Собственность Люцифера

      Тори       Блики солнца, что проскальзывали сквозь прозрачно-чистое окно номера, ослепили мои воспоминания. Я снова зажмурилась, пытаясь отцепиться от очередного наваждения былых моментов из прошлого. Но цветные фотографии летней Италии, где на каждом изображение главный герой — Леон — вцепились меня острыми клешнями. Я так больше не могу…       — Тори, не спишь?       За спиной раздался шорох еще теплых простынь. Люцифер осторожно лег на кровать и, будто боясь разбудить, навис надо мной, рассматривая мои дрожащие веки.       — Нет.       Люцифер наклонился ко мне еще ближе, что его теплое дыхание защекотало мое ухо. Я зажмурилась еще сильнее, сдерживая дрожащие горькие слезы. Если бы горло не сдавило, то я бы обязательно улыбнулась. Ведь… разве я могу не улыбаться, когда он меня любит?       Губы сжались в невидимую полосу, а во рту появился сладостно-металлический привкус крови. В погрязшей темноте я чувствовала, как побелело лицо Люцифера.       — Все хорошо? Тори, тебе плохо?       Я чувствовала, как тело Люцифера напряглась; как простынь сжалась подо мной, когда он легким нажатием на мое плечо перевернул меня на спину и заглянул в блестящие акварельные глаза…

***

      Италия. Полгода назад.       В спальне на третьем этаже старого дома, который уже лет как двадцать рассыпался, но под предлогом «культурного наследия» все еще стоял на земле и хранил в своих стенах тайны далеко не одного поколения, весели слишком плотные шторы, благодаря которым для Тори и Леона не существовало порядочного дня. Лишь живая ночь, полная любви, красных винных пятен на ковре и приглушенного пьяного смеха.       — Черт…       Опустив голову на пол, Тори положила раскрытые ноты на обнаженную грудь, проклиная вслух свою несерьезность и лживые обещания выучить целый концерт за неделю перед главным зачетом в консерватории.       — Если я хотя бы мог понять, что означают твои иероглифы, то сдал бы этот чертов зачет за тебя.       Леон сел на пол к Тори, перекладывая ее ноги к себе на колени. Тори мучительно застонала, перекладывая ноты себе на лицо. Как же она ненавидела музыку! Будь ее воля, Тори бросила бы элитную консерваторию и больше никогда не прикоснулась бы ни к одному инструменту. Но одних лишь пламенных мыслей недостаточно, чтобы хотя бы прошептать эти слова папе в телефон.       — Если бы этого было достаточно… Их надо не только прочесть, эти иероглифы надо еще и сыграть. А играть-то мне негде, и в голове не могу произвести ничего.       — Ты мне так и не сказала, что будет, если ты бросишь… свою музыку.       Леон снял с лица Тори ноты и с пустым взглядом знатока пробежал по черным закорючкам. Ему никогда не нравилось видеть, как его любимая страдает в темноте из-за никому неслышной музыки.       — Я даже представлять себе не хочу. Ничего хорошего, это уж точно. Не хочу расстраивать родителей.       Тори отвернулась от Леона, зная, что ложь всегда видна в глазах. Она знала, что будет, если отец узнает правду. Он прилетит в Англию, где, конечно же, не обнаружит дочь. Далее он найдет ее в Италии, узнает про Леона и заберет Тори обратно домой, не видя рек слез и не слыша молитв о пощаде. Но об этом Леону не надо знать. Для него существует иная история, где родители Тори знают про их отношения и про вечные путешествия дочери. История, придуманная Тори, яркая и слишком гладкая, чтобы прожить слишком долго.       — Ну а как же Тома? Почему они так озабочены тобой? Они не могут переключиться на сына и оставить тебя в покое?       Тори усмехнулась, вспоминая, как отец наседал на Тому с самого детства, видя в нем своего преемника. Ни о каком образовании или другом деле для Томы и речи быть не может. Тома — новая, идентичная версия отца. Но что делать, если брат так похож на мать в своих мечтах? Как и Тори.       — Для Томы уготовлен отдельный сценарий. Папа готовит мне нового надзирателя. Тома — страховка нашей с мамой счастливой жизни.       — Грустно, — Леон согнул ноги Тори и поцеловал ее колени. — Но я всегда буду рядом. Доверься мне.       И это было правдой. Болезненной, порой вовсе невыносимой правдой для Тори. Леон был везде: он сидел на пустых скамейках в скверах, рисовал портреты прохожих в парках, где призраком на каждом портрете была изображена Тори; в рекламных брошюрах — его имя, а в воздухе — его запах — кофе и масляная краска. Он был везде. Даже там, где не было Тори.       — Спасибо. Мне так это необходимо. — Тори села, отчего ее золотые локоны рассыпались по плечам, закрыв зацелованную Леоном родинку в виде птицы в ямочке ключицы…

