По этим камням ходят души

Джейсон идет по улице незнакомого города в рассветный час. Сто тридцать с небольшим километров от Багдада, и то — по прямой, от базы — немногим меньше. Сложно выбрать время с учетом всей дороги. Если бы он, конечно, выбирал — нужно радоваться, что ему вообще предоставили возможность покинуть базу со всем тем тщанием слетевшихся, словно мошкара на кровь, ищеек ЦКВС к выжившим в заварушке, с легкой руки в документах окрещенной «инцидентом», среди немногих своих же — попросту «бойней». Прошло уже больше месяца с того самого дня. Каким образом лейтенант морской пехоты сумел отыскать одного конкретного человека, зная только несколько обрывочных фактов о нем, — тот еще вопрос. Джейсон имел на руках лишь имя, приблизительный возраст парня, возможный город, где следовало искать, имя и звание его отца… и тот факт, что отец его был признан пропавшим без вести или с легкой руки приписан к погибшим в одном из вооруженных столкновений этой весной. Как ни странно, помог ему Никки, подключивший еще и Эрика. Сколько недоверия было тогда в его глазах и опасливой настороженности состоянием друга, столько же удивления и недоверчивого потрясения после, когда существование искомого призрака вдруг подтвердилось нарытыми на него бумагами. Джейсон бы по праву насладился этим или задумался, что будет отвечать на возникнувшие у Ника вопросы, если бы не был так поглощен собственным болезненным ликованием от того, что Салим и правда был. Сложно было не начать сомневаться в том, что видел, слышал и ощущал, если был этому единственным свидетелем, и когда от человека у тебя остались лишь свои собственные воспоминания и одно-единственное обещание. Солнце уже начинает припекать голову — свою кепку после недолгих размышлений Джейсон все же решает снять на всякий, и теперь она покоится свернутой с кармане куртки, выпирая твердым козырьком. Для внимания местных и так хватает красноречивых, несвойственных здешним черт лица и военной выправки, которую не скроешь, даже сменив одежду. Он останавливается у одного из двориков, такого же, как и десятки прочих. Джейсон задумывался обо всей этой ситуации, конечно. Не мог не задумываться, получив в распоряжение столько свободного времени на карантине и избавившись от ударной дозы адреналина в крови. О своих… чувствах, отношении к произошедшему и оставшемуся в подземных пещерах и о том же со стороны другого человека, Салима. Джейсон признавал скоропалительность этой заискрившей из неприязни и настороженности симпатии, но для него это не делало ее менее значимой, скорее наоборот. Более яркой, более близкой. Глупо? Возможно. Также глупо, как и довериться вдруг какому-то иракцу. Столь же глупо, как и влюбиться в призрака. Колчек никогда не считал себя гением мысли, и вот где он теперь есть. Думать о том, что Салим его по-своему использовал, довел до поверхности, чтобы хоть чужими руками, руками американца, позаботиться о сыне, тоже пришлось часто. Вообще, эта мысль неизменно преследовала его все то время, пока он вел поиски следов Зейна Османа и его отца, и смириться с ней у него было времени немало. Но пусть так, вполне равноценный обмен — жизнь Колчека за исполнение посмертного желания. В пустующем дворе, наполовину занятом тенью, под окном — засохшие на солнце тыквы и разросшийся куст травы с розовыми цветами. Выращивал ли их Салим? Может, как неочевидное увлечение, или, может быть, в память об ушедшей жене?.. Это кажется забавной мелочью, от которой так и веет уютным теплом даже в мыслях, и Джейсон застывает на долгие секунды, почти улыбается, представляя, как мужчина сидел во дворе, ухаживая за этими рыжими монстрами. Колчеку всегда казалось, что все это садоводство требует гору усилий и еще больше стоического терпения. Салиму бы это… подошло. Джейсон заставляет себя сдвинуться с места, чтобы замереть уже перед дверью. Проходит, наверное, несколько минут. Солнце уже пригревает спину, напоминая, что задерживаться на пороге, пускай двор и закрыт от случайных взглядов стенами, — не лучшая затея, так что Колчек ударяет кулаком по двери. Звук раздается глухо, частично поглощается тем, что дверь поддается и открывается — не заперта. И Джейсон делает шаг вперед. Короткий, тесноватый коридор, сразу за ним видна кухня. Тумбы по стенам, одинокое окно, в которое не заглядывает еще солнце, небольшой стол в углу у входа с всего двумя стульями. Здесь вроде и наведен порядок, но на некоторых местах виднеется пыль, забытая и нестертая. В доме тихо, и Джейсон почему-то не стремится нарушить эту тишину, и без того уже вторгшись без разрешения. В гостиной — ковры, диван и куча разбросанных подушек, несколько окон, на этот раз пропускающих лучи солнца. Внимание Джейсона привлекает предмет на низком столике — на него падает рассеянный свет, отскакивая ярким бликом на стекле. Фотография в простой рамке с плохо закрепленным стеклом — оно съезжает под прикосновением, когда Джейсон берет фото в руки и вглядывается в изображенные там лица. Последние неуютные сомнения