Сломленные

      С самого утра всё в замке дышало нараспев: летающие конфеты, любовные записки, выпущенные в воздух, словно стаи дроздов. День святого Валентина в Хогвартсе был не столько праздником, сколько иллюзией праздника. По крайней мере, для Гермионы.        Она шла по коридору, наблюдая, как вокруг коробок для валентинок мельтешат студенты. Кто-то надеялся сделать признание незаметно, так, чтобы никто не увидел, кому адресована открытка. Кто-то просто забавлялся и глумился над сокурсниками, отправляя вместо любовных записок письма-кричалки.       Влюбленные пары, одинокие угрюмые студенты, вероятно, не получившие ответного признания, хихикающие над валентинками старшекурсницы: все они были окутаны духом праздника. Слишком приторного, чтобы воспринимать его всерьез.        Они с Драко, конечно, не собирались ничего праздновать. Это казалось неловким, наивным, скорее даже невозможным и неуместным. Их чувства не нуждались в подтверждении в виде открыток или коробки конфет.        И всё же ей было немного обидно — не оттого, что он забыл, а оттого, что, вероятно, не счел важным помнить. Он был не из тех, кто придаёт значение датам или праздникам. Он вообще, казалось, не умел быть сентиментальным — по крайней мере, открыто. Он тщательно скрывал свои чувства от посторонних глаз.       К полудню она уже окончательно убедила себя в том, что всё нормально. В том, что он не посмотрел в её сторону за завтраком, нет совершенно ничего примечательного. Что у них нет ни нужды, ни права на этот день. Что все это — не о них.        И всё-таки когда Драко после занятий подошёл к ней в коридоре и почти небрежно бросил: — Прогуляемся до Хогсмида вечером?       Она не смогла не улыбнуться.        — Конечно, — ответила она, стараясь не обращать внимания на дрожь, что разрядом пробежала по позвоночнику.        Простой вопрос. Едва уловимое движение мышц лица. Блеск серых глаз. Предвкушение прогулки. Всего этого было достаточно, чтобы в груди Гермионы распространилось странное теплое чувство.        Всего через пару часов, в отдалении от основной дороги, они направлялись к деревне. Молча, каждый размышлял о своем. Он крепко держал её за руку, не позволяя упасть на все еще скользкой тропинке.        В тот момент, когда он остановился вблизи Хогсмида и обернулся к ней, в его взгляде мелькнуло что-то необычное — лёгкая тень улыбки и предвкушения.       — Ты мне доверяешь?        «Порой даже больше, чем самой себе», — подумала Гермиона и мягко кивнула.        — Держись крепче, — сказал он.       Мгновение — и мир разлетелся. Он аппарировал. Через пару секунд они уже стояли в центре Лондона.        Это был магловский район — шумный, с фонарями, отражающимися в мокром асфальте, с вечерним пронизывающим ветром, пахнущим газетами, кофе и выхлопными газами. Глаза слепил жёлтый свет театральных афиш.       — Это… — начала она, но запнулась.       На другой стороне улицы распростерся Королевский театр Ковен-Гарден, о котором она рассказывала ему в Рождественскую ночь. Она и забыла, что поделилась с ним сокровенным воспоминанием, но он запомнил.        И в этот момент — короткий, как вдох перед слезами — она поняла: в этом и есть истинная глубина чувств. Когда человек вдруг делает для тебя совершенно невозможное, неожиданное, чтобы просто увидеть твою улыбку.       Она не смогла сдержать слёз. Он отступил на полшага, смущённый, не зная — обидел ли? Или ей, наоборот, приятно.        — Послушай, — он начал было, — если это не то…        — Драко, — она прервала, покачав головой, — это лучшее, что ты мог сделать. Но… Разве тебе разрешено использовать магию вне…       — Не думай об этом.       Они поднялись в ложу, скрытую у самой сцены, чуть в стороне от партера, — место полупризрачное, будто застывшее между двумя мирами: сценой и реальностью. Гермиона знала, что попасть сюда — большая удача: билеты исчезали с завидной скоростью. Оставалось только гадать, сколько усилий или связей потребовалось, чтобы заполучить целую ложу.       На нём — идеальный чёрный костюм. На ней — маленькое чёрное платье, в котором она светилась еще ярче. Они вбежали в театр буквально перед последним звонком и, торопливо скользнув в боковую дверь уборной, в последний момент трансфигурировали свою одежду.       