Прыжок веры

Ты особо не нуждаешься во внимании или каких-то проявлениях привязанности, но иногда он будит тебя по утрам так, будто внимание тебе просто необходимо. Ты чувствуешь это в касаниях немягких рук, которые, как ветви ивы, стали жесткими и твердыми от нервов. Он зарывается носом в твою шею, жадно вдыхая, будто тебя вот-вот кто-то заберет и унесет прочь от теплоты и уюта вашей общей кровати. Ты к этому уже привык. И от этого сжимается сердце в груди. Но в тебе предостаточно любви, чтобы напомнить ему. Ты сжимаешь его ладонь и хрипло бормочешь «доброе утро». Он слегка трогает тебя за плечо, и ты даже повернуться не успеваешь, как его губы оказываются на твоих. Ты не обращаешь внимания на небольшую горечь утреннего дыхания и прижимаешься к нему. Он целует тебя медленно и осторожно, но в движениях чувствуется напряжение, а рука на твоем плече дрожит. Ты гладишь его по щеке, прежде чем мягко оттолкнуть, чтобы вдохнуть. — Привет. — Привет, — он говорит тихо, даже смущенно. Глаза на мгновение встречаются с твоими, прежде чем он целует место под челюстью. Ты позволяешь ему перекатить тебя на спину, расслабляешься на подушках и громко мурчишь, пока он переходит на шею. От его дыхания за ухом щекочет. Твои пальцы путаются в его волосах, а сам ты прижимаешься к его щеке. — Захотелось позажиматься с утра? Он целует край челюсти. — Просто, — сглатывает, — просто я так тебя люблю, знаешь? Ты утвердительно хмыкаешь, пока он дальше исследует твою шею. Не с жадностью и голодом, а с неозвученным вопросом, застрявшим за зубами. Как будто за ночь все изменилось. Как будто ночной сон мог стереть его из твоей памяти. Как будто хоть что-то могло. — Я тоже тебя люблю, — ты чувствуешь, как снова дрожат его пальцы, — Альберто, родной, что случилось? — тебе даже не нужно уточнять. Ты знаешь, что он знает, что ты чувствуешь, как под его кожей вместе с кровью пульсирует беспокойство. Он кладет подбородок тебе на грудь и смотрит в глаза с улыбкой, которая должна была получиться беззаботной, но ты замечаешь знакомое напряжение в ее уголках. — Я забыл купить кофе вчера, а у нас он закончился, и я знаю, что ты будешь ворчать. Ты дуешь губы. Не потому что ты расстроился, а чтобы не зарыдать. Не из-за кофе, а из-за того, какой он хрупкий. Если бы ты спросил, он бы, разумеется, все отрицал и утверждал, что просто хотел тебя порадовать, но ты знаешь, что он тайно ждет, пока какая-нибудь оплошность станет последней каплей и ему придется вернуться в разваливающийся маяк на милость бушующих вокруг него бурь и ветров. Ты часто думаешь, что же случилось в тот день, когда его отец бросил его, что же такого натворил Альберто, что не дает ему покоя и что с тех самых пор шепчет, что в какой-то момент все пойдет крахом и что это будет полностью его вина. Иногда ты его об этом спрашиваешь, когда он не смотрит тебе в глаза, кусает губы и сдирает заусенцы. В те моменты тебе хочется стоять на коленях и умолять его, чтобы он ответил, но не ради того, чтобы удовлетворить собственное любопытство, а ради того, чтобы неустанно убеждать его, что он не виноват. Не виноват ни в этом, ни в чем-либо другом. Иногда ты задумываешься, каким бы человеком он бы стал, если бы все с самого начала не было против него, если бы он был в надежных руках, которые могли бы защитить его. Ты только рад шаг за шагом сглаживать каждую трещину и все острые углы, но тебе хотелось бы, чтобы их у него вообще не было. Ради его же блага. Ты любил бы его любым и надеешься, что он это понимает. Ты берешь его голову в свои руки и притягиваешь к шее, одновременно перекатывая его на бок. Ты тяжело вздыхаешь и чувствуешь, как его дыхание замерло. Ты целуешь его лоб и зарываешься носом в волосы. — Все хорошо, Берто. Это дает нам повод позавтракать где-нибудь. Если хочешь? (Хотя он не ошибся, что ты будешь немного ворчать, когда