Victime de ma Victoire

«Когда хорошо, от этого только хуже»

      И в горле лезвием встал вздох: чертеж был идеален. Не в чистоте построения, но в остроте сути. Небрежные линии, по-хамски насмехаясь, лая, выстроились в истинную, яростную, честную структуру рассуждений. Расчеты, приведенные ниже, мажорными нотами выплавлялись в единый аккорд. Безнадежно прорывные теории.       Тонкие пальцы продолжали листать дневник, влюбляясь.       Самонадеянно. Ново. Нагло. Немного эгоистично. Завораживающе. Настолько хорошо, что становилось плохо — сколько юнцу? Двадцать четыре? Вот новая строка — и новая идея. Как он смел одним предложением перекрыть годы жизни, с такой легкостью, с такой прозаичностью, с такой нежностью. Захотелось вырвать страницы с мясом.       «Джейс Талис», на каждой из них. Он догадался, что он гений, и боится чужих притязаний? Беспричинный и напрасный труд: большинство не поймет и толики написанного, ведь как известно, массы никогда не впечатляются логикой, но только чувственными образами. Массы не увидят красоту и мелодичность измышлений. Не увидят хаотичность, разрывающую разум трассирующими пулями, разум, что прямо сейчас сладострастно стекал в нижнюю часть живота, взывая; не увидят болезненную наивность меж строк, беспечную, драматичную.       Последнее чуть не погубило Джейса.       Тогда. В ту ночь.       — Ну, как тебе?       С тех пор минул месяц, но каждый раз, когда Джейс Талис придумывал что-то новое, он мчался к Виктору, и Виктор заново открывал дневник, и заново сходил с ума от ироничности происходящего. «Ну, как тебе?». Снаружи шум. Вокруг люди. Бал-маскарад в честь Дня Прогресса в самом разгаре, а они стоят у стены, в темном углу, и вновь обсуждают работу. Откуда же это странное чувство, которое восхищает также, как и тревожит?       — Продолжай работать, и между нами все будет хорошо.       — Что, так понравилось, что готов сотрудничать дальше?       Je frissonne poignardé par le beau, c’est comme dans l’âme le couteau.       — Да, — сухо ответил Виктор. — Только прошу, не являйся в лабораторию в этом наряде.       — Почему?..       Лиловый фрак с серебряной вышивкой в виде цветов на лацканах, да дальше нитями по всей изящной линии, по подолу. Невозможный лиловый жилет с атласным блеском. Черная, вызывающе декоративная рубашка, с растрепанными жабо и рукавами, вспученная на бицепсах и груди, и бриджи, бриджи обтягивали стройные ноги шелковой тюрьмой. Виктор готов был поклясться, что под высокими сапогами прячутся чулки.       Сам он оделся поскромнее, соблюдая дресс-код торжества, но выбрав классическую гамму. Фрак иссини-черный, рубашка белая, с минимальным количеством украшений. Вместо избытка кружев брошь, напоминающая лилию. Серебряный жилет плотнее, чем у Джейса, сегодня он исполнял роль корсета. И обувь Виктор подобрал удобнее — это было одно из условий его присутствия на «празднике жизни». Бомонд раздражал сам по себе, Джейс до одурения глупыми вопросами, хлопками по плечу и любовью метнуться куда-то в сторону, в поисках то ли алкоголя, то ли ощущений.       — Это… не совсем рабочая форма.       — Да уж, — Джейс рассмеялся. — Жаль. По мне так забавная штука. Я бы так и по Академии ходил.       — Мне лично вполне хватило одного тематического вечера, собираюсь в дальнейшем надевать фрак и подкрашивать глаза примерно никогда.       — А ты подкрасил? — лицо Джейса вдруг оказалось в опасной близости, так что Виктор смог рассмотреть узоры в буро-желтой радужке. — А я и не заметил. Мне казалось, у тебя всегда эта черточка у глаз.       — Зато по тебе заметно, что ты старался, но не справился, — Виктор ответил беззлобно, посмеиваясь, но Джейс сразу стал пытаться стереть подводку с века, делая все еще хуже.       — Вам очень идет, месье Виктор.       — Советница Медарда, — повинуясь законам театра, Виктор чуть склонил голову, приветствуя женщину, и тут же боковым зрением отметил как вскинулся Джейс. Джейс смотрел на Советницу не отрываясь, забыв о приличиях, и стоило той бросить взгляд из-под ресниц, Талис зарделся, мгновенно смутившись своего наряда.       — Новая трость?       — Подобрал под фрак.       — Не ожидала Вас здесь увидеть. Я слышала, что бывший ассистент профессора нелюдим и не любит выходить из лаборатории. А здесь сразу весь высший свет. Тяжело, наверное.       — Не мог же я оставить Джейса одного.       Медарда протянула Талису ладонь, и тот завороженно взял ее, легко целуя тыльную сторону. Удивительно, как сошлись звезды — роста Джейса как раз хватало, чтобы дотянуть до пальцев женщины, чья юбка железным куполом накрывала несколько ближайших квадратных метров, не подпуская к хозяйке незваных гостей.       Откуда же это странное чувство…       — Я схожу за шампанским, — видимо, Джейс смутился окончательно раз сбежал.       Медарда выждала паузу: Виктор невольно обратил внимание на ее умение подавать себя даже при столь необычных обстоятельствах. Ни один из мимо проходящих не был обделен вниманием Советницы, тому поклон, другому улыбку, третьему пару слов об инвестициях и «жду вас на ужин, в среду». Ловкачка.       — Что вы думаете о Джейсе, месье Виктор? — спросила Мэл, не поворачивая к собеседнику головы.       — Взбалмошный юноша, но… бесконечно одаренный, — искренне ответил Виктор. И почти сразу же пожалел об этом.       — Осмельтесь поблагодарить этого восставшего безумца за меня. Хорошего вечера.

