Приходи домой

      Когда Ким отпирает дверь в квартиру Гарри, ничего не происходит. Его не встречает ни вставшая рядками пехота бутылок, ни алтарь Долорес-Доры, построенный сталкером-фанатиком, ни даже двухнедельная шаурма на полу, которую облепляли бы комки личинок.       Не то чтобы здесь не пахло мочой и немытым телом, не то чтобы по углам не валялись бутылки – но Ким ожидал гораздо, гораздо худшего. Он ожидал: петлю на потолке и хрустящие, высохшие пятна крови на диванных подушках, та же кровь в раковине и ванне; осколки стекла под подошвами, каждая поверхность липкая, пропитанная вонью как стол в подвальной пивной. В самом деле, столы завалены книгами, рваными страницами заметок, документами – и некоторые из них правда облиты алкоголем, но не все. На большей части, на листах и обложках, попросту коричневые круги от чашек. В остальном Гарри кажется даже... Аккуратным.       Насколько аккуратным может быть алкоголик со стажем.       Одежда свалена в шкаф и пахнет грязью и потом. В оттаявшем холодильнике – майонез, кетчуп и грустные зеленеющие макароны.       Ким не коснулся бы простыней без двух пар перчаток, а разглядывать их даже не станет. Четырехмесячный слой сала, спермы, рвоты, мочи и пота Гаррье Дюбуа отправляется прямиком в черный пакет. Под простынями, на матрасе, Ким все же находит комки личинок.       Они тоже отправляются в пакет.       Он со знанием дела обшаривает все уголки квартиры – бачок, вентиляцию, вспарывает ножом матрас, касается пыльных изнанок ящиков, верхних полок шкафов. Он находит пару сотен реалов, находит банки таблеток, находит бутылки виски и пакеты порошка.       Когда Ким протянул руку за ключом, уголки рта у Гарри дернулись вниз, потом вверх. Он не заплакал, но с громадным трудом. Он сказал, что никогда больше не хочет туда возвращаться, что Ким помогает ему потому что Ким – святой.       Ким отмахнулся от него.       Это не так. Он помогал – он помогает – не поэтому.       Когда Ким складывает в пакет последнюю банку пиролидона, то оглядывает квартиру еще одним цепким, холодным взглядом. В его блокноте вычеркнуты все пункты, добавлены новые – и тоже вычеркнуты.       Что-то еще. Ким знает, что здесь есть что-то еще – но он устал, у него болит голова от вони и стылого воздуха, хотя он и открыл окно нараспашку. Сквозняк пахнет холодной влагой, выхлопами, канализацией и весенними почками. Темно. Даже чайки уже заткнулись.       Он стягивает перчатки и сует их в один из пакетов. Он ждет, прислушиваясь к шуму ночного Ревашоля – где-то далеко ревет мотокарета, за стеной кричит женщина, потом в ответ кричит мужчина.       Гарри ждет его – Ким разрешил ему остановиться у себя. Что-то не дает ему покоя, но уже темно, и свет отключили за неуплату пока Гарри был в Мартинезе, и он устал.       Прежде чем запереть за собой дверь, он обещает себе вернуться завтра.       Он не возвращается завтра.       Он находит Гарри в углу своей однушки – не пьяным и не обдолбанным – но посреди приступа, тихо сжавшимся в комок у тумбы с моделью аэростата. Он понимает, что ему не стоило оставлять Гарри одного. Он понимает, что никто кроме него больше не будет с Гарри – Гарри сам, до Мартинеза, этого хотел.       Они все портили его диско.       Теперь Гарри сидит, закрыв голову руками как будто его станут бить, и задыхается, и рыдает, потому что думает что умрет.       Недавно он говорил, что хочет умереть. Ким не говорит об этом. Он знает, как это работает – инфернальные горки над холмами изолы.       – Гарри?       – Я хотел что-нибудь сломать, но у тебя такая хорошая квартира, и так не хватает посуды, и модели...       Ким, сам не зная зачем, отвечает:       – Я бы собрал обратно.       Гарри качается на полу взад-вперед, каждый раз врезаясь спиной в тумбочку, пока наконец не находит в себе достаточно воздуха чтобы сказать:       – Если я сделаю с ними что хочу, то больше не смог бы. Собрать.       Ким хмурится. Гарри втягивает голову в шею, будто пытается стать меньше. У него не получается. Выглядит почти смешно.       Ким возвращается в квартиру Гарри неделю спустя. Он не собирается здесь убираться, но собирается... Забрать еще пару вещей. Если найдет их.       Он не закрыл окно когда уходил, и с подоконника на батарею и пол натекло дождевой воды. Ким замывает лужу одной из старых рубашек Гарри. Когда он вытягивает рубашку из кучи вещей в шкафу, та сходит на пол цветной одежной лавиной. Он забирает из кучи два бежевых кружевных лифчика и одну женскую туфлю с обломанным каблуком.       Если Ким и удивлен, то только тому, что лифчики чистые – новые, но без бирок. Они отправляются в мусор, как и туфля.       В тайнике, который Ким не нашел бы, не застрянь между досок шкафа штанина синих клеш, он находит пистолет. Они нашли табельное Гарри еще в Мартинезе – это второе, незарегистрированное оружие, к тому же автомат.       В квартире уже не воняет – не так, как неделю назад, но Ким чувствует подступающую мигрень.       После этого он обшаривает квартиру еще раз. Он заглядывает в книги и документы, собирает по частям распотрошенные блокноты.       Книг в квартире много. Слишком много – будто однажды Гарри скупил целый букинистический магазин, все разделы подряд: энциклопедии и определители растений и животных, альбомы, детские книжки с картинками, романы, биографии, даже дешевую эротику и детективы в мягких обложках. Поля усеивают заметки.       Ким читает их.       И читает еще.       И еще.       Он читает, пока его глаза не отказываются читать – пока размашистый почерк Гарри вдруг не расплывается поверх текста, и Ким не видит со страшной ясностью. Кусочки сгоревших салфеток в пепельнице. Странные перерывы в заметках – целые страницы пустые, даже без следов стертого карандаша, без бороздок, оставленных ногтем.

