Сломленные

      — Ты скучаешь по дому? — прервала тишину мрачного коридора Гермиона.       Она сидела на каменных перилах лестницы, ведущей на седьмой этаж, и медленно болтала ногой. Каштановые кудри разметались в разные стороны от быстрой ходьбы, и она небрежно заколола их карандашом. На ее лице застыло меланхоличное выражение.       Рядом, облокотившись спиной на холодные балясины и слегка склонив голову, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя, сидел Драко. Они, уставшие и вымотанные за бесконечный учебный день, находили удивительное умиротворение рядом друг с другом в темноте пустующего этажа.       — Нет.       Гермиона знала. Конечно, знала. Его «нет» было предсказуемо. Но почему-то она не могла не спросить. В последние пару дней Драко проявлял несвойственную ему откровенность.       — А я скучаю, — продолжала Грейнджер свои размышления, — не по стенам, не по вещам. По безопасности. По голосам родных, которые знали меня с детства. По взглядам, не требующим объяснений. Дом – это ведь вовсе не здание.       — Мне кажется, в последний раз я испытывал нечто похожее на третьем курсе, — хмыкнул Драко.       Гермиона обернулась к нему в явном замешательстве, в её глазах читался всего один вопрос: «Почему именно на третьем курсе?»       Но она так ничего и не сказала. Слова почему-то застряли в горле. Выражение ее лица не скрылось от проницательности волшебника. Он тяжело вздохнул, вероятно, не желая притрагиваться к болезненным воспоминаниям.       — После четвертого курса все сильно изменилось, — отрешенно произнёс он. Так, словно его это вовсе не касалось.       — Да, — её голос едва дрогнул.       В памяти вспыхивали отрывки прошлого: международный чемпионат по квиддичу, Турнир Всех Волшебников. Слова Гарри о том, что Он вернулся, в которые никто не верил.       «Волдеморт вернулся», — поправила себя ведьма.       Почему она сразу не подумала об этом?       Последние месяцы сознание её напоминало туманное озеро: кое-где проглядывали берега, но в основном всё было окутано блеклой рассеянностью. Казалось, разум прятал от нее тяжелые воспоминания. Защищал. Тягостное прошлое хаосом обосновалось внутри. Она не знала, что с этим делать, и чувство неподконтрольности собственной памяти начинало пугать ее.       Но хотела ли она помнить все?       — Я видел слишком много смертей в Мэноре, — тихий голос Драко прервал ее размышления. Вероятно, он истолковал ее молчание по-своему. — Язык больше не повернется назвать то место домом. Это склеп, тюрьма, пыточная, что угодно, но не дом.       Последнее слово он буквально выплюнул к её ногам. Кажется, она впервые так четко заметила ту сторону, которую он, вероятно, никому не хотел показывать. Уставшую, озлобленную, сломленную.       То, что его семья была сторонниками Волдеморта, не означало, что для него это не было таким же испытанием, как для нее. Возможно, ему было даже чуть сложнее, ведь он видел, как его дом, его семью, его привычную жизнь разрушает чужая злость, ненависть и мания величия. Он наблюдал, как гниют цветы в его саду, как ломаются судьбы его родных и друзей, но не мог ничего изменить.       Или... не хотел?       — Как ты не сошёл с ума, находясь там?       — Кто сказал, что не сошел? — уголки его губ дрогнули в полуулыбке, но взгляд оставался серьезным и напряженным.       — Я серьезно.       — Окклюменция.       На этом слове брови Гермионы взметнулись вверх. Конечно, она много читала об этом. Она также помнила о том, как Гарри старался освоить азы на 6-м курсе. Но его попытки сложно было назвать удачными.       Обычно волшебникам требовалось несколько лет, а порой и десятков лет, чтобы в достойной мере освоить окклюменцию и лигельменцию.       — Снейп показал мне основы, дальше я учился самостоятельно, — продолжил Драко.       — Но это достаточно сложная магия. Требуются годы, чтобы… — она запнулась. — Как?       — Каждый день я выстраивал стены в своём сознании, это помогало очистить разум от чувств и эмоций. Со временем я научился отражать попытки проникнуть в мой разум.       — Удивительно, — пробормотала ведьма и устремила взгляд куда-то в пустоту.       — Это не так сложно, как об этом говорят. Но нужна постоянная практика. Очень много практики.       — Одной практикой, как ты говоришь, больших успехов не добьёшься. Чтобы так быстро овладеть окклюменцией, нужны способности, — Гермиона с удивлением и некоторым восхищением посмотрела на него. —Ты прирожденный окклюмент, Драко!       Однако слизеринец, казалось, не разделял восторга волшебницы. Он взглянул на нее и поджал губы.       —Ты можешь научить меня? Хотя бы попробовать. Это могло бы помочь…       — С чем?       Она замялась, заламывая пальцы.       — С паническими атаками. Теоретически я могла бы выстраивать стены вокруг разума, чтобы страх не проникал вглубь.       — Нет, — произнёс он слишком резко. — Окклюменция поможет лишь на короткое время. Все непрожитые чувства и эмоции будут накапливаться как снежный ком и в конечном итоге выльются во что-то намного более серьезное, чем приступы паники.       — Но ты даже…       — Нет, Грейнджер. Тебе нужна помощь целителей, — девушка вновь собиралась что-то возразить, но Малфой продолжил. — Это не подлежит обсуждению. Ты понимаешь, что это не шутки? Такие вещи сами не проходят.       — Откуда ты знаешь? — порой её ужасно раздражала его упертость и нежелание хотя бы выслушать её доводы, но в этот раз что-то было не так. — Ты с этим уже сталкивался, — она не спрашивала, утверждала.       Он встал и подошел к ней практически вплотную.       — У моей семьи есть, — он осекся, — был хороший целитель разума, который занимается реабилитацией пациентов после заклятий, травм головы и серьёзных потрясений. Я свяжусь с ним, он поможет тебе.       Гермиона растерянно смотрела на него и, кажется, совсем перестала дышать. Страх начал окутывать её, приветствуя в своих холодных объятиях.       — Тебе не придётся ложиться в больницу, обещаю, — попытался успокоить волшебник, — Гермиона, посмотри на меня, — Драко мягко взял девушку за плечи и взглянул в карие глаза.       — Что?       — Пообещай мне, что ты хотя бы попробуешь. Ради меня.       — Ради тебя, — повторила Гермиона и глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться.       Малфой притянул её к себе и крепко обнял. Он чувствовал, как она начала рвано дышать, крошиться в его объятиях, и крепче сжал ее плечи, пытаясь укрыть от всего мира.

***

      Во дни древние, когда земля была ещё юна, и прах её не знал множества поколений, и сердца людские были непорочны: тогда жили волшебники с сынами человеческими, и не было между ними разделения.       Но неведомы были волшебникам пути дара своего, а магия их была как буря: дикая и неукротимая, как гром в ночи и вихрь в пустыне. Нарекли их люди богами, посланцами силы превысшей, и преклонялись пред ними, и воздавали им славу. И были волшебники возлюблены народом, и приносили им плоды земли, и чтилось имя их в жилищах и на площадях.       Минули времена, и возросло разумение волшебников; учились они творить слово силы, и варить снадобья крепкие, и обвязывать чарою тела и души. Возгордилось сердце их, и сказали они в себе: «Мы выше сынов человеческих, ибо в нас — огонь, коего не могут коснуться прочие».       И воздвиглась стена между волшебниками и народом, и омрачились сердца людские, остыла вера их. Когда пришло слово о Едином Боге, и свет Христов возжёгся в народах, воздвиглися гонители на волшебников. Схватывали их и истязали, и предавали пламени, говоря: «Се — слуги тьмы, и скверна их мерзка».       Обратилась любовь в ненависть, и страх омрачил очи человеческие, и отвергли они тех, кто обладал даром недоступным. Умалилось число владеющих магией, и была угроза погибели на племя их. И сокрылись они от очей мира, изгладили имя своё из летописей народов, растворились в преданиях и остались лишь в сказаниях, мифах и мечтах забытых.       Гермиона захлопнула книгу.       Чем дольше она искала информацию о том, как отыскать родителей, тем больше погружалась в истоки появления магии как таковой и основы магловской теологии. Казалось, что там могут быть сокрыты ответы: «Как очертить границы своих магических возможностей?», «Как обратить заклинания вспять?»       «Как мне быть?»       Она закрыла лицо руками. Вечером в библиотеке, как обычно, было тихо и темно.       