Двадцать третья зима

      — Эй! Никто не видел шлифовальные бруски? Тут же где-то были...       Щурясь от июльского солнца, мужчина суматошно закрутился на месте, недовольно хлопая себя по рабочим штанам в брызгах белой краски.       Загорелая рука опустилась ему на плечо.       — В такую жару мы ничего не соображаем. — Лоб напарника скрипнул, когда запястье растёрло по нему пот. — Пить будешь?       — Спасибо.       Деля бутылку воды и вонючую сигарету на двоих, строители не подозревали, что парящие в спёртом воздухе шлифовальные бруски подкладывались на доски рядом.       — Нач звонил?       — Да, по видеосвязи недавно. Пока что всё устраивает. Платит, зараза, столько, что грех не успеть к зиме.       — Но столько запланировано... Домина будет шикарным.       — Будет, если мы не будем вот так прохлаждаться. Чёртовы бруски... О, вот же они! Да я вроде здесь проверял...       Кипела работа. Стук, скрежет, стрёкот, хор голосов. Шебуршала распушившаяся листва, теплела древесная кора, и солнечное позолото разливалось поверх речной глади за холмом. Хан не узнавал свой мёртвый лес, те захолустные участки, знакомые ему столько лет. Сметены были засохшая серая трава и стоически прошедший испытание временем косенький выцветший домишко, чтобы возвести новое живое здание.       Сначала сердце его облилось кровью — метафорично, конечно же, — ведь родные стены с грохотом пали без чьего-либо ведома. Друзья-бельчата в страхе разбежались, когда повалил первый народ на тяжёлых, невообразимо навороченных машинах, и поселились теперь на другом берегу, да и сам Хан, жавшись в кустах первые месяцы, не мог найти в себе смелость выйти под палящее солнце и разобраться, что к чему.       Люди. Много людей. Разруха, пугающая техника и создание чего-то жутко нового.       Боясь помешать, Хан на мысочках оббегал рабочих и под руки им подсовывал необходимые материалы. Зимой сюда въедет новый жилец — он знал это по урывкам разговоров строителей; если он правильно расслышал, то его звали Хо — самодостаточный, занятой, успешный... Глаза воодушевлённо горели, но не топили вечный снег на ресницах Хана. Жара ему была ни по чем, и никто не говорил ему «спасибо» за поданную в руку дрель, потому что Хан Джисон умер двадцать три года назад.

* * *

      На лес прыснула красная рябь, потом подула тишина. Страшно-огромные машины стали приезжать всё реже, но продавленные ими гусеницы на дороге по направлению в город не давали о себе забыть. Из земли за короткие сроки пророс, как обманчиво-красивый, но инородный сорняк, целый дом — внушительный, крепкий, двухэтажный и совсем не такой, какой ожидал Хан. Он таких ещё не видел.       Не дом — строение из домов. Четыре здания, выделанных снаружи белым, а изнутри салатовым кирпичом, образовывали квадрат со свободным внутренним двориком, куда провожала широкая каменная затемнённая арка. Дома пристроены были впритык, но не перетекали из одного в другой: у каждого был свой вход изнутри и множественные аккуратные окошки с обеих сторон, расчерченные деревянными прямыми. Арку охраняли сквозные железные ворота, и со стороны непримечательное замкнутое строение давало несуществующему прохожему заглянуть в уютнейшее содержание пока что нежилого дома, блёклую крышу которого уже припорошило снежными специями.       Хотя зима в этом году вступать в свои права не спешила. Она нерадиво согнала с веток листья, уколовшись о душистые пучки зелёных игл, и нехотя потёрла обветренными ладонями друг о дружку с небес: образовался медленный, тёплый снегопад.       Хан спрятался за гору коробок, когда звякнули ворота, зловеще отворяясь.       Первым, что он услышал, было мяуканье.       — Нравится? — проворковал мягкий мужской голос, и Хан захрабрился выставить нос из-за коробок. Тот самый хозяин впервые шагнул из тени арки на территорию своего нового жилища, и вместо сумки с вещами на его руках красовалась рыжая кошка.       Животное лапой впечаталось в пушистую шапку. Ойкая, мужчина завозился и всё-таки позволил снять её с себя игривой любимице. Блонд рассыпался вдоль его висков.       — Доставать меня тебе нравится гораздо больше, ха? — Мужчина ласково потёрся носом о сморщившуюся мордашку кошки, и, если бы мог, Хан бы выдохнул — хозяин казался менее суровым, чем он успел себе вообразить со слов рабочих, по компании которых, признаться, он тихонько скучал.       Они говорили, что начальник был требовательным. Говорили, он был слишком занят, чтобы приезжать и контролировать процесс лично. Они говорили, этот дом даже не «начу» предназначался, а его семье в ближайшем будущем.       И Хан считал, что это прекрасный поступок, пока ещё одна кошка не запрыгнула молнией на пошатнувшуюся башню коробок и не выгнула заинтересованно шею, уставившись прямиком на Джисона.       — Дори! Кыш!       Мужчина поспешил отворить противоположный воротам дом, оказавшись в нескольких шагах от Хана, что не посмел шевельнуться. Входом служил открытый балкончик, сбоку от которого ступени поднимали тебя от газона к двери. Глаза Джисона, отскочившего как раз на стенку балкона, округлились, выбеленные ресницы навострились. Но хозяин не обращал на него никакого внимания, пытаясь управиться с тем, чтобы одной рукой удерживать полную питомицу, грызущую шапку, а второй разыскивать нужный ключ на круглом гремящем обручке.       Хо, как помнил Хан, его звали. Дутая кремовая куртка, спортивные штаны — современная одежда, в которой Джисон за месяцы, проведенные бок о бок с рабочими без их спроса, стал слегка разбираться.       — Он... — выдохнул Хан непроизвольно; пар не вытолкнулся из его рта.       Третья кошка, схожая с той, что развалилась под мышкой мужчины, пометила периметр двора цепью следов и села Хо на ботинок.       — ...скульптура, — шёпотом закончил Джисон, никем не слышимый.       При жизни он видел лишь людей со впалыми щеками и выпадывающими зубами. От недостатка еды и морозов их кожа желтела и сушилась, волосы были либо седыми, либо скучно-коричневыми. И облипшие по́том и стружкой, как цыплята материнскими перьями, плотники мало чем отличались от привычного, пусть и забывшегося Джисону образа человека. Но Хо с роскошным, едва ли не прозрачным блондом, с чертами лица, чёткими и симметричными, как выточенный целебными водами камень, был другим. Здоровым.       В детстве Джисон лепил из глины — из той подсыхавшей наутро грязи, что размывала дороги и топила урожаи. Он был бы горд воссоздать портрет Хо тогда, несбыточный для того времени.       «Я одичал», — с призрачной тоской подумал Хан.       А мужчина уже запустил домашних животных внутрь и вышел вновь, поставив руки на бёдра и сдувая чёлку с брови. Он собирался управляться с таким большим домом в одиночку?       Кажется, да, ибо остаток дня он растаскивал бесчисленное количество коробок, обустраивая своё имение.       Джисону было отчего-то стыдно заходить внутрь. Его настораживали кошки и гуманные соображения о том, что, будь он человеком, ему бы не хотелось иметь навязчивого призрака на хвосте. Он впервые чувствовал себя лишним в этом лесу. Редкие снежинки проходили сквозь него, а он всё сидел и сидел во дворе, воровато заглядывая в окошки, откуда выпадал оранжевый свет, перебиваемый суетливой тенью мужчины, расставлявшего утварь повсюду.       Это всё ещё казалось неправильным. Старый мир... Хан не готов был с ним прощаться даже спустя двадцать три долгих, бессмысленных года. Цикл воспоминаний о жизни здесь он хранил в кармашке под самым сердцем так бережно, как бы и горсть золота не оберегал. Воспоминания до сих пор разгуливали между деревьями и мелькали фоном заснеженных ветвей. На странность свежие и драгоценные.       Он хотел, наверное, плакать, но так или иначе не мог. Серая кошка прыгнула на подоконник и поскреблась лапой о стекло, прикованная незнакомцем-духом, пока хозяин не согнал её лёгким пошлёпыванием по попе. Хо исподлобья осмотрел безлюдный внутренний дворик, где обосновался Хан.       — Здравствуй, — жалко усмехнувшись, Джисон помахал ему.       Мужчина почесал нос и исчез в стенах дома.