***

      Я натянула на обнаженную грудь одеяло и протянула руку к лицу Люцифера, касаясь пальцами пересохших губ, погружая пальцы в его рот.       — Нет. Все прекрасно. И знал бы ты как…       Я улыбнулась и закрыла глаза, видя перед собой лишь тьму…

***

      Люцифер       Дверь ванной комнаты тихо скрипнула, прежде чем выпустить тонкую фигуру Тори. Оставляя влажные отпечатки ступней на паркете, девушка одной рукой придерживала край полотенца, беспокоясь, что оно упадет, и я смогу вновь увидеть всю ее красоту.       — Что ты так улыбаешься? — Тори подошла к моему чемодану, который полчаса назад она беспощадно вскрыла, пытаясь найти что-то подходящее для себя. — Я вроде немного прикрыта. Или ты думаешь, что я ничего не смогу найти на себя?       — Нет, не думаю. Просто не понимаю, почему ты уехала без вещей.       Я снова усмехнулся и через силу отвернулся в сторону скучного пейзажа утреннего неба за окном, когда Тори присела в своем очень коротком белом полотенце напротив чемодана. Нет, такими темпами мы уедем не скоро. Тори надо срочно одеться. А отелю следует повесить пару картин на стены… хотя это бесполезно. Я все равно буду смотреть на свою Тори. И никакое искусство не сравнится с ней.       — Почему без вещей? Со мной была сумка, просто я ее забыла в отеле… — Тори прикрыла веки в задумчивости и постучала пальцами по замку черного чемодана. — Или в клубе. Не помню точно, где. Не важно.       Тори наклонилась, и полотенце плавно скатилось на пол, оголяя блестящую от влаги спину.       — Упс… — Тори наиграно-наивно посмотрела на упавшее полотенце, будто ребенок, нечаянно разбивший всеми забытую статуэтку. Я невольно глубоко вдохнул, что в ребрах что-то кольнуло, когда Тори встала и подняла мокрое полотенце.       Тори внимательно посмотрела на махровое полотенце, словно не знала, что с ним следует сделать. Бросив на меня непринужденный взгляд, Тори быстро отвернулась, а я уловил искорки плохой игры. Спрятав сжатые губы за кулаком, я пытался удержать дикий взгляд, что бегал по обнаженным ногам Тори.       Тори поднесла полотенце к себе, собираясь снова обернуться им, но стоило мягкой ткани коснуться ее тела, как Тори отодвинула ее и стала складывать полотенце. Она не смотрела на меня, но на ее губах расплылась неудержимая полуулыбка от глупой, совершенно идиотской игры со мной.       — Прекрати… — я задергался, смяв наспех заправленную постель. На секунду мне показалось, что весь воздух в номере исчез, и остался лишь пьянящий запах лесной земляники Тори. Как это страшно… и как это прекрасно…       Тори повернулась ко мне, делая вид, что не замечает, как я задергался во внезапном возбуждении. Ничего не скрывая, Тори нагнулась к чемодану и взяла мою черную футболку. Пока я пытался вспомнить, как дышать, негодяйка легкой походкой поплыла в сторону ванной комнаты.       Я очнулся, когда дверь захлопнулась. Что это только что было? Сильная пульсация внизу и сдавленность в брюках — этого она добивалась? Щелчок дверного замка заставил меня снова посмотреть на дверь. Тори читает мои мысли.       Я слышал шум фена и прысканье какой-то косметики в ванной. Чтобы скоротать время и отвлечься от еще незабытых воспоминаний игры Тори, я в третий раз за утро заправил кровать и заказал кофе, прекрасно зная, что Тори не пойдет в ресторан отеля и откажется от еды…       Потому что я начну задавать вопросы.       Не знаю, как так выходит, но все самые личные и неудобные вопросы задаются во время еды. Как и в нашу одну из первых встреч, когда мне удалось попасть в ее квартиру. Тогда меня распирало любопытство. Тогда я не знал Тори, не понимал ее фундамента и не видел грани дозволенного. Но сейчас мне все это известно, и я не наступлю на мину.       