Спектакль шёл, голоса актёров окутывали зал, но Гермиону увлекало совершенно другое. Как его пальцы касались её ладони. Как он тихо рассмеялся в тёмном зале над магловской шуткой. Как он повернулся к ней в антракте и спросил:       — Ты ведь не видела этой постановки?       Ведьма покачала головой и крепче сжала его руку в немой благодарности.       Она так отчетливо помнила его прежнее лицо, что смотрело на всех с презрением, смеясь над болью других людей. Она знала, как он выглядел, когда светился собственным превосходством, как бы неосознанно указывая всем, что лучше других. Но сейчас в его чертах лица она не могла разглядеть и толики прежней надменности или острой как бритва иронии. Казалось, война стерла с его лица самодовольную ухмылку и надела на него маску сдержанности.       Как бы она ни старалась, она больше не видела в нем того нахального, раздражающего мальчишку, вечно прячущегося за спиной отца. Теперь она видела в нем отсвет такой тихой и непривычной на первый взгляд способности заботиться о своих близких, его неожиданно острый ум и выстраданное спокойствие. Волшебница никогда раньше этого не замечала, но едва заметив, не могла поверить в то, насколько эти качества в нем были очевидны.        Она не знала, всегда ли они были в нем, была ли для них подготовлена почва и высадил ли кто-то заранее семена, или эти качества взросли и расцвели в нем как сорняки — вопреки чистокровному воспитанию и отравляющему окружению. Вопреки всему.

***

      — Так и знал, — произнёс Гарри, голос его был непривычно грубым, — знал, что найду вас вместе.       Он прищурился и скривился, как от острой боли. Словно сама картина – Малфой рядом с Гермионой – била по глазам.       — Ты не видела Джинни? — спросил он, не глядя на неё.       — Нет, — ответила Гермиона, ощутив, как её голос становится тише. — Кажется, её не было на ужине.       И лишь сейчас, с запозданием, она заметила: Гарри был пьян. Достаточно, чтобы не сдерживать накопившиеся эмоции. Он явно не обошелся двумя стаканами крепкого алкоголя.       — Ясно, — он сделал шаг. — Тогда сначала с тобой. Мне нужно… поговорить, — слова соскальзывали с его языка, как ядовитые капли. Он взглянул на Малфоя. — Без лишних ушей.       — Она не будет с тобой разговаривать, — жестко произнёс Малфой и впился рукой в плечо ведьмы.       — А вот это не тебе решать, — огрызнулся Гарри и ткнул в него пальцем.       — Всё хорошо, — прошептала Гермиона, и её ладонь легла на запястье Драко, словно просила: «Позволь мне самой».       — Он сейчас невменяемый. Пусть сначала проспится, а после общайтесь сколько влезет, — твёрдо ответил Малфой и перевёл взгляд на девушку.        Она ещё раз взглянула на него и слегка поджала губы. Он понял. Конечно, понял. И отпустил — с неохотой, со внутренним напряжением, которое не прорвалось наружу лишь по одной причине: она этого не хотела.       Они с Гарри направились в глубину коридора, туда, где тусклый свет свечей отбрасывал длинные тени, похожие на призраков, что гуляют по замку.       — Я просто не понимаю, как ты можешь быть с ним после всего, через что мы прошли? Неужели ты забыла? — спросил волшебник.        — Я ничего не забыла, — её голос был тенью прежнего спокойствия. — Мы это обсуждали…       — Как ты не видишь, что он просто тебя использует, — прошипел Поттер и вновь ткнул пальцем в Малфоя, стоявшего в отдалении.        Драко не шелохнулся. Его лицо ничего не выражало, но плечи были напряжены. Он выглядел так, словно вот-вот готов был сорваться и побежать в их сторону.        — Прекрати, — прошептала Гермиона и убрала его руку.        — Он просто пользуется твоей добротой, участием и желанием оберегать всех и каждого, — он повысил голос. — Очнись, Гермиона! Ему плевать на тебя, как и на всех вокруг, кроме себя самого.       Она вздрогнула, как от пощечины.       — Он изменился. Мы все изменились, если ты не заметил.        — Люди не меняются, Гермиона, — нарочито спокойным тоном произнёс Поттер. —Особенно Пожиратели смерти.        Последние слова ударили Гермиону по больному. Она резко выдохнула и вскинула голову, чтобы непрошеные слезы не скатились раньше времени.        — Снейп тоже был Пожирателем смерти. Но он не был плохим человеком, — ответила она и опустила голову. В груди обида сменилась тихой яростью.       — Снейп отдал жизнь за то, чтобы дело Ордена Феникса было завершено! Пока Малфой отсиживался у себя в поместье. Или чем он там, черт возьми, занимался! Если ты забыла, он чуть не убил Дамблдора, — слишком громко произнёс волшебник и запнулся. — А скольких людей он всё же убил, Гермиона? Ответь, ты знаешь, скольких он впоследствии убил?       — Дамблдор ведь знал… —  она замялась. — Драко не сделал…       — Нет, потому что смелости не хватило, — Гарри сжал губы в натянутой усмешке. — Твой любимый Драко на самом деле трус, который даже не смог верно служить своему Лорду. Он просто жалок, — прохрипел он и схватился за стену, чтобы не упасть. — Он и мизинца твоего не стоит, а ты волочишься за ним, как сопливая второкурсница.       — Хватит! — губы Гермионы начали предательски дрожать. — Ты не знаешь…       — Конечно, ведь только ты у нас знаешь все на свете, — перебил он, слегка закашлявшись. — Я пытаюсь тебе помочь. Как ты не понимаешь, у меня больше никого…       Он запнулся и замолчал.       — Ты злишься. Не на меня, — сказала она спокойно, собрав остатки своего самообладания. — И даже не на него. Ты злишься на Джинни. Хватит винить меня в том, что между вами произошло. Если ты продолжишь напиваться и оскорблять всех вокруг – рядом с тобой вообще никого не останется.        Гарри моргнул и посмотрел на неё внимательно, как будто только сейчас осознал произошедшее.       — Я больше не хочу тебя видеть, — Гермиона развернулась и направилась вдоль по коридору.       Всё это время Малфой неподвижно стоял на том же месте и пристально наблюдал за происходящим. Он понимал, что вмешиваться нет смысла, она бы этого не позволила.        Произнесённые Поттером слова едва ли могли его задеть так, как они задели Гермиону. Сейчас это уже не имело никакого значения, он и сам прекрасно справлялся с ролью собственного обличителя.        «Сложно отыскать судью строже, чем мы сами», — сказал бы отец. Но его голос давно перестал мучить Драко.       Он направился за ней — неспешно, словно тень. Волшебник и не подумал подходить к пьяному Поттеру, который, вероятнее всего, завтра ничего не вспомнит. Тратить на него время означало бы, что слова Поттера имеют вес. Но Малфою было давно плевать, что о нем думают окружающие.        Кроме нее.        Гермиона забежала в ближайшую ванную, открыла кран, чтобы умыться, но тут же рухнула на колени. Она уже не сдерживала слёз и позволила им падать на холодный кафель. Она не плакала — она распадалась.        Ей казалось, будто невидимые пальцы — холодные, упрямые — сомкнулись у неё на шее и душили. Она пыталась вздохнуть, но обида, усталость и злость не позволяли ей пошевелиться.       Даже в самых страшных кошмарах Гермиона не допускала, что Гарри способен на такое. Он знал её уязвимые места, точно знал, как ударить побольнее. Гарри всё ещё значил для неё слишком многое. Но даже понимание того, что без алкоголя он никогда бы не сказал ей ничего подобного, не облегчало тяжести брошенных им слов.       «В каком отчаянии он находится, если начал так много пить?» — мелькнула мысль, но ведьма тут же откинула ее подальше.        Малфой зашёл вслед за ней и остановился в дверях. Он уже не раз видел ее в таком состоянии, но почему-то сейчас подойти и утешить стало для него непосильной задачей. Драко ненавидел Поттера за то, как мерзко тот поступил, но себя он ненавидел больше.       — Хочешь, чтобы я ушёл?       — Нет, останься, — она шмыгнула носом и вытерла слезы.        Он опустился рядом, взглянул на её опухшие глаза и дрожащие губы и нежно провёл рукой по волосам. Притянув к себе, он поцеловал ее в висок.       — Всё будет хорошо, — соврал Драко.        Она вновь заплакала. На этот раз из-за него. Гермиона старалась избегать мыслей о том, чем Драко был занят во время войны. Убивал ли он? И если да, как это принять? Возможно ли такое принять?        — Ты… — запнулась Гермиона и сглотнула. — На войне, ты…        — Да, — выдохнул он.        Одно слово. Признание.       — Скольких?       Тишина.        Она ждала, как ждут, когда лёд под ногами треснет, — уже готовая упасть.        Но он молчал.        — Ты сожалел?       — Да.       