* * *

      Ежегодное поглощение зимой леса всегда отпугивало Хана. Окрестности заражены были низенькими, толстыми и раскидистыми соснами. Разодетые в белоснежные шали, они уже сливались между собой. На три месяца вперёд засыпа́ли в сугробах нехоженые тропы, а волнообразные холмики шикали на всякий лесной шумок и сладко храпели.       Непобедимый перед лицом холода, Джисон мог подолгу прозябать на улице, следя, как замораживалась природа. Мог, но никогда не делал.       В какой-то степени он был рад, что сможет переждать эту зиму в ограждении со всех четырёх сторон, где для преследующей метели минимизировалась возможность достать его.       Хо разложил основные вещи в первый же день, хотя к концу веки его видимо слипались. Часть коробок упрямо заняли кошки, нашедшие в них удобное ложе. Изнутри стало чуточку уютнее, правда, Джисона это волновало меньше, чем те... приспособления, которыми заполнилось пространство. Он мимоходом узрел, как мужчина, дыша на окно и вырисовывая на нём незамысловатые узоры, поднёс к уху светящийся прямоугольный предмет и стал говорить с кем-то. Сумасшедший ли?.. В ответ ему приглушённо доносился неразличимый голос прямо из прямоугольника размером с ладонь. «Кажись, я видал у мужиков что-то такое... Телефон?..» — думал Джисон, ухом прижимаясь к стеклу по ту сторону и поражённо вслушиваясь. Белые ресницы по старой памяти запорхали в растерянности, будто готовясь к полёту.       Был у них на деревне один такой пропитой старичок с жирным и красным носом, он обломанное весло к уху прикладывал, жалостливые речи заводил и с хорошим таким матом (мама Джисону уши закрывала, но он всё по сальным губам старика читал) отгонял от себя подтягивающихся полукругом соседей, их знакомых и знакомых их знакомых, зазывающих друг друга с весёлым «Опять Синька синьки налакался!»       — Да, я всё осмотрел. Отличная работа. С платой всё в порядке? — зажав загадочное устройство плечом, чтобы почесать подбородок серой в чёрную полоску кошки обеими руками, Хо присел на подоконник и стал вслушиваться в ответ. — Хорошо. Родители? О, нет, не в этом году. Я собираюсь проработать здесь всю зиму, скорее всего, не одну... Ремонта предстоит ещё много. Спасибо. До весны.       Мужчина отключил плоский прямоугольник и уложил его в карман, нагнувшись к питомице.       — Что такое? Что такое? — Сменяя тон с официально-делового на писклявый, он дразняще завертел головой, чтобы поймать бегающее по двору внимание животного. — Там птичка, м? На что ты так смотришь?       За окном же Хан корчил забавные рожицы и резко встряхивал волосами, играясь с интересом питомицы.       Он не мог не интересоваться тем, как протекала современная жизнь. Подстрекаемый любопытством, Джисон пристраивался у окна, но вскоре сгонял себя оттуда. Это больше не было его местом.       Жизнь человека казалась несказанно мирной. Еда, вода, свет, тепло — всё есть. Ну, за исключением близких. Ни один из тех разговоров на расстоянии, что Хо проводил, не был с семьёй или друзьями, насколько можно было судить из обсуждения вопросов о времени тренировки или статистики просмотров. Исходя из подслушанного, Хан предполагал, мужчина пробудет здесь лишь зиму, после чего место вновь погрузится в работы и Джисон сможет «зажить» так, как более-менее привык.       Конечно, его лишили многолетнего одиночества так спонтанно, что он не мог не влюбиться в бьющий ключом образ жизни, в большую компанию рабочих и их ежедневный труд, дающий возможность быть хоть сколько-то полезным и причастным. Но всё закончилось, сменяясь без предупреждения на тихого кошатника за стеклянным барьером. Пока что он казался просто... безопасным. Возможно, это больше, чем Джисон мог бы просить — он совсем ничего не знал о людях нового поколения и, признаться, выжидал от них по ночам инопланетных мутаций.       