакое лицо. Хочет сказать о том, что он не может прямо так сбежать от родителей, а потом вспоминает, сколько раз ему делали больно. Что, переступая порог этого дома, панические атаки приходят автоматически. Может, и ему пора, если не бить в ответ, то хотя бы убегать от того, что делает ему больно? И его посещает неприятное чувство. Оказывается, бывает тяжело признать чужую правоту, а Намджун сейчас чертовски прав.       — Юнги, бессовестный ты мальчишка! Выходи сейчас же! — доносится глухой голос из-за двери, и это только ещё больше раззадоривает.       — Юнги... — Намджун спрыгивает с подоконника, подходит ближе и протягивает руку. — Возможно, мы сейчас поступаем как глупые подростки, у которых играют гормоны, но не пошло бы оно всё на хуй?       Юнги поднимает на него жалостливый взгляд. Кажется, на нём так долго ездили, что сейчас решиться на что-то подобное максимально сложно.       И, чёрт возьми! Это так отличается от того образа профессора, который Намджун привык видеть. В какой-то момент это даже немного начинает раздражать, потому что: «Ну ты же не слабак! Я видел твою сильную сторону личности, и она не может быть слабее».       И Юнги понимает, что терять нечего. Детско-родительские отношения убиты в хлам, и их никто не собирается чинить, а ему это, кажется, уже и не нужно. Юнги пытался, но в одиночку он ничего не сделает, а на этом поле брани он, к сожалению, один. Да и вряд ли сможет научиться доверять своим родителям после такого.       К сожалению, некоторых людей из нашей жизни нужно просто отпустить.       Мин достаточно решительно протягивает руку студенту, и они лихо спрыгивают с окна уже с другой стороны, всё-таки профессор ещё не настолько старый. Сбегают они под аккомпанемент открывающейся двери, ибо женщине удалось найти запасные ключи от уборной, и визгливого голоса матери, что без конца произносит имя своего сына. Совсем как в детстве, когда он плошал.

***

      Миновав относительно небольшой забор прыжком, они бежали по промозглой осени в лёгкой одежде. Так уж вышло, что при побеге у них не было времени сходить за пальто, поэтому приходится терпеть противные языки холодного ветра. Но сейчас это ещё больше воодушевляет. В голову ударяет адреналин, и Юнги по большому счёту не чувствует ничего, ни о чём не думает. Он просто бежит.       Бежит, держа за руку уже не чужого человека. Юнги сам не замечает, в какой момент его сердце потеплело по отношению к студенту. Может, когда они переспали? Или когда по воле случая ему открылась вся подноготная с четой Мин?       Юнги чувствует, что задыхается, новые глотки воздуха, скорее, обжигают лёгкие, и понимание о том, что нужно срочно остановиться, приходит само. Он падает на асфальт в своём дорогом, идеально выглаженном костюме.       — Юнги, всё хорошо? — Намджун смотрит на происходящее с небольшой толикой беспокойства. У самого дыхание ужасно сбилось, несмотря на годы тренировок. Хоть Юнги по комплекции небольшой, но дурости в нём хватает. Вот он и сорвался, что Джуну только догонять и оставалось.       Тот не отвечает, никаких признаков жизни не подаёт, только дышит глубоко и рвано. Намджун чувствует, как небо начинает плакать крупными каплями дождя. По-хорошему нужно бы вразумить старшего, заставить подняться и пойти домой в горячий душ, ведь так и недалеко до простуды, но вместо этого он ложится рядом.       Намджун чувствует, как одежда и волосы понемногу начинают промокать. Передние пряди облепили весь лоб и самую малость лезут в глаза. Намджун протягивает руку к ладони Юнги, переплетает пальцы и чувствует, как тот сжимает сильнее, будто он самое дорогое сокровище, которое ему досталось.       И, несмотря на дебильность момента, и ситуации в целом, можно сказать, что это событие одно из самых чувственных в жизни Намджуна. Он не знает, надолго ли задержится в жизни Юнги, и, быть может, это была история из разряда «трэш, угар и содомия», но сейчас он чувствует себя таким особенным.       — Юнги...       — М?       Юнги чувствует, как душа покидает тело, потому что он только что сделал… Господи, что же он сделал!       Но сейчас не хочется думать о последствиях, он чувствует себя как никогда свободным, словно позади крылья вновь распахнулись. Только крылья эти прорезались максимально больно, горло невыносимо дерёт. Кажется, если скажет хоть слово, то на крик сорвётся. Уже всё равно на то, как с ним поступили родители, Юнги от своего поступка отойти не может. Голову немного кружит от эйфории.       Он цепляется за протянутую руку как за спасательный круг. Сейчас это единственное, что заставляет его оставаться на месте, а вовсе не асфальт, на котором они лежат.       — Я, кажется, люблю тебя.       — Ты только что разрушил мою будущую свадьбу. Думаю, не врёшь и действительно любишь, — бурчит Юнги. Он принимает сидячее положение, нависает над студентом и, наклонившись, целует в губы.       — Я, кажется, тебя тоже.       Но Намджуну эта мысль не успевает вскружить голову, потому что в кармане Юнги загорается телефон и начинает издавать характерную мелодию звонка. Он знает, кто может ему звонить, но не посмотреть не имеет права. Родители неистово обрывают телефон, что кажется, его проще отключить, чем сбрасывать все эти звонки. Джун тоже принимает сидячее положение и говорит, пока тот отключает телефон:       — Юнги, всё правда будет хорошо.       И он верит, ведь к нему вернулся трезвый разум. Нервная трясучка постепенно отступает, и только сейчас он замечает, что на улице, оказывается, достаточно прохладно.       — Пойдём в душ. Так и заболеть недолго. — К своей удаче Юнги нащупывает ключи от машины, и его губы трогает едва заметная улыбка. Хоть в чём-то везёт. — Только сделать это надо максимально аккуратно, чтобы избежать лишних скандалов с родителями.       Получая кивок на свои слова, они одновременно поднимаются с асфальта и идут в сторону дома родителей. И Юнги в очередной раз крупно везёт, когда на парковке никого не оказывается, хотя, казалось бы, это первое место, где их должны искать. Они быстро садятся в машину, какие-то секунды и машина уже пронизывающе рычит.       — Ко мне? — спрашивает Юнги.       — Ко мне ближе.       — Значит, к тебе.