Вода из крана мерно капала, разбиваясь о поблеклую раковину. Этот звук словно отсчитывал минуты, секунды до того, как осознание всего происходящего вновь обрушится на плечи молодой уставшей волшебницы.        — Раньше, когда я закрывал глаза, я видел их лица. Почти каждую ночь, — его голос был тихим и безжизненным. — Но потом появилась ты.        Её насмешливый взгляд, её смех и лукавая улыбка. Её карие глаза, в которых таилось столько боли и одиночества, что он невольно начал сочувствовать ей. Совершенно неожиданно она стала для него облегчением, вытеснившим кошмары.       Гермиона ожидала продолжения, но спустя пять минут молчания вдруг поняла, что руки Драко больше не обнимают её. Он стоял, повернувшись к ней спиной, и смотрел на витражное окно, покрытое толстым слоем пыли.        — Поттер прав, — холодно произнёс он. — Ты слишком добра ко мне.        — Не смей так говорить.        Он не обернулся.        — Я не хочу, чтобы ты видела во мне того, кем я не являюсь.        Гермиона знала. Они оба понимали всю фатальность их отношений. Война, предательства, общественное давление, собственные предубеждения... Они были сломлены — порознь, но в этой надломленности всё же удивительным образом совпадали.       Волшебница недоумевала, как всего один вечер низверг ее из блаженного неведения в пучину гадкой правды.       — Уже поздно, тебе нужно возвращаться в спальню.       Она видела, как он напряженно что-то обдумывал, будто хотел сказать нечто важное. Но, вероятно, так и не решился.       — Снова уходишь от разговора?        — Мы вернёмся к этому, когда оба будем готовы. Обещаю, — сказал он тоном, не терпящим возражений. — А сейчас тебе нужно отдохнуть.        Он ушел первым. Несмотря на позднее время, они решили не испытывать судьбу и вернуться в общежитие порознь.        Но Гермиона не смогла отыскать в себе сил подняться. Она продолжала сидеть посреди ванной, прижав колени к груди, и прислушивалась не к тишине, а к тому, что набатом звучало внутри нее.       Человек не становится чужим в одночасье, перед этим следует череда неверных выборов, случайностей и предопределённостей. Гермиона гадала, на каком этапе отдаления они с Гарри и Джинни находились в данный момент. Возможно ли ещё что-то исправить? Когда трещина между ними превратилась в пропасть?        Воспоминания наплывали хаотично — бесконечные дежурства у костра в лесу, когда они с Гарри и Роном противостояли втроём всему миру. Бессонные ночи в палатке. Кошмары Гарри, и Рон, снедаемый тревогой за близких. Крики. Преследования. Страх. Но она держалась. Всегда держалась.       «Когда я стала лишней?»       Больнее всего было не то, что Гарри на неё кричал, а то, с какой лёгкостью он это делал. С какой привычной злостью он говорил все то, что должен был прятать. Словно для него она уже давно стала «чужой».       И Джинни…       Яркая, дерзкая, упрямая. Та, что дёргала её за рукав за завтраком и уговаривала отдохнуть, та, что всегда с вызовом смотрела в лицо страху. Теперь же остались только редкие взгляды через стол. Она медленно становилась тенью самой себя. Гермиона заметила, не могла не заметить, как искусно Джинни оградилась ото всех. Так, словно это было для нее чем-то естественным, привычным.        Раньше она бы с уверенностью сказала, что даже находясь в глубокой ссоре, люди способны найти дорогу друг к другу. Но она больше не была в этом уверена.       «Что между нами произошло?»       Гермиона не знала. Она не хотела верить, что Джинни все же осуждает её. Или ненавидит. Что именно Гермиона стала главным звеном в цепочке событий, которые привели к расставанию Гарри и Джинни.        Ведьма понимала, что дело вовсе не в Драко, не только в нем. Что-то оборвалось ещё до него. Может, еще летом, когда Гермиона начала избегать друзей, чтобы не чувствовать. Или осенью, когда она начала почти каждую ночь видеть его лицо. Сопереживать ему.       Но в январе, когда Джинни практически перестала с ней разговаривать, а Гарри — начал пить, она наконец поняла, что пропасть между ними увеличивается в геометрической прогрессии.        Единственным, кто остался рядом, оказался Малфой. Он не просил прощения. Не обвинял. Не требовал понимания. Он просто был, и этого почему-то хватало. Может, потому, что они не старались исправить друг друга.