Лето сорок девятого. Поздний вечер. Такая жара, что даже сквозняк пахнет горелым асфальтом. Сгорбленная спина Алисы. – Это такой тип кода, – терпеливо объясняет она, – который невозможно... Или, скорее, очень сложно расшифровать без текста, к которому он отсылается. Ким вытягивает ноги под столом. – У нас есть агенты в рядах Ла Пута Мадре, офицер. Вам правда не нужно... – Я хочу помочь. Он трет глаза под очками. – Идите домой, Деметри. Алиса сжимает карандаш. Кажется, она на него зла. – Это приказ, лейтенант? Перед глазами от того, как он надавил, пляшут цветные круги. Он выдыхает. – Не рабочее время, Деметри. Это... Считайте, что это личная просьба. Она морщится и стирает пот со лба форменным рукавом.

      Из одной из книг выпадают сухие, тонкие лепестки, когда-то бывшие красными, маковыми.       Из кармана старого пальто Гарри выпадает перстень с серо-зеленым камнем, со стертой гравировкой внутри.       Из волнистого от влаги блокнота выпадает кусок салфетки, которую Гарри забыл сжечь – должно быть, тогда он уже терял хватку, забыл привычную осторожность. Это единственное, что могло бы по-настоящему стать уликой: столбец чисел, частот.       Одна из тупейших вещей, придуманной детективными авторами – это мысль, будто преступник всегда, в самом деле, хочет попасться. Никто и никогда не хочет попасться.       Моралинтерн больше не приговаривает к смертной казни, но люди все равно умирают в тюрьмах. Много людей.       Очень, очень много людей.

Весна сорок девятого. Раннее утро. Ночные офицеры уже разошлись по домам, утренние толком не проснулись. В участке уже выключено отопление – стоит собачий холод.

Они с Алисой слушают одни наушники, развернув их между собой динамиками наружу.

Им обоим кажется, что все, вся улица, слышат этот звериный вой – в самом деле, только они. Им кажется, будто радио вдруг начало передавать запах железа и паленых волос, но и это тоже не правда.

В РГМ был создан специальный отдел, который берется за любые дела, уткнувшиеся в снафф-радио. Он был создан давно. Они слушают снафф как Ким слушает по утрам прогноз погоды и ситуацию на дорогах.

Их с Алисой капитан сцепляет руки над тяжелой папкой.

– Со всем уважением, мэм, это дело моего участка. Мои люди со всем разберутся.

Капитан специального отдела сцепляет руки за спиной. Она привыкла к упертой тупости пятьдесят седьмого, но она устала.

И они, в самом деле, не разберутся. Она это знает. Он – еще нет.

