Собственность Люцифера

      Люцифер       Солнце тонуло в мелких волнах озера, погружаясь в него медленно, затягивая с собой облака. Сегодня наш последний день в Италии. Последний день, когда я могу назвать Италию своим домом. Завтра она станет лишь воспоминанием, которое я обязательно буду стараться забыть, прекрасно зная, что тем самым всегда буду помнить.       — Ты молчалив. Там что-то произошло? — Тори посмотрела на меня, щекоча пальцами траву. Целую дорогу мы так и не разговаривали на тему произошедшего. Все, что произошло после нашей встречи — негласно запретная тема. И никто из нас этот запрет не устанавливал.       — И да, и нет, — я посмотрел вдаль, надеясь увидеть вместо поникшего лица матери медовый горизонт. — Случилось со мной, но этому ничем не поможешь.       Тори поджала нижнюю губу, теряясь в своих мыслях. Но это не страшно. Я уже давно в них заблудился и теперь даже не ищу из них выхода.       — Что случилось с твоей мамой? — Тори оторвала травинку и, смяв ее пальцами, кинула в воду. — Если это личное, то можешь не говорить.       — Да, личное, — обратив взгляд на Тори, я нервно подкатил рукава и без того закатанной рубашки, не зная, куда деть руки. — И я тебе расскажу. Но не обещаю, что тебе понравится.       Плечи Тори поникли, будто она уже знала историю, но хотела послушать ее еще раз, как детскую страшилку, которая стала больше похожа на сказку. Но моя страшилка вовсе не сказка. Она реальна. И я напомнил это себе сегодня.       — Чтобы рассказать тебе, почему моя мама оказалась в психбольнице, придется рассказать предысторию. Точнее, рассказать об отношениях с отцом.       Я зажмурился, когда облако отплыло от уходящего солнца, и теплый луч света сверкнул мне на лицо. Но глаза закрыл я от темноты воспоминаний, а не от света солнца.       — Мой отец… — я замолк, пытаясь подобрать подходящее определение. — Жестокий человек, я бы даже назвал его тиран. Как и твой, имея отличие только в том, что я это сам знаю, когда ты нет. — Тори закусила щеку, отвернувшись в сторону, но возражать не стала. — Думаю, стоит сказать важную вещь об его характере. Отец всегда держит все под контролем, а контроль для него — это власть над нами с мамой. А моя мама, Лилит, была строптивой и своенравной женщиной. В общем, отец наседал на нее, видя в Лилит не жену, а еще одну цель. Он только и жил, чтобы добиваться своих прихотей.       Тори внимательно слушала, срывая короткую травку пальцами. Я не знаю, какие отношения между ее родителями, но судя по поджатым губам и задумчивому взгляду, ей знакома данная ситуация.       — И чтобы сделать Лилит своей собственностью, отец сломал ее гордость и все то, что было между ними. Я тогда еще был ребенком, но даже в таком неосознанном возрасте понимал, что что-то не так. Может, потому, что у других детей дома было иначе. Родители никогда не спорили, не ругались при мне, но по маминым робким жестам и отцовым резким взглядом в ее сторону мне было некомфортно. Так продолжалось годами, позже, когда мне исполнилось семнадцать, я случайно узнал, что отец ей изменяет. А мама все это знала и терпела, ради сохранения семьи. Отец так наказывал ее за непослушания — изменял. Наверное, он ее бил, но я не видел этого, а возможные синяки мама прятала за свитерами и длинными юбками…       Я глубоко вдохнул, когда история дошла до главного момента. Не совсем уверен, что Тори надо это знать, но понимал, что если не расскажу, то между нами так и останется бетонная стена, через которую мы не слышим криков друг друга.       — Спустя год мама сделала первую попытку покончить с собой. Она закрылась ночью в ванной и наглоталась снотворным, которое прописал ей врач пару месяцев тому назад. Я тогда проснулся от света в коридоре и после тишины в ответ открыл замок ножом, как научил меня друг.       Я вспомнил, как друг детства показал способ открыть все запертые двери кончиком ножа, чтобы закрывать учителей в туалете. Но мне это пригодилось для иного.       — Тогда отец заставил меня промолчать о случившимся. Маму откачали, но для всех она отравилась. После этого мама сильно изменилась, что даже сама перестала узнавать себя. Лилит стала молчаливей обычного. Именно тогда я узнал, как выглядят глаза живого трупа. Бледные, словно покрытые пеленой катаракты. Спустя три месяца мама повторила попытку. Но на этот раз она не стала разламывать все таблетки и смешивать их с водой в стакане из-под зубных щеток. — каждое слово — ступень по лестнице давно спрятанных воспоминаний. И каждый шаг давался мне все трудней и трудней. — У нее была особая любовь к таблеткам, и в этот она не стала изменять себе. Лилит ходила на кухню каждые пятнадцать минут и пила по таблетке, растягивая последние моменты жизни. А мы с отцом не обращали внимания на нее. Мама устала ложиться спать в кровать с запахом чужих духов в постели, поэтому решила умереть на обеденном стуле. Тогда отец еле успел спасти ее. Это так странно: он спасал ее, чтобы продолжать убивать. Это не удалось скрыть от соседей, и отцу пришлось спрятать маму в психушке.       — А ты? Что он сделал тебе? — я будто очнулся, услышав тихий голос Тори. Воспоминания вынули меня из реальности и окунули в никогда незабываемое прошлое.       — Отец и меня пытался подчинить, и я делал вид, что поддаюсь ему. Наверное, так оно и было сначала: я выполнял каждый его приказ и вскоре начал говорить его словами. Каждый раз, стоило мне сказать его фразу, мама поджимала губы, словно хотела проглотить их, и отводила взгляд в сторону. Тогда мне казалось, что я сказал что-то не так, и мама обиделась на меня. Но на самом деле она боялась, что отец сделает из меня свою копию. Как твой отец делает прямо сейчас с Томай. — Тори сжала мою руку, без слов прося не трогать эту тему. — Возможно, все мамины попытки попрощаться с миром были вовсе не с той целью. Она хотела убить отца через себя, но у нее не вышло. Но благодаря этому я увидел весь ужас происходящего. И когда мама попала в одиночную палату психушки, я уехал из Италии. Тогда отец объявил мне войну, обещая смерть, если вернусь.       — Но ты все еще жив.       — Да, — улыбнувшись, я взял теплую ладонь Тори в свою и сжал ее. — Теперь я в этом уверен.       Тори улыбнулась в ответ, сжав пальцами мою ладонь. Она все понимала, и как же это помогало мне продолжать смотреть на нее искренне и бесстрашно…       — Мне жаль, — Тори глубоко вдохнула, будто сдерживая всплеск тошноты. — Но мне противно от того, что похожее происходит и в моей семье. А я этого не видела. — Истерический смешок коснулся губ Тори, когда собственное разочарование поселилось в глазах. — И отец заставил меня уехать, чтобы я ничего не узнала.       — Поверь, это не то, из-за чего тебя вывезли. — Я решил говорить ей правду. Сегодня и всегда. После моего откровения утаивать что-то, что связано с Тори — незаконно. И даже напуганный взгляд девушки не заставит меня замолчать. Только не сегодня.       — Ты про что? — Тори расслабила пальцы, и я сжал ее руку чуть сильнее, боясь, что она заберет свою ладонь. — Это как-то связано с тобой? Так вот почему… Все то, что произошло на моем дне рождение… Господи, как я не заметила этого раньше?       Тори замотала головой, и, видимо, пазл в ее мыслях начал складываться. Мне следовало рассказать ей правду об отце, об его деятельности. Рассказать, что Тобиас вовсе не известный владелец ювелирных салонов, а я не заработал состояние на продаже пылесосов.       Но я сжал пальцы Тори, когда признание застряло в горле острым камнем. Может, меня остановило ласкание заката волн озера или потускневший взгляд Тори. Или, это должен сказать вовсе не я.       — Потому что не хотела видеть, — прошептал вместо правды я, нарушив обещание, данное мной пару минут назад. — Но это не так страшно. Главное, что теперь ты знаешь мою проблему. Но, — в этот раз я позволил себе посмотреть на Тори прямо в глаза, надеясь пробудить в ней искренность. — Я не знаю твою проблему.       Я любил ее так, что готов закрыть глаза на все прошлое, все былые ошибки. Я отнесусь к ее словам так, будто все это произошло не с ней. Или наоборот, найду утешение, что все это осталось в прошлом, и теперь это лишь воспоминания, уроки, которые не позволят ей вернуться к прежним ошибкам. Главное, чтобы Тори позволила войти в ее прошлое.       — Я не понимаю…       — Все ты понимаешь!       Тори вырвала свою руку из-под моей, вскакивая на ноги. Она пытается обойти откровение, но так больше продолжаться не может. Мы знали, что это случится, но каждый так и не осмеливался приблизить момент. Поэтому сейчас мы дошли до пропасти. И дальше лишь два выхода: прыжок в темноту, где не станет нас, или найти мост, что вот-вот сгорит. Времени решать все меньше и меньше.       — От кого ты пытаешься спрятаться? Почему ты уехала в Италию?       — От прошлого, — ветер унес тихое признание в закат, что так быстро уплывал за горизонт. — От слов, что шепчутся в моей голове, от запахов, что витают в воздухе. От человека, которого я мечтаю забыть, но он сделал мне так больно, что даже его смерть не поможет спрятать все шрамы.       