Прыжок веры

Ты тихо открываешь входную дверь, разуваешься, ставишь свои ботинки рядом с его. Даже будучи людьми, вы оба всю зиму ходите сонные - к тому моменту, как ты возвращаешься домой, он обычно спит. В квартире тихо, а в гостиной его нет, так что ты стараешься передвигаться тихо и медленно, пока разбираешь пакеты с продуктами. Ты никак не можешь полностью заглушить шелест упаковок, но ты замираешь и прислушиваешься каждый раз, как шуршание становится слишком громким. После обеда он любит спать в одиночестве, объясняя это тем, что ты любишь обниматься во сне, и под одеялом из-за этого становится слишком жарко, потому что еще не опустилась холодная ночь. Именно поэтому ты часто засыпаешь, свернувшись у его груди, пока он читает или смотрит телевизор после ужина. Зимы проходят тихо, ничего особо не происходит, но старания пережить все три месяца, не впадая в спячку, уже стали обыденными. Ты почти закончил нарезать чеснок и помидоры, когда слышишь, как он зовет тебя. Ты тут же бросаешь нож и несешься к спальне, потому что несмотря на то, что ты не понимаешь, что именно он говорит, ты уверен, что нужен ему. Ты останавливаешься в дверях, чтобы глаза привыкли к тусклому свету, и оцениваешь ситуацию. На подушке лежит копна каштановых кудрей, а из-под одеяла к тебе тянется рука. Ты слышишь, как он сонно мямлит: — Не хочешь побыть моей подушкой? Ты быстро снимаешь грязную рабочую рубашку и штаны. Он тут же обвивает тебя руками и утыкается макушкой в твой подбородок, пока ты накрываешь вас обоих одеялом. Сердце трепещет, как птица в клетке, но ты силой заставляешь себя замурчать, чтобы он расслабился и дрожаще вздохнул. Он не мурчит в ответ, так что ты вопросительно хмыкаешь. Переживаешь. Пару секунд ты просто гладишь его по спине, прежде чем спросить: — Что стряслось? Его волосы щекочут тебе нос, когда он зарывается в твою шею. — Ничего. Просто захотелось пообниматься, — он говорит тихо, хрипло, и ты уверен, что он пытается спрятать припухшую кожу вокруг глаз и мокрые дорожки слез. Ты хочешь обхватить ладонями его лицо и расспросить обо всем, но нужно быть терпеливым. — Врешь? — Да. — Расскажи мне. — Это глупо. — Может быть, — ты проводишь рукой по его ребрам, отчего он нехотя хихикает, — но расскажи мне, и мы вместе решим, глупо или нет. Он вздыхает и убирает руки с твоих боков, вместо этого кладя их тебе на грудь, чтобы пальцами поиграть с твоим кулоном. Он по-прежнему не смотрит в глаза, вместо этого в упор пялясь на свои руки, но тебя умиляет то, как он подражает твоим методам, пытаясь успокоить нервы. — Нет, это правда глупо. Ты практически слышишь голоса в его голове, твердящие, какой он глупый, жалкий и вообще плакса. Ты бы хотел иметь возможность схватить все эти голоса за шею и придушить. — Расскажешь? — Просто… Я забыл дома все бумаги. И ничего не сдал, — ты сопротивляешься желанию начать его утешать, слушая, как зубы впиваются в губы, — и профессор начал ругаться и называть тех, кто не сдал курсовую, ленивыми, и тупыми, и тратой своего времени. Твоя рука дергается в его волосах от внезапного сильного желания что-нибудь ударить. — И? — Я должен все написать к понедельнику, — голос перешел в жалкое хныканье. Ты перебираешь пальцами пряди на его затылке и чувствуешь, как по его спине бегут мурашки, — или он меня завалит. — Он такой противный, — твердо говоришь ты, надеясь вставить слово, прежде чем он пойдет на попятную и начнет защищать своего преподавателя, снова загоняясь и обвиняя себя во всем. Трюк работает - шестеренки в голове останавливаются, а стремление держать все свои заботы при себе разбиваются о