День ото дня темнело раньше. Сумерки испачкали небо, и морковный свет тощей лампы из дома Хо перетягивал взор на себя. Мужчина только взялся за ужин. Предмет, за которым он просидел весь день, назывался «ноут» (Джисон повторил это слово для себя по нескольку раз, чтобы запомнить), и после него Хо всегда тёр глаза до покраснений. Было ли это нормально? Джисон не знал, но мог сказать одно точно: готовка гораздо больше прельщала молодому хозяину, чем клацанье по «ноуту». Окна загораживали паутины растений (Джисон не мог знать, что они искусственные), однако и через них виднелась домашняя неряшливость Хо. Хану представлялось, что такие состоятельные и предприимчивые люди должны придерживаться порядка во всём, но Хо словно бы не придавал... ничему существенного значения. Он казался банальным в понимании. Несмотря на короткий срок пребывания в новом доме и не до конца разобранные коробки, всякая поверхность покрылась, как грядка семенами, проводами и мелочовкой в виде значков с котами или повязки на волосы, а двери, крюки и спинки мебели увесились кофтами и накидками, без которых мужчина обыкновенно по дому не разгуливал.       Но не кухня. Она была большой и светлой и содержалась в идеальном порядке, как мастерская профессионального, горящего своей работой кузнеца.       Это выдавало пристрастия мужчины с потрохами.       Джисон знал: человек восхитителен и раскрыт в полной мере, когда занимается любимым делом. Он не мог не ухмыляться тому, с какой ответственностью Хо натягивал фиолетовые перчатки, как подвязывал клетчатый фартук, поднимал чёлку ободком и тщательно протирал стойки, пока домашние животные обвивались вокруг его ног. Издалека Хан не понимал, что за чудотворные кухонные приборы использует хозяин, но подходить ближе себе запрещал.       Тем более он мельком увидел, как Хо дал одной из кошек попить из своей кружки и, не брезгуя, минутой позже глотнул из неё также. Поморщившись, Джисон отвернулся к рисунку на воротах.       Мелодия перестука посуды и бурлящего бульона отсылала в те далёкие и приятные дни, когда мама с любовью готовила ужин на всех и просила Хана помочь по мелочи. Он был преувеличенно рад несоразмерными кругами нарезать морковь (только с поля, земля застряла в глазках) и чудом удерживать тяжеленный нож. За почившими образами Джисон не замечал, как нарастал вой ветра, закручивая во дворе снежные вихри. Опомнившись, он подтянул колени, укрылся в них и приказал самому себе: «Сиди».       Он пытался мысленно вернуться в счастливые дни, но гул природы уже не давал ему покоя.       Ветер усиливался, беспощадно хлестая дом снежными кнутами. Пускай раньше приходилось укрываться в обломках всеми брошенных сараев, Джисон помнил, как прятался в них ещё ребёнком, играя с соседскими детьми, и эта связь растапливала страх перед необузданной стихией.       Сейчас его окружало сплошь чужое, хоть и более надёжное.       Над балкончиком горел старомодный, яркий до раздражения фонарь. Иссиня-чёрное небо, размытое метелью, опускалось с каждой минутой ниже и ниже и готово было вот-вот рухнуть, прихлопнув собой всё живое и неживое.       У Джисона не могло лихорадочно забиться сердце. Его руки не могли начать дрожать, дыхание не могло сбиться. Эмоции не находили выражения в его неработающем организме, паника не блокировалась морозом или нехваткой воздуха. Он был голой концентрацией страха и ничтожной несущественности.       Он ввалился через каменную стену, упал на диван и сдавил накрепко уши.       Спустя минуты ощущение пристального взгляда заставило вернуться на землю и перепугаться пуще прежнего — то была рыжая кошка, застрявшая на пороге. Хан проморгался, отлепил ладони от ушей и неловко заозирался.       — Извини, — зачем-то сказал он.       — Суни, кушать!       Вильнув на прощание хвостом, животное отправилось на зов. Это было разрешение остаться?       В помещении метель вдруг обратилась в заглушённое, победимое явление. Даже гущи искусственных растений прикрывали снежный беспорядок за окнами. Гостиная совмещена была с кухней и отделена от неё лишь деревянной перегородкой, через которую видно было, как беспечно пританцовывал над плитой Хо.       