Гермиону удивляла стойкая, порой безграничная вера маглов в единого Бога – создателя всего сущего. Она едва ли могла назвать себя и своих родителей верующими. Но ведьма знала, точнее, читала о том, что вера спасала людей даже в самые темные времена.       Верила ли она в то, что когда-нибудь вновь увидит отца и мать?       «Да. Тысячу раз да».       Хотя отчаяние и твердило ей, что вера её глупа и необоснованна. Но, как и любое живое существо, она хваталась за спасительную соломинку, чтобы выжить. Чтобы продолжать верить. Той самой соломинкой для нее стал профессор Грейвс.       Она ждала и боялась его возвращения в школу, поскольку от его слов зависело слишком многое. Получилось ли у него отыскать возможность помочь ей? И если нет...       — Как жить дальше?       Мягкий звук шагов вразрез с тишиной библиотеки вывел её из безмолвного оцепенения.       — Ты тоже разговариваешь с книгами?       Гермиона вздрогнула и повернула голову. Рядом, словно возникнув из ниоткуда, уже сидела Луна. Белые как снег волосы спускались на плечи, а взгляд её был направлен куда-то в пространство между полками.       — Нет, — отозвалась Гермиона не без удивления, — я, скорее... слушаю.       — О, это тоже хорошо, — Луна слегка улыбнулась, будто соглашаясь с чем-то давно ей известным. — Книги ведь не любят, когда их прерывают.       Они сидели в тишине. Минуту. Или вечность. Луна никуда не торопилась — казалось, она готова была просидеть здесь до самого утра.       — Ты ведь все еще ищешь их?       Гермиона подняла голову. Она хотела бы сказать нет, отмахнуться от неприятного вопроса, но что-то внутри заставило ответить: — Я устала.       — Усталость – это уже что-то, — заметила Луна, склонив голову. — Пустота звенит, а усталость шуршит. Значит, ты всё ещё ищешь.       — Я не знаю, где они, Луна, — прошептала Гермиона. — Я не просто потеряла их. Я сама вытолкнула себя из их жизни. Они теперь совершенно другие люди. Живут где-то, может, у моря, может, в горах. И даже если я окажусь перед ними — они меня не узнают. Не вспомнят.       Луна тихо кивнула, с такой естественностью и легкостью, словно они беседовали о погоде или вчерашнем матче по Квиддичу.       — Я всё перечитала, — выдохнула Гермиона. — Все книги о памяти, о контрзаклятиях, о ментальной связности, об эмоциональных якорях. Но если ты сама захотела, чтобы тебя забыли… если ты вложила в это всю силу… то как вернуть память? Без последствий, без осложнений?       — А ты не думала не возвращать? — тихо спросила Луна.       — Что ты имеешь в виду?       — Может, ты просто должна идти вперёд? Не вспять. Искать не тех, какими они были, а тех, кем они стали без тебя. И встретиться с ними уже другой. Не воссоздать, а заново родиться рядом.       — Ты веришь в Бога? — неожиданно даже для себя спросила Гермиона.       — Нет, — ответила Луна легко и просто. — Но я верю в невозможное. А это почти то же самое.       Чуть подумав, она добавила:       — А ещё я верю, что люди находят друг друга, даже когда это кажется невозможным. Иногда случайно. А иногда — просто потому, что кто-то очень хочет, чтобы это случилось.       — Ты правда так думаешь?       Луна повернулась к ней, её глаза были удивительно серьёзны и пронзительны:       — Я знаю.       Гермиона вдруг ясно представила: утреннее солнце, в окнах чужого дома мужчина с седой прядью в волосах читает газету, а женщина готовит завтрак. Они смеются. Смотрят друг на друга с тем выражением, которое не тронули война и все тяготы волшебного мира. И вдруг на их пороге появляется она — совершенно незнакомая и чужая.       Что сказать? Что взять с собой — письмо, фотографию, детскую книжку?       А стоит ли?       Луна поднялась, коснулась пальцами корешка тома с надписью «Анатомия памяти» и улыбнулась:       — Иногда звёзды сгорают, чтобы ты могла найти дорогу во тьме. Ты — не забвение. Ты — причина.       Она исчезла так же тихо и быстро, как появилась, но оставила после себя намного больше мыслей, чем было до.       Гермиона вновь осталась одна. И кажется, впервые позволила себе представить: а что если? Что, если она всё же найдёт их?       В мечтах это выглядело почти торжественно: аккуратный дом с цветами у двери. Старая дверь откроется со скрипом, и она не сразу, но шагнет внутрь. Сначала она увидит лицо матери, такое родное, с мягким и добрым взглядом. Затем — отцовскую фигуру, слегка сгорбленную в кресле с книгой.       — Простите… — скажет она. Или, может быть, сдержанное: «Здравствуйте…» Или — ничего.       На этом моменте все обрывалось, поскольку мечтам рано или поздно суждено было столкнуться с реальностью.       Заклинание возврата памяти было делом тонким и сложным. Оно не просто приносило воспоминания — оно возвращало чувства, связанные с этими воспоминаниями. А значит, и боль, ужас и страх. И, вероятно, предательство: как дочь могла изгнать родителей из собственной жизни? Ей казалось, она непременно увидит это в глазах отца. В дрожащих руках матери. Они вспомнят всё — и любовь, и утраты, и то, как однажды проснулись на другом конце земли без чего-то очень важного, без части самих себя.       Но как бы Гермиона ни корила себя, она не жалела. Не могла. Всё, что она сделала, было актом любви, отчаянной, но сильной.       И всё же — как говорить с ними после? Как жить рядом?       Она представила: они обнимут её. Мать будет беззвучно плакать, а отец, вероятнее, уйдёт в сад, и только вечером поставит перед ней чашку чая, как в детстве. Без слов, но с явным намерением понять и принять.       А потом? Что потом?       Она не знала.       Она уже не просто студентка, не просто дочь. В ней теперь было что-то лишнее, чужеродное спокойному миру родителей: тьма войны, память о гибели и страхе, о том, как воздух дрожал от всполохов заклинаний.       Им придётся начинать всё заново. Учиться быть рядом. Учиться прощать. В первую очередь самих себя.       Гермиона обвела взглядом библиотеку и, кажется, впервые за многие дни вздохнула медленно и спокойно. В этом действии было что-то новое. Возможно, решимость. Или, быть может, надежда.

***

      В Большом зале Хогвартса было шумно, как это обычно бывало во время завтрака. Студенты болтали, смеялись, ерзали на стульях и доделывали домашние задания перед занятиями. Но Гермиона совершенно этого не замечала. Она медленно размешивала овсяную кашу и смотрела куда-то в пустоту. В голове мелькали отрывки недавнего разговора.       — Драко, — высокий женский голос отразился от холодного камня темного коридора.       — Пэнси, — прежде чем обернуться, произнёс он.       Малфой был спокоен и почти расслаблен. Ничто в его голосе или поведении не выдавало того, что всего пару минут назад он крепко обнимал ведьму с Гриффиндора.       Гермиона всегда удивлялась его поразительной способности искусно скрывать свои истинные чувства и эмоции, поскольку ей это давалась с большим трудом.       — Мы можем поговорить?       — Сейчас? — он в удивлении вскинул одну бровь. — О чем?       — Тео сказал, если я выговорюсь, мне станет легче.       — Ну конечно, — он хмыкнул и убрал руки в карманы мантии, подходя ближе к однокурснице и когда-то близкой подруге, — старина Тео и его мудрые советы.       В тишине коридора было слышно сбивчивое дыхание Паркинсон. Гермиона, прячась в углублении между стеной и статуей рыцаря, замерла, чтобы не выдать себя.       — Ты знаешь, я и сама терпеть не могу все эти сопли, но…       Это было так непохоже на Пэнси Паркинсон — стоять и мяться от переживаний, как наивная первокурсница.       — Я знаю, что ты никогда меня не любил.       — Пэнс, сейчас не…       — Нет, послушай, — она хотела было сделать шаг к нему, но в последний момент передумала. — За мной таскалось немало парней. Меня любили так сильно, что этих чувств хватило бы на двоих. Но ты, — она споткнулась на этом слове, — как бы я ни старалась, ты всегда оставался холоден ко мне. Ко всем. Я знаю, каким чутким и заботливым ты можешь быть, особенно когда этого никто не видит. Но в твоем сердце никогда не было любви, — она прервалась, переводя дыхание, словно бежала марафон, — и тогда мне впервые захотелось самой подарить ее. Тебе. Отдавать, а не получать, понимаешь?       Он молча слушал, казалось, его лицо оставалось безучастным, но плотно сжатые губы выдавали напряжение.       — Я хотела поблагодарить тебя, — Паркинсон улыбнулась, казалось, впервые за долгое время спокойно и открыто.       — За что?       — Спасибо, что научил меня любить. Надеюсь, кто-нибудь когда-нибудь научит тебя в ответ.       Бросив эти слова, она резко развернулась на каблуках и скрылась в тени коридора. Звук ее шагов раздавался еще несколько минут, в конце концов стихнув вдали.       — Можешь выходить, она ушла, — отстраненно произнёс Малфой спустя пару минут.       Гермиона ловко выскользнула из своего укрытия и остановилась позади волшебника. Он так и остался стоять на месте, словно в оцепенении.       Она знала, что не должна была этого слышать, что слова Пэнси принадлежали только ему.       — Драко, — она положила руку на его плечо, но он никак не отреагировал.       — Не надо.       — Мне очень…       — Мы не будем это обсуждать. Спокойной ночи, — не оборачиваясь, он скрылся в темноте, как и Паркинсон несколько минут назад.       Гермиона осталась одна. В ее груди боролись два совершенно противоположных чувства: как бы она ни относилась к Пэнси, ее слова звучали удивительно пронзительно и по-своему печально. Однако проклевывающаяся ревность, такая неуместная и глупая в данный момент, убивала любое сочувствие к слизеринке.       Всякий раз, когда Гермионе казалось — впрочем, это всегда было именно казалось — что она приблизилась к Драко на шаг ближе, он своим молчанием и избеганием отодвигал ее на два шага назад. Она пыталась проникнуть сквозь аккуратно выстроенные стены, где вместо камня — безмолвие.       Она чувствовала, что топчется на месте, но как бы ей ни было обидно и неприятно, она не могла перестать пытаться, поскольку то, как он обнимал и целовал ее в лоб тайком между занятиями, как смотрел на нее в Большом зале, все это делало ее самой счастливой ведьмой на свете.       — О, Джинни! — выкрикнул чей-то голос, который вернул Гермиону в реальность. Это был Симус, приветливый и неуместный, как всегда.       — Не видел тебя с прошлого года, — добавил он весело, но с явной трещиной в голосе. Его смех повис в воздухе, когда он понял, что никто не смеется над его шуткой. — А где Гарри?       — Понятия не имею, — фыркнула Джинни, присаживаясь рядом с подругой, чуть сдвинув подол мантии — жест рассеянный, несущий в себе волнение и раздражение.       В этот самый момент в Большом зале появился Гарри. В его походке было что-то неровное, как у человека, которого злит даже собственный голос. Лицо — отстранённое, взгляд — режущий. Он прошёл мимо, не обернувшись на приветствия Невилла и Симуса.       — Эй, когда вы вернулись? — спросила Гермиона, глядя теперь уже на Джинни.       — Час назад, — последовал короткий ответ.       Повисло молчание.       — Что произошло между вами? — Гермиона перевела взгляд в дальний угол зала, туда, где с неестественно прямой спиной сидел Гарри. Он не ел, изредка бросая короткие, будто случайные взгляды в их сторону.       — Ничего. Всё прекрасно, — проговорила Джинни с тем ядом, что может источать только очень раненный или очень гордый человек.       — Джин, я серьёзно. Почему Гарри сел отдельно?       — Я не умею читать чужие мысли, — её голос был острым и холодным. — Если тебе так интересно, спроси у него сама.       — Вы поссорились?       — Мы расстались.       Гермионе потребовалась пара минут, чтобы осознать сказанное. Расстались. Она попыталась уместить это в своем сознании, но у нее не получалось. Нет, это было совершенно невозможно. Это ведь Гарри и Джинни. Гермиона уже не могла воспринимать их отдельно друг от друга — они были отличной парой.       — Почему? — спросила она тихо, будто боялась спугнуть ответ.       — У тебя было такое, — начала Джинни, отводя взгляд, — что ты желала чего-то так сильно, что желание становилось сильнее тебя? А потом, когда ты наконец это получила, оказывается, что ты хотела совсем другого. Что ты ошиблась в своих мечтах и наивных иллюзиях.       — Нет... Не думаю.       — А у меня было, — она пододвинула к себе тарелку с омлетом с таким видом, будто собиралась разбить ее или кинуть в кого-то.       — Отношения — это такая дрянь, Герм. Почему я всегда должна идти на уступки и подстраиваться, не получая даже толики того же взамен.       — Джин… — Гермиона мягко взяла её за руку, — мне жаль. Я уверена, вы сможете поговорить. Найти общий язык. Сможете все исправить.       — Чтобы что-то исправить, — произнесла Джинни с бесстрастной отрешённостью, — нужно, чтобы было что исправлять, — она выдернула свою руку и, так и не притронувшись к еде, выбежала из Большого зала.