землю. — И весь обеденный перерыв я провел плача в туалете, но у меня было еще три лекции, но из-за нервов я не мог сосредоточиться, и я почти уверен, что как минимум три человека заметили, что я плакал, а потом я пошел домой, а у нас закончился кофе, и я снова начал плакать, а потом я доел тот тирамису, который Массимо сделал тебе на день рождения, и… — он прервал свою бесконечную тираду, чтобы дрожаще вдохнуть, — и с того момента я просто лежу в кровати. Ты вздыхаешь и трешься носом об его лоб. — Звучит просто ужасно, tesoro*. Мне очень жаль. — Это мне жаль! — восклицает он и наконец-то смотрит на тебя. Глаза красные, опухшие, в них видно беспокойство, — мы собирались отпраздновать твой день рождения, но мне придется догонять всех остальных, иначе я все завалю, и- и- Ты даже на секунду не задумываешься о каком-то там дне рождения. Сейчас тебе нужно вытаскивать его из ловушки в виде горящего здания его собственных переживаний. Ты мягко шикаешь на него и гладишь по щеке. — У нас будет время и на следующей неделе. И на следующей. И на следующей. У нас еще будет время, — ты хочешь сказать, что у вас будет все время во вселенной, вся вечность, но от таких больших величин ты начинаешь нервничать, а он - спорить, что это неправда. Он не особо признает твою попытку утешить, но напрягает брови, чтобы сдержать слезы. — Все вокруг идет крахом, и все это из-за меня. Ага, вот оно. То самое. Та ложь, погребенная под корнем всех его тревог, которую ты слишком долго выкапывал и которую узнал, как свою собственную. Та, которую, как говорится, пожнешь, если посеешь, а семена в руке все отравленные. Даже если бы это было правдой, ты бы с радостью позволил колючим лозам прорваться сквозь вены. — Это не правда, — шепчешь ты кучу раз, прижимая его ближе к себе. Его тело становится тугой пружиной в попытках держать себя в руках, — все хорошо. Я рядом. Наконец по его позвоночнику пробегает дрожь, и он снова обвивает тебя руками, дрожа всем телом. Ты раз за разом повторяешь что-то успокаивающее и бубнишь какие-то милые глупости в его волосы, пока не чувствуешь слезы на собственной шее. Ты обнимаешь его еще крепче, руками образуя, как бы, пещеру, в который, как ты надеешься, он будет чувствовать себя в безопасности. Его руки сжимают твою майку. Ты больше не мурлычешь, потому что заикаешься и давишься от усилий сдержать слезы, обжигающие глаза, но ты продолжаешь помогать ему успокоиться. Когда он перестает дрожать, а всхлипы переходят в шмыги, он выпутывается из твоих объятий и вытирает нос, мямля извинения. Ты берешь одеяло и вытираешь ему все лицо, игнорируя протесты, после чего кладешь руку ему на щеку. — Эй. У тебя был плохой день. Все нормально. Ничего не идет крахом. — Я знаю. Так и есть, если подумать. Просто это очень раздражает, — он замолкает, чтобы сделать вдох, цепляющийся за все еще застрявшие в горле рыдания, — просто… столько всего навалилось сразу. И так постоянно. — Да нахер это все, — ты накрываешь вас обоих одеялом с головой. Он хихикает над таким детским жестом, — и особенно твоего тупого учителя. — Он не тупой, — он ворчит и уже дает заднюю, — он просто делает свою работу. — Нет, он тупой и не имеет никакого значения, — ты берешь его лицо в ладони и смотришь ему в глаза, пока от прошлой игривости ничего не осталось, — а ты - имеешь. Он смотрит на тебя, затаив дыхание в неверии. Он не верит в то, как ты его любишь. В то время как твоя к нему любовь - это единственное, во что ты сам действительно веришь. В то время как без него ничего в этом безумном мире не имеет смысла. В то время как единственное, благодаря чему твоя жизнь не