Ведомый внезапной нуждой в компании, Хан робко ступил на кухню. Открыл нос и рот и силой втянул воздуха побольше. Органы чувств действовали иначе, ощущения притуплялись, смешивались, и запах Джисон впитывал неполноценно, по-другому: тот оседал на рецепторах языка трудно уловимым послевкусием.       Может, так было только у него. Ещё при жизни его восприимчивость пищи сбилась (и он предпочитал не вспоминать, как жевал падаль лошадей за неимением лучшего выхода). Хан не был знаком с другими духами. Не знал, есть ли они вообще.       Он просто застрял здесь двадцать три года назад и не пробовал выбраться.       Что бы Хо ни готовил, это было вкусно. Яркая острота и вместе с тем сладость щекотали нёбо. Хан даже не знал такого блюда, не видел никогда ранее... обилия еды. Кошки игрались друг с другом, и мужчина вяло просил их не драть стены, погружённый в доведение вкуса до идеала. Он что-то напевал себе под нос удивительно высоким голосом и после высчитанных помешиваний даже вилял головой или тазом под непринуждённое пение. Пар собирался над кастрюлей, ножик ритмично бил по доске, а с плеча скатывался ворот пижамы.       «Я в безопасности», — повторял себе Хан, насильно вытесняя тревогу за пределы сознания.       Догадываясь, что мог бы смутить своим наблюдением хозяина, Джисон несмело подсел к раззадоренным кошкам, что тут же притихли и наделили его умными взорами. Они действительно чувствовали его присутствие? Сначала это пугало, но не теперь, когда Хан мог ощутить себя в кои-то веки... вещественным. Хоть на каплю.       Животных увлекало то, как они силились цапнуть руку Джисона, но проскакивали сквозь неё. Слабые, девственные смешки посыпались с его губ. Он мог понять, почему Хо так нежнел в присутствии своих любимиц — они взаправду были очаровательны. Метель что снаружи, что внутри него наконец вытеснилась чем-то нераспознанным. Наверное, комфортом.       И, наподобие страха, наподобие любых эмоций, загоравшихся в бестелесной душе, уют занял собой всё его мёртвое, квелое существо.       — Я без разрешения вторгся в ваш дом, — болтал, играясь, с животными Хан. По крайней мере, он отвлекал их от расцарапывания стен и... Это была идея.       Он был ребёнком любознательным — не совсем для той скупой обстановки, в которой он рос. Ничего интересного в оборванной одежде или кровоточащих мозолях после восьмичасового держания лопаты не было. Но Джисон, заливисто смеясь, находил счастье и в том, как муравьи разрывали песчинки. Он однажды наткнулся на спелую яблоню и в корзинку стряс с неё сколько мог плодов. Вывалил на хромой стол за ужином с лукавым выражением лица три штучки, наливные, пыльные, зелёные, но в матери встретил лишь досаду.       — Нужно вернуть, Хани.       — Но ведь...       — Я понимаю. Но нужно вернуть.       В тот вечер они поели прохладный луковый бульон и с трудом из-за голода заснули, а к обеду следующего дня у калитки пожилой женщины Хан переминался с ноги на ногу, обнимая, как игрушку, корзинку вдвое больше его самого. Яблок там лежало ровно столько, сколько он забрал.       Незнакомая женщина с широким носом влепила ему подзатыльник и велела заходить:       — Отрабатывать будешь.       Три часа кряду Джисон потрошил поле, обрабатывая рассаду с ребяческим энтузиазмом. У него не было ни бабушки, ни тёти, никого, кроме родителей, чудом не засохших от голода вместе со всем родом каких-то десять лет назад. Но пухлые губы женщины в благодарность раздвинулись так по-родному, что Хан подумал — она могла бы быть членом его семьи.       — Вот теперь заслужил! — Женщина набрала огроменный мешок яблок и без возражений закинула его на спину мальчику, не удержавшись от того, чтобы не ущипнуть его пухлую улыбчивую щёчку на прощание. И приласканная совесть вместе с этим жестом и гордым наглаживанием макушки от матери, сварившей в тот вечер аж яблочный компот, отпечаталось уроком на сердце Джисона.       Воспользовался — возмести.       