Тори вышла из ванной, когда вой фена прекратился. Накрасившись, она собрала распушившиеся от фена волосы на левую сторону и расчесывала их пальцами. Моя однотонная черная футболка мешком свисала на ее стройной фигуре, скрывая тонкую талию и грудь, но прекрасно подчеркивала худые длинные ноги. Не смотря на меня, Тори подошла к раскрытому чемодану и, порыскав в нем пару минут, достала черный кожаный ремень, похожий на укороченную змею.       — Я же говорила, что найду на себя что-то в твоих вещах, — улыбаясь, Тори затянула ремень на талии, магическим способом превращая большую футболку в короткое платье.       — Хорошо, что ты потеряла сумку. Моя одежда идет тебе больше, — я не мастер одаривать комплиментами, но, увидев Тори в своей футболке, осознал, что больше не хочу видеть ее в чем-то другом.       — Я впервые получаю от тебя комплимент насчет одежды. Обычно ты восхищаешься, когда ничего на мне нет.       Тори подошла ко мне и села на пол, положив руки на мои колени. Свет солнечных лучей падал на ее волосы, создавая странное подобие золотого ореола. Тори сияла, и даже помутневшие тоской глаза не затмили блеск солнца.       В номере повисла душная тишина. Каждый думал о своем. И каждый думал об одном. Что нам делать дальше и должно ли быть это «дальше»? Я старался не заглядывать в глаза Тори, боясь заметить в них ответ или малейшую подсказку на собственные мысли. Мы так и не решили, куда уедем. Но точно не назад.       — Я заказал кофе, — Тори подняла на меня взгляд, а я невольно погладил ладонью по ее гладким волосам. — Хочешь, пойдем в кафе? Тут неподалеку готовят неплохие торты…       — Нет, я не голодна, — перебив меня, Тори закачала головой, трясь щекой об мое колено. — Давай уже просто уедем. Надоел этот номер.       Рука моя застыла в корнях волос Тори, будто клещ, пытающийся прочесть мысли её. Куда она хочет убежать? И уверена ли она, что хочет сделать это со мной? Порой кажется, что Тори сама не осознает своих желаний, и мысли её на незнакомом языке.       — И куда ты хочешь уехать? — я осторожно вступил на тонкую корку льда, равномерно взвешивая вес слов, чтобы не провалиться в ледяную воду океана глаз Тори.       — Как куда? — Тори подняла голову и с легкой улыбкой посмотрела на мои слабые шаги. — Ты разве не обещал свозить меня в Швейцарию? Это был твой подарок на мое день рождение. Или ты забыл?       Тори указала мне в сторону, где лед был толще, словно бархат, на котором невозможно поскользнуться. Она самовольно, без моих угроз, согласилась бежать вместе. Я невольно улыбнулся, вспомнив заснеженные горы и искры снега в раскрасневшиеся щеки. И совсем скоро это испытает Тори. Разделит счастье со мной.       — Не забыл, — я наклонился и поцеловал Тори в лоб, не в силах подумать, что Тори может и не любит снег, может не полюбить мою мечту и страсть.       Спустя пару минут нам принесли кофе, но Тори не прикоснулась к своему, подержав в руках кружку, пока та не остыла. Стоило мне отвернуться, сделать вид, что я не пытаюсь прочесть мысли в ее глазах, Тори уходила в себя, сжимала губы в немых словах и тихо ударяла пальцами по кружке.       Когда кофе окончательно стало холодным, Тори застегнула мой чемодан, не осматривая номер на забытые вещи. Она будто убегала от кого-то. Тори смотрела по сторонам, словно ей мерещились призраки, и каждые пару минут обвиняла меня в медлительности, забывая, что говорила то же самое минуту назад.       Выбегая из номера, Тори забылась в своих мыслях настолько, что не заметила возмущенных взглядов и недовольные цоканья других постояльцев. Кажется, прошлая ночь останется в памяти надолго не только у нас с Тори.       — Может, все же закажем еду? Или заедем куда-нибудь? Ты когда в последний раз ела? — проговорил я, закрывая номер на ключ, обернувшись лицом к Тори.       — Нет, я не хочу есть, — проигнорировав мой вопрос, Тори заломила пальцы в нетерпеливости, тяжело вздыхая.       