в том, что он мог ошибиться домом, улицей, или все же гоняться за несуществующим человеком, отступают. Потому что, аккуратно спрятанный под стеклом, с фото на него смотрит Салим. Улыбаясь, так, как запомнил в последнюю минуту Джейсон. Солнце греет все также, вот только за плечом не чувствуется холод. Позади слышится негромкое шебуршание, и Джейсон медленно оглядывается за спину, не поднимаясь с колен. — Ты кто? — слышится на английском, пускай и с акцентом. Возле кухни стоит парень, исподлобья глядя на вторженца. Еще подросток, но вся его фигура прямо-таки кричит о враждебном настрое. Джейсон отставляет рамку и неспеша поднимается, показывая пустые ладони. Даже не глядя на второго человека на фотографии, а только увидев его лицо, Джейсон мог бы сказать, кто перед ним, потому что даже в неярком свете отчетливо различает знакомые черты. И в этих чертах — напряжение, в руке, опущенной к полу — кухонный нож. Не ахти какое оружие, но все же. Очко за старание. — Я, — чуть запинается, подыскивая верное слово, — я друг Салима, — выдавливает из себя Джейсон. — Ты — Зейн, верно? — Зачем ты здесь? — щурится, прожигая пристальным взглядом, — не верит. Еще бы. Несложно представить, как все это выглядит с его стороны и сколько подозрения вызывает американец, военный, откуда-то знающий имена его и его отца. Заявившийся так запросто в дом. — Салим попросил меня. Позаботиться о тебе, перед тем как… — неопределенно поводит запястьем Колчек, не желая завершать. Между ними повисает тишина. Парень бегает взглядом по лицу морпеха, и только спустя секунды хрипло выдыхает: — Это… так это правда? Джейсону кажется, что он понимает, что Зейн имеет в виду. Он не верил. Может, все еще надеялся, что отец, пропавший без вести, вернется, пусть и прошло уже столько времени. А Колчек оказался тем, кто принес обрубающую остатки веры новость. Джейсон только тяжело выдыхает, отводя взгляд от замершего парня, растерянно глядящего куда-то в пол. — Но почему. Почему он просил тебя? Почему, умирая, он просил о чем-то американца?! — вскинулся Зейн. — Почему ты вообще заявился! Будто и правда… другом… — тише завершает он. — Он спас мне жизнь. И единственным его желанием было помочь тебе. Я не мог не… Я обещал, — выдыхает Джейсон, глядя прямо в чужие глаза. И чувствует себя настолько разбитым, насколько возможно, наверное, не меньше самого Зейна, хотя у него самого уже было столько времени смириться. Зейн стоит на месте еще какое-то время, а затем полузадушенно вздыхает и оседает на пол, там же, где и стоял, пряча голову в согнутых ногах. — بابا, — слышит приглушенное, срывающееся с его стороны Джейсон. На Колчека Зейн хоть и косится недоверчиво, но уже не так боится выпустить из вида, что держит под рукой нож. Это можно назвать хрупким доверием. Хотел бы Джейсон заслужить его другим способом, любым другим, а не вот-так, известием о смерти Салима. Перед Джейсоном опускается кружка с горячим чаем, пахнущим травами. Зейн сидит за столом напротив, но все также молчит, не произнося больше ни слова. На лице у него — совершенно пустое выражение и несосредоточенный взгляд. Не спрашивает ни о чем, хотя мог бы — о последних минутах отца, о том, как они с Колчеком вообще пересеклись или как так вышло, что иракец спас чужака. Мог бы, но не хочет, боится услышать ответы, а потому подавленно молчит, утягивая в эту зыбкую песчаную яму тишины и Джейсона. — Лондон ведь, да? — подает голос лейтенант, притягивая к себе кружку. Меньшее, что может сделать для С̶а̶л̶и̶м̶а̶ Зейна Джейсон — перебросить парня через границу. Они неловко договариваются о дне. Джейсон обещает все уладить и забрать Зейна в ближайшее время. Тот только кивает. Верит или нет — Джейсон сделает все возможное, пускай придется напрячь Кинга. Салим был бы рад — Зейн поступит в университет, окажется вдали от, несмотря ни на что, все длящейся чертовой войны. — Постой, — зовет, спохватываясь, Джейсон. Зейн, уже собираясь проводить американца до двери, замирает, пристально, выжидательно глядя. — Ты не мог бы… Фото, любое, — с надеждой смотрит на него Джейсон. Зейн долго смотрит в ответ, а затем все также молча уходит вглубь дома. Странно, наверное. Да нет, с его стороны — определенно странно. Зачем фото американцу, повязанному всего лишь долгом, обещанием перед мертвецом, да даже, если на то пошло, и другу? Неуютно об этом просить, но Джейсон не может этого не сделать. Проходит время, и Колчек уже было думает, что его просто оставили в одиночестве, надеясь, что уйдет. Но Зейн возвращается. И протягивает пару квадратиков. Все также молча. И с тех на Джейсона смотрит Салим. — Спасибо, — кивает, не глядя в лицо Зейну, Джейсон. Снова оказывается во дворике перед домом. Становится чуть легче — то ли от той мелочи, что хотя бы не забудет теперь чужое лицо, пускай и пройдет время, то ли от наполовину уже выполненного обещания. Солнце все также слепит. У Джейсона от истаявшего на границе черных теней и света призрака есть обещание и фото, занявшие место в нагрудном кармане.