***

      Когда Джейс вернулся, Мэл уже ушла, и Талис вздыхает — к несчастью, вздох выдает его чувства.       — Будем считать, что ты принес этот бокал мне.       — Я взял только два?..       — Да. Руки-то у тебя две. Очень неудобное свойство, — заметил Виктор, впервые за долгий вечер отпивая. Голова все еще была занята новой теорией Джейса, суматохой, вызванной Джейсом, проблемами, созданными Джейсом, так что шампанское не самая дурная идея. Кто знает, может хоть чуть-чуть отпустит.       — С тремя руками тоже неудобно.       — Очень даже удобно.       — Асимметричная модель тела, Виктор, это мгновенное нарушение баланса, а значит и распределения веса по телу, а значит и деформация скелета, скелетных мышц.       — На что тебе законы физики? — Виктор так торопился успеть к точке в предложении, что залпом опрокинул бокал и забрал у Джейса второй. — Просто измени точку опоры. Ее можно поместить ровно в середину искомой конструкции.       — Да ты издеваешься. Рука же не будет висеть плетью, или для чего ты ее там придумал? Одно неверное движение, и тело поведет под тяжестью сплава. И учти, что речь все еще о человеке, а мы нагружаем его механизмом с подвижной конструкцией.       — Как птицы не теряются, когда летают, как сохраняют баланс? Внутренний гироскоп. Нам нужен стабилизатор.       — У тебя мой дневник?       — Да, только здесь негде, не вижу стола и шумят, пойдем или на балкон, или в лабораторию…