Я, сжав губы, тихо выдохнул, проговаривая про себя, что надо молчать. Мне не переубедить Тори, лишь устрою очередную ссору. А мы еще не успели отойти от прошлой. Так что все, что мне оставалось — взять Тори за руку и увести к машине. И это не потому, что боюсь ее исчезновений, от которых я когда-нибудь сойду с ума…       Тори первая села в машину, захлопнув за собой дверь, пока я укладывал чемодан в багажник. Сначала, еще утром, я хотел задать ей миллион и один вопрос, но удержался. Лед в ее глазах только треснул и теперь с шумом отходит от берегов, угрожая остановиться и никуда не уплывать… Намекая мне, что мороз вновь может вернуться в разум Тори и спрятать за ледником все, что связано с нами.       — Сколько нам придется ехать? — Тори забрала у меня солнцезащитные очки и теперь довольно улыбается, глядя, как я жмурюсь от палящего солнца.       — С учетом, что придется менять машину и прочим… не больше десяти часов. Так что вечером уже будем там, — Я специально сделал паузу, намекая Тори, что надо заехать куда-нибудь поесть.       — Не хочу ехать по жаре… — Тори устало опрокинула голову назад, глубоко выдыхая, что грудь впала куда-то в ребра.       — Тогда, как насчет поехать на озеро? Переждем жару там, а ночью поедем. — Захлопнув за собой дверь, я пристегнул ремень и вновь посмотрел на Тори.       — Звучит заманчиво. Я бы сказала — прохладно. — Тори прикусила губу, отворачиваясь к окну. Золотые, еще влажные локоны упали ей на плечи, закрывая швы рукавов футболки, которая явно слишком большая для нее.       Я улыбнулся, выезжая с территории отеля. И все же нет одежды, в которой Тори выглядела бы плохо! Эта мысль провождала пейзажи за окном, когда она молчала, погружаясь в свои мысли.       В эти минуты она закрывала глаза, будто боясь увидеть реальность; поджимала губы, словно пыталась сдержать поток давно обдуманных слов, но о которые знать мне нельзя. Казалось, что она спит, но если опустить взгляд на ее руки, то можно увидеть, как Тори душит край футболки пальцами. А я непроизвольно сжимал руль крепче, боясь и в тоже время желая прочитать ее мысли.       Но я молча нажимал на педаль газа, делая вид, что не замечал, как тонет Тори. Она погружается на дно своего прошлого, когда я сам вступал на острые камни берега океана, выезжая на знакомую улицу.       Сердце заколотилось быстрее, когда впереди показалась реклама частной психиатрической больницы. Ветер, проникший в машину, принес дуновения призрака вони мочи и антисептика, что с десяти лет преследует меня по ночам.       Может, я делаю ошибку. Мне не следует сворачивать на перекрестке и слышать треск гравия под колесами машины. Тори не следует открывать глаза, чувствуя, что мы свернули с маршрута. Мне не следует молчать на ее вопросы и давить на педаль чуть сильней. Мне не следовало называть любимое женское имя охране и проезжать на закрытую территорию.       Но если я все это не сделаю, то согрешу.       — Люцифер, что мы тут делаем? — Тори вжалась в сидение, когда я припарковал машину на пустой парковке и снял ремень безопасности. — Только не говори…       — Я хочу навестить маму. Ты можешь остаться в машине. Точнее, — я прикрыл глаза, сам желая никуда не выходить. — Тебе следует остаться в машине. Там не на что смотреть.       — Маму? Боже, что с ней? — Тори со страхом посмотрела на меня, сжимая ремень безопасности пальцами.       — Долгая история. И неприятная. Поверь. А ты еще ничего не ела, так что аппетит портить тебе не стану.       И, не дожидаясь ответа Тори, вышел из машины, захлопнув за собой дверь. Я минуту помедлил, думая: закрыть ли машину или нет, но увидев запуганные глаза Тори, засунул ключи от машины в карман и направился к входу в психбольницу.       Я без проблем прошел мимо охраны и медсестер, показав паспорт и сказав кодовое слово — Лилит. Не знаю почему, но в каждой психбольнице старые, потертые обувью и временем бетонные лестницы. Некоторые ступени, казалось, растаяли и теперь были короче других…