разрушается на части, - это твоя к нему любовь. Ты бы хотел, чтобы он мог заглянуть внутрь тебя, сжать твое сердце и понять, что оно больше принадлежит ему, чем тебе самому. Ты бы хотел, чтобы ты мог прижаться ртом к его уху, словно раковина, и он бы услышал волны, которые плещутся в глубине твоего разума, шепча его имя. Ты бы хотел, чтобы он почувствовал то же самое магнетическое притяжение, которое ты чувствуешь где-то внутри себя и из-за которого ты просто не можешь перестать быть вокруг него, словно двигаясь по орбите. Ты даже не смеешь представить, что будет, если он перестанет позволять тебе любить его. Твои чувства слишком велики, чтобы описать их словами, но сейчас ему нужно их услышать. — Больше всего на свете, — продолжаешь ты. Он дует губы, и ты знаешь, что он пытается снова не заплакать. Это эгоистично, но ты не хочешь, чтобы он плакал, потому что тогда ты тоже заплачешь, но прямо сейчас тебе нужно оставаться сильным ради него. Так что ты прибегаешь к одной из своих глупых шуточек - проверенному и верному методу поднять ему настроение, — ты знаешь, как сильно я люблю тебя? — До луны и обратно? — спрашивает он напряженным голосом, но слегка улыбаясь. — В три раза больше. Как минимум. — Это много, — беспокойство уже уходит из глаз, — даже слишком. — Слишком мало, — поправляешь ты его, крепко целуя лоб. От этого действия у него морщится нос, встретившись с твоим подбородком. Ты больше чувствуешь, чем слышишь тихое хихиканье у шеи, когда он снова прижимается к тебе, наконец-то расслабляясь и обмякая, — тебе лучше? — Угу. Спасибо, — он хмыкает тебе в шею и присоединяется к мурлыканью, моментально раскручивая затянутую вокруг твоего сердца пружину волнения. Ты бы хотел иметь возможность сказать, что он не может тебе врать. Хотя с каждым разом дела все лучше, и он все чаще убирает руки от лица, позволяя тебе узнать правду. Вот бы взгляд твоих глаз был острее и ты бы мог, подобно телескопу, рассматривать все бесконечные галактики в его глазах. Вот бы ты мог видеть его насквозь так, как он видит тебя. Любить его так же совершенно, как он любит тебя. У тебя нет выбора, так что ты веришь его словам. Даже когда сердце в груди сжимается, то ты уже привык к свободному падению. Он - твое любимое место для приземления. — Но мне здесь тяжело дышать, — говорит он со смешком. Ты снова сбрасываешь одеяло, и он отодвигается от того гнездышка, которое сам же устроил у тебя под подбородком. Его руки скользят к твоей шее, и он смотрит на тебя с обожанием, глаза сияют привычным солнечным светом, — я тоже тебя люблю. — До луны и обратно? — В четыре раза больше. Как минимум. — Так не честно, — ты хмуришься, но тут же перестаешь, когда он целует тебя, одновременно хихикая. Поцелуи перетекают в медленные и чувственные, искренние. Можно попробовать выразить через них все свои чувства, которые слишком велики для слов. Но вскоре он отстраняется, зевая. — Прости, я все еще спать хочу, — бормочет он, уже расфокусируя взгляд. — Ничего страшного, — говоришь ты, выпутывая конечности, — займусь ужином. Он издает жалобный звук и не отпускает. Он смотрит на тебя с умоляющим выражением лица, которому, он знает, ты не сможешь отказать. — Останешься? — Конечно, tesoro, для тебя - что угодно, — шепчешь ты, снова устраиваясь на кровати. Ты выводишь на его спине узоры, пока он не начинает тихонько посапывать у тебя на груди, и ты тоже засыпаешь, прекрасно осознавая, что совсем скоро он проснется весь в поту и отстранится, одновременно жалуясь, что ему жарко. Но все в порядке. Ты будешь для него тем, что ему нужно, когда ему это нужно. Так же, как и он.