Собственность Люцифера

      Виктория       За сорок минут молчания в машине Томы я успела посчитать количество мимо проезжающих машин, а именно двадцать три легковушки, пять фур и один туристический автобус с мерцающими огоньками словами «Нью-Йорк — Вермонт» на табло. Достаточно обширно для непопулярной трассы.       — Тори.       — А? — я так быстро повернулась к Томе, что, возможно, сделала это раньше, чем слова успели донестись до меня.       — Отец не знает про это место. Никто не знает про тот дом.       Тома говорил медленно и четко, словно с сумасшедшей. Возможно, он истинно в это и верил. После всего, что я так беспощадно и без капли стыда выложила перед ним, так, будто говорила о ком-то другом, чужом человеке, а в конце обязательно будет: «Представляешь? Какая же она идиотка! Теперь у нее необъятная куча проблем!»       Только в конце рассказа повисло мое молчание, и Томы: «Какая ты идиотка, Тори».       — Тори, — Тома вновь посмотрел на меня, ловя взгляд. После всей правды, которую теперь знает брат, мне не должно быть стыдно смотреть ему в ответ, я не должна бояться, ведь что может быть хуже и страшнее, чем все это? — Люцифер тебя там не найдет, обещаю.       Может, будь у меня хоть капля веры в это, то я бы улыбнулась через силу, кивнула и не пыталась сдерживать слез от осознания безвыходности. Но мне хватило сил лишь не расплакаться. Вот я и добегалась.       Я всю жизнь совершала ошибки. По-моему, моя жизнь уже давно одна большая ошибка.       Тома       Два часа назад       В квартире мамы никогда раньше не было так грязно, как сейчас. Во всех домах и квартирах, что принадлежат отцу, каждый день умирает еще не успевшая зародиться пыль и малейшие призраки беспорядка. Ведь мама ненавидит беспорядок, ее раздражает все, что стоит не на своем месте.       Ее бесил я, вечно ищущий себе место в жизни семьи. Все были на своем месте. Все, кроме меня.       Но если бы мама сейчас увидела лежащую в пыли фотографий Тори, то она бы без сожаления совести сожгла меня с сестрой в этой самой квартире.       — Тома, — хрипя, Тори через силу проглотила ком воды, морщась так, будто это спирт. — Кто наш отец на самом деле, и почему Люцифер мне этого не рассказал?       Жаль, что в стакане Тори и, правда, всего лишь обычная вода, а не что покрепче.       — А ты еще не поняла? — мне так не хотелось быть тем, кто откроет ей глаза на правду. Честно, я до последнего надеялся, что это сделает Люцифер своими поступками, а не переложит на меня всю работу. Но ничего, мне не привыкать к грязи.       — Мне надо услышать это от тебя. Себе я уже не верю.       — Трудно найти одно подходящее слово…       За многие годы работы на отца мне пришлось научиться прятать свои эмоции: я умело держал маты за зубами, не оторвав взгляда от жестоких сцен, и никогда не уходил в сторону. Я мог справиться с чем угодно, но только не с собственными руками. Они всегда выдают меня и даже сейчас пытаются спрятаться в карманах джинс.       — Придется постараться, — Тори сжала пустой стакан пальцами, пытаясь утаить от себя самой дрожь. — Времени у нас мало.       — Что произошло? Люцифер что-то сделал? — на секунду, всего лишь на секунду, мне захотелось задушить Люцифера вместе с Тори. За то, что оба прекрасно знали, что ни одна звезда не сошлась за их союз. Но они все равно два взрослых и вполне себе разумных человека что-то натворили.       — Сделал.       Я молчал, боясь спугнуть признание сестры, но та замолчала со мной в унисон, пряча губы за грань стакана с отпечатком бледно-розовой помады. Похоже, от ответа мне не спрятаться, как рукам.       — Тори, наш папа поставляет в страну наркотики, драгметалл и антиквариат. И продает другим, более мелким контрабандистам, — выпалил я так быстро, что едва не подавился от слов. А Тори, в свою очередь, лишь слегка прикусила зубами грань стакана, закрывая мирные веки.       — А Люцифер кто из них?       Ёе голос не дрожал, не затих и даже не дорос до писка. В нем просто не осталось ничего — даже наигранного страха и удивления Тори не удосужилась вложить. Будто речь сейчас шла не о любимых людях, а о моих знакомых, о которых она слышала в первый и в последний раз.       — Наркодилер. И конкурент отца. Но в отличие от нашего папаши, ему не интересны ни драгоценности, ни бесценный антиквариат. Только из-за этого он все еще жив.       Я ожидал чего угодно — разбитого стакана, глупых слез, даже не против бесполезного отрицания — но только не скупого на чувства кивка и поднятых на меня матовых, как небо перед грозой, глаз с немым соглашением и принятием моих слов.       — Тома, — улыбнулась Тори, но от такого жеста меня посетила жуть — впервые в жизни я не узнал свою сестру. Даже незнакомец мне показался бы роднее, чем Тори в этот момент. — А я беременна.       Нет, это все же она. Моя глупая и безрассудная младшая сестра.       Виктория       Настоящее время       Непрерывный шум воды из заляпанного пальцами крана и тихий шепот самолета уже десять минут эмитировали защиту моей глупости от посторонних. Помогли бы они так же мне не чувствовать этого отвращения, смывая подобие токсикоза. Я так и не смогла запихнуть в себя ничего, помимо воды и половины банана, которых уже не стало во мне в прошлый раз.       — Тори, все в порядке? — тут же произнес Тома после быстрого стука в дверь.       — Да, все просто замечательно! — морщась от очередного порыва избавиться от горькой жидкости желудка, я набрала в рот воды, пытаясь хоть как избавиться от мерзкого вкуса. — Возвращайся на место, я сейчас выйду.       — Открой дверь, — Тома задергал ручку двери, но замок стал ему преградой, как кость в горле. — Тори, открой дверь.       — Все хорошо, я сейчас выйду, — глотая воздух как можно глубже, будто это могло помочь перестать тошнить, я все надеялась, что Тома пощадит меня и уйдет. Больше всего мне хотелось, чтобы он видел результат моего бегства. Но я снова слишком наивна.       — Тори…       — Прошу прощения, — за дверью раздался певучий женский голос, в котором я узнала стюардессу. — У Вас что-то произошло? Могу я Вам помочь?       — Нет-нет, все хорошо, — чуть громче ответила я, похоже, перебив Тому. — Просто мой муж слишком беспокоится обо мне.       Еще в машине, по пути в аэропорт, Тома придумал легенду: что мы, двое молодожен, летим в медовый месяц в Калифорнию, где остановимся у родственников. Все просто, логично и нет шансов, что кто-то не поверит, узнав в нас брата с сестрой, бегущих от криминальных лидеров страны.       — Тогда, если все хорошо, то прошу Вас занять свое место, — не видя лиц за дверью, я отчетливо слышала натянутую улыбку стюардессы. Вот она, женская солидарность — хоть эта девушка и не знала всей правды, все же встала на мою сторону.       — Хорошо, — в унисон со вздохом недовольно согласился Тома, и через пару секунд за дверью стихло его присутствие.       Теперь я могла остаться одна со своим страхом. Именно так почти месяц назад я и узнала, что обречена — сидя на крышке туалета, сдерживая в тот момент не ясный порыв тошноты и придумывая на ходу молитвы, чтобы на тесте не появилось ненужных красных полос.       И так же, как и почти месяц назад, я выхожу в мир людей, пряча дрожь и слезы за улыбкой и уверенной походкой. А страх вместе с положительным тестом в мусорной корзине.       Тома, как и просила стюардесса, сидел на своем месте, утонув мыслями в облаках окна. Но звук моих шагов вернул его обратно с небес на борт самолета.       — Тебе опять плохо? — то ли со злостью, то ли с возмущением спросил Тома, снова бросая взгляд на мой неизменившийся живот.       — Мне и хорошо-то не было, так что все нормально, — отвернувшись от брата, я уставилась на темную макушку напротив сидящей женщины, делая вид, что рассматривать грязные, заплетенные в две простые косы волосы гораздо интереснее, чем говорить с Томой.       — И чего я только хочу от тебя? Ты же всегда делаешь то, что хочешь, а потом бежишь ко мне за помощью. Ничего нового.       Я проглотила его слова в безмолвии — а что мне оставалось, когда он прав? Я никогда не слышала ничьи голоса, кроме своего собственного, а потом, ошибаясь снова и снова, шла к Томе, обещая в сотый раз больше никогда так не делать. И этот раз был сто первый. Он же и последний — дальше бежать просто некуда.       — Мне страшно, — прошептала я мысли вслух, больше не желая, чтобы эти слова оставались только моими мыслями. — Мне никогда еще не было так страшно. Я так боюсь самолетов. Ты бы знал, как, Тома, ты бы только это знал…