»… — Нет! Я не пойду! Прошу, Люцифер, не заставляй меня! — задыхаясь от соплей и слез, Лилит пала коленями на бетонный пол больницы, боясь пройти по ней на третий этаж. Люцифер готов был пасть вместе с ней, если бы уже давно не провалился в бездну. Сколько же ему стоило сил не выбежать из этой чертовой больницы… Сколько же ему приходилось повторять свое обещание данное матери, что он никогда ее не бросит…»

      Я остановился на середине лестницы, оглушенный воспоминаниями былых лет, что навсегда впитались в светло-бежевые крашеные стены больницы. На первом этаже было обманчиво тихо. Врачи специально сделали палаты пациентов на третьем и четвертом этаже больницы, чтобы не спугивать возможных новых клиентов.       Но стоило пройти второй этаж, как с каждой новой ступенькой слышались странные звуки, отдаленно похожие на человеческую речь. Ноги резко потяжелели, а ступени казались еще короче и короче. Но я продолжал идти вверх, мысленно затыкая уши от гадкого смеха и криков больных.

»… — Люцифер, почему они так кричат? Им больно? Прошу, пускай они перестанут! Я не могу уснуть! — Лилит села на жесткий ковер в своей палате, закрывая ладонями уши. Люцифер стоял над ней, обнимая за плечи и прижимаясь носом к макушке матери, мечтая избавиться от вони мочи вперемешку с запахом старой смерти, которые будут преследовать его всю жизнь. — Мне страшно… сынок, прошу, пускай они все заткнутся!»