радость от пробуждения поцелуями сменится головной болью от отмены кофеина, но эту проблему легко решить. Все равно вы уже давно никуда не ходили на свидания. Двух зайцев за раз.) Он вздыхает и кивает, наконец-то расслабляясь. Жаль, что он не всегда такой мягкий и спокойный. Ты накручиваешь на палец кудрявые пряди на затылке и ждешь. Ты знаешь, что он пытается подобрать слова для совершенно не нужных извинений. Когда он наконец-то вдыхает, собравшись что-то сказать, ты тихо шикаешь на него. — Я никогда тебя не оставлю. Пару секунд он молчит. — Я знаю, — он практически шепчет. Это всегда так, когда ты на цыпочках подбираешься ко всем его тревогам. Как будто если он будет говорить слишком громко, то все его проблемы станут слишком настоящими. — Разве? — его руки сжимают твое тело чуть крепче, когда он качает головой, — правда не оставлю. Пожалуйста, поверь мне. — Я стараюсь. — Я знаю, — ты перекатываешь его на спину и изучаешь лицо. Он уже научился спокойно встречать твой взгляд, но круги под глазами выдают его. Ты задаешься вопросом, ворочался ли он всю ночь. Может, ты уже не просыпаешься от этого. Может, ты и к этому привык, — знаю, что стараешься. Это не твоя вина. Слова кажутся пустыми, потому что ничего их не предвещало - не было ничего, по поводу чего они были бы сказаны. Ты знаешь, что он тоже это чувствует. Но ничего такого и не будет, пока он не снесет все защитные стены вокруг своего сердца. Ты решаешь следовать его стратегии и наклоняешься, чтобы поцеловать его, надеясь так передать ему всю теплоту в груди. Он начинает мурлыкать в ответ, и ты опускаешься к груди, будто следуя за гулом в ней. Ты не настаиваешь на большем, но от одобрительных звуков сверху ты задумываешься, хочет ли он, чтобы ты своими действиями заглушил все голоса в голове. Ты останавливаешься, поглаживая рукой его мягкий живот, и смотришь на него снизу вверх. — Хочешь, я..? — А ты хочешь? — ты поднимаешь бровь и ждешь ответа. Его глаза бегают по твоему лицу, и ты знаешь, что он пытается понять, хочешь ли этого ты, и ответить соответствующе. Ты ненавидишь то, как он всегда отодвигает собственные желания ради твоих нужд. Наконец он качает головой, — не. Есть хочу. По крайней мере он честен, а голос снова звучит как обычно. Ты подтягиваешься обратно к его лицу и снова целуешь, чтобы проверить, точно ли все нормально и не является ли это все очередной маской. Ты знаешь его как свои пять пальцев, но он пугающе хорошо умеет проскальзывать под твою кожу и прятаться там. Ты убеждаешь себя в обратном, но на самом деле никогда не можешь сказать точно. В этом нельзя быть уверенным. Это еще один прыжок веры, который тебе нужно совершить. Тебе нужно довериться гравитации и надеяться, что он поймает тебя. Он слегка оттягивает тебя за волосы, чтобы прижаться своим лбом к твоему. Пристально смотрит в глаза и шепчет: — Спасибо. — Не за что, — ты нежно улыбаешься и едва успеваешь заметить, как в улыбке напротив проскальзывает что-то игривое, прежде чем он проводит ладонями по твоим ребрам. Ты громко визжишь от смеха и щекочешь его в ответ. Это официальное подтверждение того, что момент уязвимости прошел, возможность упущена. Но это ничего. Спросишь в другой раз. Будешь спрашивать и спрашивать, спрашивать и спрашивать, пока не сложится целостная картина. Ты прижимаешь его руки к кровати коленями, пока он не начинает молить о пощаде и о том, чтобы пойти куда-нибудь позавтракать. Ты в последний раз целуешь его лоб, и вы оба начинаете одеваться. Ты уже можешь сказать, что будешь сегодня пристально наблюдать за ним, а он будет смотреть на тебя и закатывать глаза, но одновременно сжимать твою ладонь в своей. Ничего страшного. По крайней мере он разрешает тебе поймать его на лету, вместо того, чтобы бесконечно падать в одиночестве. Пока он тебе позволяет - ты всегда будешь ловить его.