Алиса закрывает рот рукой. Ким до боли сжимает ее локоть, и сам не замечает этого, пока она не начинает всхлипывать.

      Он узнает частоты.       Он складывает кусок салфетки в жестяную банку-пепельницу, следом роняет зажженную спичку, после смотрит, как частоты морщатся и горят, и в конце кладет жестянку вместе с пеплом на два бежевых лифчика, в переполненный мусорный пакет.       Когда он приходит домой, то еще из подъезда слышит музыку. На два этажа вверх и вниз пахнет горячим маслом, луком и травами.       – Что это?       Гарри подпрыгивает, когда Ким входит на кухню. Он не услышал его из-за радио.       Обычная станция. С музыкой. Блюз, похожий на дыхание – ему тесно в квартире, он стекает по грязной подъездной лестнице, он вываливается на улицу, громадный и сине-голубой.       Гарри моргает.       – А... Привет, Ким.       – Добрый вечер, детектив.       Он хмурится в кастрюлю. На столе уже стоит стопка гренок.       – Я не знаю, если честно. Оно мне не говорит.       Ким заглядывает через его плечо. Густой, золотистый суп – почти что пюре, но не совсем, палочки розмарина на разделочной доске, медного цвета шелуха.       – Я думаю, это луковый суп. Ревашольская версия, хотя изначально блюдо – кухни Сюр-ла-Кли.       Гарри улыбается ему, потом мрачнеет.       – Как там... У меня дома?       Ким не снимает с лица доброжелательности. Он выглядит усталым – это ему только на руку.       – Я думаю, детектив, вам не стоит туда возвращаться.       Гарри не спорит, но закусывает губу.       – Я... Почему ты все это для меня делаешь, Ким?       Тот притворяется, будто думает над ответом.       – Я уже подал заявление на перевод в сорок первый, – тихо говорит он, – и предпочту на работе видеть вас в добром здравии. Физическом и...       – Парапсихическом?       Ким фыркает.       – Да, детектив. Вы мне нужны – в парапсихическом здравии.       Уголки рта у Гарри дергаются вниз, потом вверх. Это не похоже на Гримасу, но все еще будто он пытается не заплакать.       Жан не поднимает на Кима глаза когда тот кладет на стол перед ним пистолет в пакете для улик. Сдвигает его в сторону локтем и продолжает писать.       – Занят.       Жан хмурится. Ким приподнимает одну бровь.       – Сержант?       – Да, я...       Жан вдруг понимает, кто перед ним. Поднимает лицо.       – Прошу прощения. Я думал, – он моргает, – гм. Неважно.       – Вам знакомо это оружие?       Он берется за верх пакета, поворачивается в кресле чтобы осмотреть на свету. Ким видит, как его кадык дергается вверх, потом вниз.       – Ого, – говорит он спокойно, – пушка Дюбуа.       – Незарегистрированная автоматическая пушка Дюбуа, офицер.       Жан пожимает плечами.       – Знаю. Арестуете нас? Обоих?       Ким сцепляет руки за спиной. Он вдруг чувствует себя липким, грязным – но секунда, и все проходит. Не первый раз. И не последний.       – Нет.       – Хорошо. Тогда, просто чтобы мы точно друг друга поняли, лейтенант...       Ким не меняется в лице.       – Слушаю.       – Это не мое дело. Со всем уважением – ебитесь как хотите. Может вы у него детские черепа найдете, или еще что. Может он маньяк, дилер, сучка Мадре... Мне – поебать. Это теперь ваши проблемы.       Ким осторожно забирает из рук у Жана пакет. Склоняет набок голову.       – Хорошо, что мы друг друга поняли.       – Ага. Удачи с мудилой.       Ким поводит плечами. Жан не врет: он ничего не знал и не знает, хотя и видел пистолет.       Он не думает, что Гарри в самом деле что-то кроме – больше и хуже – мрази и алкаша. Ким возвращает руки за спину, и, с еле заметным кивком, говорит:       – До свидания, сержант.       Когда он приходит домой, то еще из подъезда слышит бодрый женский голос, считающий вслух подходы. Гарри, в цветастых шортах и потной майке, отжимается с колен. Когда он сгибает руки, его живот касается пола. На лбу у него ярко-оранжевая повязка чтобы волосы не падали на лицо. Его лицо – сосредоточенное, с надутыми щеками, красное, блестящее от пота.       Он слишком занят пыхтением, чтобы заметить Кима. Тот останавливается в проходе и смотрит за Гарри, прислонившись к двери плечом. Радиоведущая напоминает Гарри не прогибать спину. Он поправляется.       Ким, не отвлекая его, проходит на кухню. Маленький стол, за которым они вместе ужинают последнюю неделю, завален кусочками бумаги. Телефонные номера. Сдается квартира в центральном Джемроке, оксидентцам без домашних животных. Сдается комната, двадцать квадратных метров, паре оксидентской внешности. Сдается квартира-студия...       – Ким!       Он поднимает взгляд на Гарри. Тот улыбается ему.       – Я не заметил, как ты пришел. Думал, будешь позже...       – Прайс меня не ждал. Сказал, что у нас обоих больничный, и перевод все равно затянется, так что мне не стоило приходить с документами. Отправил домой.       