      Стены перекрасили. Теперь они не бледно-зеленые, как потухшие глаза матери. Теперь они бледно-желтые, как ее кожа после антидепрессантов, которыми пичкают мать каждый день целую вечность. Удивительно, но все двери закрыты. В последний раз, когда я здесь был, больные носились по всему коридору, а кто-то дубасил кулаками по белой двери, оставив в ней небольшую вмятину.       Когда я дошел до палаты мамы, то еще три минуты смотрел в мутное окно, закрытое толстой решеткой. И как такая женщина, как моя мама, могла оказаться здесь? Она ненавидела закрытые окна, двери. Лилит любила свободу во всем. И именно эта свобода ее привела в заточение…       Я открыл дверь и вцепился в ручку, чтобы не закрыть ее обратно, когда на меня волной накатила зловещая вонь детского страха. Со всех углов полетели прямо на меня призраки ушедших, но никогда незабываемых воспоминаний. Ничего не изменилось. И никогда ничего не изменится.       В том числе и Лилит. Она сидела на вид в мягком пошарканном кресле из искусственной белой кожи с темными засиженными пятнами от частого пребывания на нем матери. Мама не обернулась, когда я вошел, когда дверь тихо заскрипела и закрылась на замок. Лилит так и сидела в кресле, смотря на закрытые жалюзи. Рядом с ней стояла капельница, и через тонкую прозрачную трубку виднелось, как скатывались тугие липкие капли прямо в вену мамы, образовывая сине-желтый синяк на весь локоть и плечо, как у наркомана.       — Привет, — глухо прошептал я с каким-то странным ощущением, словно разговариваю с дешевыми жалюзи.       Плечи мамы осторожно поднялись и медленно опустились, будто до этого она не дышала. Я пришел к ней, принеся кислород, когда сам задыхался рядом с ней. Мне хотелось подойти к Лилит, посмотреть ей в глаза и открыть чертовы жалюзи. Но я лишь продолжал стоять возле двери, готовясь сбежать в любое мгновение.       Но мне хватит воздуха, чтобы не задохнуться. Хватит смелости, чтобы остаться.       — Мальчик мой, неужели ты здесь? Ты же обещал меня никогда не бросать. — Лилит дернула плечом, кладя на него свою голову.       Медно-рыжие волосы, что раньше светились ореолом огня, покрылись серым снегом уродливой седины и теперь безжизненно кололи худые плечи матери. Не видя лица матери, я уже понял, как сильно она постарела. Даже голос, который раньше убаюкивал меня перед сном, теперь скрипел, будто отпугивал птиц с оконного карниза. Как же сильно я перед ней виноват.       Потому что, глядя на нее, мне больше не больно. Я перестал лить слезы. Теперь мне было противно от всего вида. И в первую очередь — от себя.       — Я никогда тебя не бросал, — я отвернулся, словно Лилит могла обернуться и увидеть на моем лице морщины омерзения и сжатые губы от горькой лжи. Я бросил мать при первом же удобном случае, когда кричал самому себе, что убежал от отца. Это была лишь частичная правда.       — Я так скучаю по твоему отцу. Самаэль не пришел? Он ведь сказал, что выйдет ненадолго и вернется. Но его все нет и нет. — Лилит защелкала нестриженными ногтями по капельнице, скрипя бездумным голосом.       — Он скоро вернется, — я нажал на дверную ручку, теряя контроль над своим убеждением, что все смогу вынести. Все, кроме темы отца. Даже сейчас, будучи покинутой и сумасшедшей, мама думает о нем. И ей не важно, что именно отец приковал ее к этой капельнице.       — Какая сегодня хорошая погода. Надо обязательно сходить в сад, иначе розы сгорят, если их не укрыть. — Мама подняла руку и стала рассматривать обгрызанные ногти. — Твой отец обещал пригласить тетю Вивьен, знаю, что она тебе не нравится, но у нее такие мягкие волосы…       Мама начала нести бред про несуществующих теть, обещания… Она просила меня остаться, когда я уходил. Лилит просто не помнила, как сказать: не бросай меня, когда я пытался забыть обещание никогда не оставлять ее.       Я любил свою мать. Но я боялся того существа, в которое ее превратил отец.       — Мне надо идти, но я скоро вернусь. — Открыв дверь, я секунду помедлил, чувствуя, как завоняла моя сгнившая душа.       — Обещаешь? — Лилит опустила руку, и, видимо по голосу, засыпая. Что в этой капельнице?       — Да.       Подарив еще одно лживое обещание, я вышел из палаты, даже не успев понять, что все это время почти не дышал.