Дрифт — дело тонкое

Прокопенко порой думал о дрифт-совместимости. В то время, когда Костя Гром ещё был жив, первый Егерей ещё только тестировали. Крупные страны искали возможность получить финансирование и построить своего железного монстра, проводили жёсткий отбор на роль потенциальных пилотов. И буквально выжимали насухо тех, кого всё-таки удалось найти: после официального назначения пилоты себе больше не принадлежали. Они принадлежали стране. Они принадлежали человечеству. Грому-старшему не повезло. Или повезло, тут уж как посмотреть. Они вместе с Федей и Юркой Смирновым оказались в рядах пилотов. Все трое взаимно совместимы! Вот только трёхместного Егеря специально для них строить отказались наотрез. Мол, стрясётся что-то с вами, и другие пилоты, которые работают парами, не сладят с этой махиной. Решили, что будут чередоваться. Так и получилось. Но с нюансом: Гром работал всегда. В одни дни с Фёдором, в другие — с Юрой. Руководство — начиная с Хмуровой во Владивостоке и заканчивая аж маршалом Пентекостом в Анкоридже — ругалось изо всех сил, прямо и косвенно расписывая Константину в ярких красках прелести смерти от инсульта и все виды инвалидности, связанные с повреждением центральной нервной системы. Всё было бесполезно. Гром рвался напролом, полностью характером оправдывая свою фамилию. И в тот день, когда из разлома вышел кайдзю, которого неофициально обозвали Анубисом за совершенно собачью башку, Егерь Thunderstruck вступил в бой вопреки приказу командования держаться у береговой линии и защищать Владивосток. Собачью башку проклятой морской ящерице оторвали. Но и Егерь со своим экипажем не вернулся из боя. В агонии тварь сдавила машину в объятиях и утащила на дно. Почти сразу же оборвалась связь с пилот-капсулой. Спустя пять мучительных секунд произошёл глубинный взрыв. Расплавление ядра реактора, детонация топлива. А Фёдор Иванович, который в тот день должен был занять платформу отправленного в принудительный отпуск Грома, стоял в командном центре и крепко держал за плечи совсем ещё юного Игоря, чтобы не натворил дел. Зря, наверное: парень застыл, словно статуя, и всё не мог отвести взгляд от погасших экранов. Порой Прокопенко казалось, что из ступора он так и не вышел даже спустя много лет. Фёдор Иванович неторопливо выбрался из кресла, подошёл к похожему на иллюминатор окну, долгим взглядом поглядел на такой обманчиво спокойный океан. Он помнил штормовые волны, нещадно бьющие по ногам. Вихрь мелких брызг, ни холода, ни солёности которых пилоты не чувствуют — лишь устало ругаются, когда они заливают визор, и драка продолжается по приборам, считай что вслепую. Помнил, какими медленными, неповоротливыми, но вместе с тем весомыми и основательными становятся все движения, когда мозг — точнее, твоя половина мозга — синхронизируется с Егерем. И как потом непросто совладать со своим крошечным живым телом, когда всё позади, но ты всё ещё двигаешься так, будто управляешь. Пилотов не зря так тщательно отбирали, а затем, когда пришло осознание, что это надолго, и обучали, будто собирались отправить в космос. Они делали то, что большинству людей не под силу. И немалая доля успеха крылась в дрифт-совместимости. В этом была сила экипажей. И в этом была слабость. Прокопенко, можно сказать, — да, спустя столько лет он и сам мог это сказать спокойно и даже с долей цинизма, — повезло. Он не был в дрифте с Костей и Юрой, когда их не стало. И умер с ними лишь в той степени, в какой умираешь, теряя близкого родственника. Или супруга. Не больше, чем обычные люди. А Игорь… как все люди он умер ещё тогда, в двенадцать, когда погиб Гром-старший. А потом он умер ещё раз. Когда Алексея, с которым они были в дрифте, убил кайдзю. И никто во Владивостоке не посмел бы требовать хоть что-то. В Анкоридже считали иначе. Сам Гром считал иначе. Но, видимо, сам не осознавал, когда просился обратно, как тяжело будет принять нового второго пилота. Тем более мальчишку только из академии. Который тоже может умереть. Одно дело, когда нужно сойтись с коллегой. И совсем другое — пустить его к себе в голову, в душу, в жизнь. И заглянуть в его голову, не зная, что тебя ждёт. Похлеще, чем в браке. И как в этом деле помочь, Фёдор Иванович совершенно не представлял. Сам он так и не смог найти второго пилота. Не ему давать им советы.