***

      Джейс Талис раздражал до одурения.       Годы Виктор отдал ремеслу — вытачивал навыки, засиживался допоздна, волочился за светлейшими умами Академии, выхватывая неаккуратно брошенные в воздух фразы, чтобы, препарировав их, внести результат в очередной столбец.       Годы он проектировал механизмы, наблюдая за работой большинства из них лишь в теории — недостаточно финансирования, мой дорогой мальчик! Хотя хвалили его часто, но что толку? Сапожник без сапог, гений без признания, ассистент, второй план, что подарил Джейсу Талису второй шанс. И лошадь сыграла, Фортуна громогласно известила о прибытии Чуда. Внимание, внимание, дирижабль в новую эру отправляется со второй платформы.       Годы Виктор отдал ремеслу, а Талис будто не старался. Он строчил в дневнике без должного пафоса к собственному гению, неуклюже выписывая новые истины.       Интересно, что было бы с миром, если бы все Заповеди создавались также — вперемешку с ругательствами, кляксами и словами-паразитами?       «Такой простой, что сложный».       — Вот об этом я говорил.       Они сбежали в родную теперь лабораторию, спрятались от света громогласных софитов и продолжили спор, попутно отбирая друг у друга честно конфискованную бутылку. Виктор не любил ни шампанское, ни буржуа, но он любил спорить, и сегодня, ведомый абсурдностью вечера (они будто в прошлом веке, ей-богу, бриджи!), почти наслаждался этой борьбой с собственной натурой.       — И все-таки, ты неправ, — сказал Виктор.       — Вот как.       Джейс откинул подол фрака назад и уселся на стол, упираясь ногой в спинку стула.       Тот жалобно накренился.       Виктор уселся на свое место и в облегчении отложил трость — последние полчаса, если не час, они провели в словесной баталии, и теперь Виктор вымотался. Спина гудела от алкоголя, и все, чего хотелось Виктору, это смотреть на ноги Джейса, на то, как он пытается уничтожить несчастный стул — ежедневное занятие. Наблюдение успокаивало. Они оттуда ушли, можно снять брошь и дать себе вдохнуть. Проклятое логово торгашей.       — Тебе помочь?       — У меня, вообще-то, пальцы потоньше будут.       «Обижаешь» потонуло в гулком грохоте, когда стул наконец-то упал на пол. Джейс соскочил со стола; Виктор даже не успел отпрянуть как Талис оказался рядом, наклонился и стал возиться с брошью, стараясь не повредить ткань рубашки.       — У тебя след красный на шее, — сказал Виктор.       — Кружева с этой рубашки натерли, — буркнул Джейс, от него явно пахло шампанским. — Как их там? Не помню. Да что ты будешь делать, застряла…       Они наверняка брали костюм в одном и том же месте. Значит, на Джейсе или чулки, длинные ли, короткие ли, но с ремешками, или колготы в обтяжку, с гульфиком или ластовицей. Проверить теорию не было никакой возможности. Отличный повод проклясть высокие сапоги, пусть они и подчеркивали узость щиколоток. Можно было бы спросить, конечно, но губы склеило алкоголем и чужим тяжелым дыханием. Пузырьки шампанского взрывались под кожей.       — Видишь? — Джейс показал Виктору брошь. — Счет уже три-ноль, в мою пользу.       Раздражает до одури.       — Так сильно натер? У тебя взгляд такой… испуганный.       — Перепил, — шепнул Виктор, поспешно сглатывая. Чуть было не упустил каплю слюны с губы.       — Тебе бы отдохнуть.       Кажется, Джейс выпутывает его из фрака, и расстегивает на нем корсет. Виктор закрыл глаза: он скользил вниз, ко дну, и его предавали собственные мысли.       Шампанское высушивало, било в набат, и в голове возникла картина, как Джейс отпивает из бокала, но не ради себя, как прижимается губами к губам, и жидкость проскальзывает сразу в горло, утоляя его, Виктора, жажду.       Красная полоса на шее горела в сознании ослепительной, горячей кометой, и теперь мысль уносило все дальше, в ассоциативный гул. Холодное шампанское, розовый след на коже, обожгло, беднягу, аристократизмом. Его бы освободить, остудить.       Протянуть бы руку, дотянуться до жилета, до рубашки, до пуговиц на бриджах, ниже, провести ладонью, упиваясь властью, прогоняя кровь по телу до искомой точки, проверить свою теорию.       Результат не столь важен как процесс.       Когда Виктор открыл глаза, в лаборатории никого не было: плотный серебряный жилет и фрак были повешены на спинку стула, обувь послушно стояла у трости, брошь рядом блестела на столе. Виктор разочарованно огладил собственное колено: он отключился, и алкоголь не дал ему насладиться то ли заботой, то ли неявной прелюдией.       В висках пульсировало, глаза жгло — подводку следовало смыть сразу. Что же Джейс этим не занялся.       Пожалуй, хватит об этом думать, хватит вспоминать мелькнувшие в опьяненном сознании образы. Никакой из них не приблизит к величию мысли.       Но разве что еще пять минут. Пять минут посидеть с огненными искрами перед слезящимися глазами, позволяя кометам желаний врезаться в кожу болезненными импульсами. С брошью Виктор не справился, но с пуговицами на собственных штанах должен.       Он возненавидит себя завтра. Себя и Джейса, который за этот месяц превратился в до боли близкого партнера, сам того не замечая.

***