Гарри морщится.       – Еще и Прайс отчитал? Готтлиб уже оторвался на перевязке.       Ким качает головой.       – Капитан был... Очень добр.       Гарри фыркает и складывает руки на груди. Взгляд Кима соскальзывает по его плечу, на котором от остывшего пота и кухонного сквозняка поднялись волоски.       – Я приготовлю ужин. Идите в душ.       – Погоди-погоди, Ким. Я хотел спросить...       Он не поворачивается от шкафчика к Гарри, и голос его глухо звучит из макарон и круп:       – Да?       Гарри мнется пару секунд.       – Спасибо, что принес мои вещи. Эм-м... Ты же, – он скребет ногтем коросту на локте, – ты же что-то из них забрал, да?       Ким позволяет себе поморщиться за дверцей.       – Детектив...       – Да ладно. Ты пустил меня к себе домой, Ким.       Он вздыхает – так, чтобы Гарри услышал. Осторожно закрывает шкафчик, выудив пакет гречки. На полке под раковиной есть тушенка.       – Хорошо. Гарри. Да, я забрал часть твоих вещей. Могу составить список, если хочешь. Он начинается с двух лифчиков и женской туфли.       Гарри краснеет, будто только что поднялся после пятого подхода. Потом ловит ртом воздух как рыба. Ким смотрит на него, сложив за спиной руки.       – Я... Остальное... Остальное не лучше, да? Стой. Ношеные?       Ким кивает, не отводя от него взгляда.       – Думаю, можно не продолжать?       То, как Гарри скрестил на груди руки, вдруг становится похоже на объятие. Он держит себя за бока.       – Ты прав, – говорит он, – ты прав, извини. Не надо.       Ким осторожно касается волосков, поднявшихся на плече Гарри. Он все еще в перчатках.       Он почти чувствует себя виноватым.       – Иди в душ, – и, почти ласково, – как раз вскипит чайник.       Вечером после первого рабочего дня Кима, Жан ждет его у крыльца пятьдесят седьмого. Ким почти проходит мимо – очередная расплывчатая тень в форме, скорее всего, ночной патрульный – но Жан ловит его за локоть, и Ким едва сдерживает детдомовскую привычку.       В живот, а лучше в пах, а еще лучше – очень быстро и со всей силы, даже не целясь. Жан хмыкает, когда видит, как Ким убирает за спину сжатый кулак. Вытягивается, как всегда, по струнке.       – Сержант. Не узнал. Чем обязан?       – Вы ему не сказали.       Ким хмурится.       – Что?       Жан нервно оглядывается, но кругом никого нет. Ким имеет привычку выходить из участка последним – и ночные патрульные, в самом деле, уже внутри.       – Гарри. Не сказали про пистолет.       – Вы сказали?       – Нет. Он просто рассказывал, как вы помогали ему убраться. Раньше вообще никого не пускал. Мы пытались однажды вызвать к нему уборщицу – он вышвырнул ее, меня и Джуд. Он бы не дал копаться дальше в своих вещах, если бы знал, если бы вы...       Ким встает ровнее, и Жан нервно оглядывает его, чешет бороду, цепляется пальцами за коросту на щеке.       – Это для его же блага.       – Я думал, вы его вытаскивать из дерьма взялись, а не вот это.       – Вот это – что?       – Новая модель Дюбуа из говна и палок. Вы его типа, переписать взялись? Стереть, и?..       Жан нервно смеется. Ким щурится и склоняет голову набок.       – А если да, то что?       – Что вы там нашли?       Ким на миг задумывается, не сказать ли ему правду – но в следующую секунду Жан сковыривает корку со старой язвы и собирает под ногтем кровь. Тревожный.       Он хотел застать Кима врасплох, но тут же развалился сам.       – Что я нашел, – тихо говорит Ким, – в квартире лейтенанта-дважды-ефрейтора? Ничего. Когда вы сказали, что он может быть "сучкой Мадре", я подумал, что вы можете что-то знать. Но вы просто хотели меня напугать – так, Викмар? Читал все его заметки. Образцовое ведение документации – понятно каждое третье слово, каждый второй бланк макали в спирт. Он не опасен, просто алкоголик и...       Он едва не говорит, что и пистолет, наверное, был только для игры в оранийскую рулетку – но вовремя прикусывает язык. Глупо. С автоматом Гарри сразу сыграл бы в гроб.       Вместо этого он делает неясный жест рукой.       – И мудила, – предлагает Жан, – уебок. Не знаю, что вы пытаетесь из него слепить, но я бы на вашем месте...       Рука Кима вдруг оказывается на галстуке Жана, два пальца у него за воротом, и дергает вниз. От рябого лица его пахнет табаком и перекисью. Ким не скрывает отвращения.       – Вы, Викмар, не были и не будете на моем месте. Никогда.       На скулах у него ходят жвалки, но Жану достает мозгов сдержаться и не харкнуть Киму в лицо. Он все равно скалится.       – Я не скажу Маллену, если ты над этим трясешься. Все равно – хуевая затея, Кицураги.       Ким не сводит с него взгляда. Он говорит, прежде чем отпустить Жана и отвернуться:       – Учту.