Ее лицо исчезло за волосами, которыми решил поиграть ветер. Сейчас я как никогда осознавал, что ради Тори могу сделать все. Даже отдать свою жизнь. Лишь стоит ей улыбнуться, и я полюблю мир со всей болью, что он дарует мне ежедневно. Тори — это все, что мне нужно, чтобы найти силы открыть утром глаза.       — Я думала: чем дальше убегу, тем труднее воспоминаниям будет догнать меня. Но это так не работает, — она усмехнулась. Но, возможно, это был плач. Я так и не смог этого понять, даже после, когда буду вспоминать детально этот момент, так и не смогу прочитать ее голос. — Он преследует меня везде… Даже там, где нет меня. Но, думаю, ты должен знать всю историю.       Тори отошла от меня и села на траву, давая мне право решить: готов ли я принять ее или не смогу, узнав всю правду. Но ответ я знал уже давно, еще там, в Италии, в ночном клубе, держа в руках горячее тело незнакомки.       Сначала Тори говорила тихо, подбирая слова, но стоило мне пододвинуться ближе, как она позволила себе открыться. История любви оказалась слишком красивой, чтобы обрести счастливый финал. Наверное, слушая Тори, слова, которыми она описывает Леона и то время, когда она хотела жить, я должен был почувствовать ревность или что-то похожее на гнев, с которым кричат в подушку и обвиняют Бога в несправедливости. Но я испытывал лишь жалость.       Она называла свои чувства сладко-наивным словом — любовь, но это вовсе не она. Любовь — это когда жизнь начинается с того дня, когда впервые встречаешься с ее глазами. Это то, ради чего ты готов объездить весь мир в поисках Незнакомки, зная, что твои шансы равны нулю, но ты продолжаешь искать. Любовь — это небо, в которое ты погружаешься каждый раз, смотря в ее глаза, и понимаешь, что в них можно умереть. Но ты не боишься, ведь оно того стоит. Любовь — это джунгли, в которые превратится твой разум. Но тебе понравятся тропические цветы, ядовитые змеи и возможность заблудиться в высокой траве на веки. Любовь — это апокалипсис, где тебе не выжить.       А все то, что говорит Тори — лишь мираж, что растворится при первом глотке настоящей любви.       Тори закончила рассказ, утаивая всю боль измены под бесцветной улыбкой и фразой: все закончилось так, как и должно было начаться.       — Тогда я убедилась, что Бога нет. Ведь почему тогда на следующее утро ничего не изменилось? Солнце взошло, в новостях показали пожар леса, а Леон так и не позвонил. Никто не знал, что я умирала. Однако я не умерла. Беда в том, что я потеряла себя. — Тори замерла, будто боялась своих же слов. Но стоило мне взять ее руку, как с губ девушки срывается заклинание. — Я устала спасать себя. Помоги мне спастись.       Она говорила все так, будто нет ничего, кроме Леона. Но настоящая беда в том, что она потеряла не свою любовь, а веру в нее. Теперь Тори считает, что все в этом мире ложь, и все обязательно принесет страдание. Но это не так. Иначе я бы никогда не встретил ее.       — Знаешь, когда я уехала из Италии, то поняла самую важную вещь: если не привязываться к кому-то, то тебе не страшно разочарование. А оно неизбежно. — Тори нагнулась вперед, оставляя между нашими лицами десять сантиметров. Расстояние, преодолев которое, мы разрушим весь мир, что так усердно пытается отнять у меня Тори. — Но ты взял и наплевал на это. И теперь я понятия не имею, что делать. Раньше я хотела уйти. А теперь боюсь, что ты бросишь меня. Знал бы ты, как я боюсь одиночества… Боюсь остаться без тебя.       Я разрушил преграду, которую так качественно строил мир, накрыв губы Тори своими. Её дыхание замерло под моими руками, а по бархатной коже разбежались мурашки. В мире может измениться все: солнце скроется за тучами, и днем станет темно, ветер изменит направление, и кому-то снесут крышу, как сейчас Тори сносит мою. Но одно останется вечно — моя любовь к Тори и музыке, которую она так ненавидит, но играет, как никто другой.       С языка Тори невольно сорвался стон, когда я случайно прикусил ее нижнюю губу, впуская руку в шелковые пряди. Волосы Тори — еще один мой фетиш. Как и ее глаза, в которых крылось небо, губы со вкусом малины и ирисок; тонкие пальцы, которыми награждают виртуозов. Тори и есть мой самый главный фетиш, зависимость и привычка в одном флаконе с надписью на этикетке: «Собственность Люцифера».       И я готов пить из этого флакона каждый день, до последней капли, так, что когда-нибудь захлебнусь. Но это стоит моей жизни.       Закат скрылся за кулисами, а мы так и сидели на берегу озера, запоминая каждую деталь этого момента. Это то самое редкое мгновение, когда просто знаешь, что никогда не забудешь этот день.       Сегодня началась наша новая жизнь. Хотя нет. Моя жизнь началась весной, когда я встретил Тори.