Январь сорок девятого. Алиса вваливается с мороза вместе с запахом снега и соли. Румянец на ее щеках прячет бледные зимой веснушки.

– Доброе!

Патрульные греют руки над батареей в кухне участка. Ночная операторка отнимает от уха наушник:

– Утра. Алиса, тут десять минут назад – перестрелка, шестерки Мадре и Мазды не поделили район.

– Кто выехал?

– Ранняя пташка, кто же еще. Пинбол.

– А с ним?

– Его глаза.

Алиса стряхивает с воротника снег прежде чем повесить пальто сушиться на стул. Она потягивается, потом поправляет форму.

– Чем кончилось?

– М?

– С Мадре. Сколько тел?

– А. Пока трое – еще не кончилось.

Алиса хмурится.

– Они вдвоем?

– Ага. Отправишь остальных как только явятся. И – стой, не говори. Да, тупые. Нет, не знаю, зачем сунулись.

Кто-то с кухни гремит ложкой о внутренность кружки и просит мелочи на похороны. Кто-то другой очень тихо просит так не шутить.

Алиса чувствует подступающую мигрень. Долорес, ведь правда было доброе.

– Ладно, – говорит она, – давай уши. Прорвутся.

      Когда Ким приходит домой, то еще из подъезда слышит диско. Гарри рассеянно стучит ногой в такт радио, на кухонном столе – бумаги из участка, на плите – разогретая и успевшая уже остыть гречка с тушенкой. Объявления с телефонными номерами похоронены под горой документов.       – Ким! Привет. Погоди, я уберу.       Ким едва не просит его не убирать – как будто Гарри за ночь забудет, что там, под документами, и не вспомнит пока не увидит. Вместо этого он прикусывает щеку.       – Да, Гарри. Пожалуйста, уберись.       Тот смущенно улыбается.       – Знаешь, я забыл про эту станцию, но крутил сегодня приемник и... У них есть диско. Я, наверное, раньше все время слушал. Представляешь?       Ким пытается зажечь конфорку под кастрюлей, но ломает спичку. Гарри задумчиво смотрит на его руки, когда он бормочет тихое "блять".       – Что-то случилось? На работе? Ты поздно.       Ким потирает нос под очками.       – Я просто... Просто думаю.       – Скажешь, о чем?       Ким смотрит на него. Лицо Гарри расплывается, потом снова собирается – уголки его губ идут вниз, вверх.       Он протягивает руку. Ким сначала не понимает, но Гарри тянется – и забирает из его рук коробок. Зажигает спичку. После, закрыв пламя ладонью, передает обратно Киму. Конфорка загорается ровным синим кружком.       – Думаю, – вдруг говорит Ким, – думаю, куда деть пистолет.       Гарри хмурится и, прежде чем пламя успеет обжечь, задувает спичку у Кима в руке. Он улыбается – почти ласково. Говорит спокойно:       – Брось в Эсперанс.