Хо ужинал в тишине и пробовал суп (Джисон предполагал, что это суп) придирчиво, но остался доволен. Его иллюзорное одиночество было спокойным — успокаивающим. Даже хруст пальцев не нервировал, и единственное, что выбивало из колеи — факт нарушения личных границ. Джисон поругивал себя за импульсивное проникновение и, пока мужчина ел, аккуратно перетаскивал грязную посуду в раковину, чтобы компенсировать чувство вины мелочной помощью. Кошки вылупились на него да молчали, время от времени вздрагивая из-за неосторожного шороха Джисона, на который увлечённый приемом пищи мужчина, к счастью, не оборачивался.       Зато Хан захлёбывался волнением каждый раз, а закончив, принялся с удивлением осматривать кран и странной формы столовые приборы, борясь с желанием по-детски ткнуть в них чем-то. Как электрическими разрядами накрыло с головы до пят, когда хозяин неслышно встал и прильнул к раковине, проникнув сквозь часть Джисона. Испуг оттолкнул Хана, случайно смахнувшего кружку на бок. Прикованный удивлением к полу мужчина медленно поставил кружку на место.       — Простите, — поднёс руку ко рту Джисон и поспешил отойти.       Но мужчина принялся безапелляционно тереть посуду. Хан глупо смотрел на его спину, с мышц которой по-домашнему свисала футболка. Потом смотрел, как Хо шаркал тапочками по плотному ковру гостиной и, бухнувшись в кресло, долго хлопал себя по коленям, изнывая: «Ну же, Су-у-уни, пойдём ко мне». Сам того не подозревая, мужчина разлил на щеках Джисона лужицу улыбки. Хан подошёл, чтобы не отходящие от него животные одарили и хозяина вниманием. Тогда Хо подчерпнул книгу с полки, раскрыл хрустнувший разворот и погрузился в чтение.       Хан слышал о трудолюбии Хо, и в его понимании человек работящий был немытым и вялым от непосильной ручной работы, вынужденной ради добычи крошки хлеба на ужин семье. Таким был, как минимум, отец Джисона. Таким сам Джисон всегда мечтал вырасти.       Неужели мир настолько изменился за пару десятков лет?       Хан облокотился о спинку кресла, неволей вчитываясь в текст. История о волшебном мальчике незаметно увлекла и его — правда, продолжительное отсутствие практики и образования давало о себе знать и поспевать за чужим темпом чтения Джисон не мог. Страницы перелистывались быстрее, чем Хан до их конца добирался. Пару раз он даже порывался остановить руку Хо и на ухо ему возмутиться, на что получал лишь смущающие кошачьи мигания.       Возможно, ещё одной причиной подобной медлительности был запах светлых волос. Он кусал ноздри и губы душистостью, и каждый раз, что Хан ловил себя на подслушивании аромата, он стыдливо кривился от его горьковатого привкуса на языке.       Так что Хан издал многозначительное «ой», когда завершил страницу быстрее мужчины и, свесив голову в сомнении из-за затянувшейся паузы, обнаружил того спящим. Тотально расслабленная мимика, шевелящиеся в раздражении от выпавшей из-под ободка пряди крылья носа и приотворённый набок рот.       — Прости! — пискнул Джисон и распрямился подальше от случайной близости лиц, но над его реакцией не потешались даже кошки, тоже давненько посапывающие: кто на коленях хозяина, кто в коробке, кто в обнимку с цветочным горшком. Хан потерялся на тройку минут, раздумывая, как же быть. С удивлением он осознал, что зимнее бедствие утихло и уступило очередь гулкому ночному безмолвию.       По неясным мотивам опечалившись, Джисон выключил свет, с трудом разобравшись в выключателях, и замешкался. Должен ли он был уйти? Определённо, должен. Метель стихла, и он не имел ни права, ни предлога оставаться в этих стенах. Каким бы большим ни был этот дом, места ему в нём не предназначалось.       Но напоследок он послушался шёпота совести и сделал то, что мог, в качестве благодарности. Джисон пододвинул отьехавший стол, смёл пыль с коробок и подразобрал немного их содержимое так, чтобы хозяину этого было не понять (например, вынул ещё несколько книг и добавил их на стеллаж вдоль коридора). Он не мог сделать ничего больше — любое взаимодействие с материальным миром требовало весомых усилий.       Мама бы его похвалила.       Незначительная уборка подарила представление о планировке здания и одновременно о его хозяине. Так, одежды у Хо было немного. Вся она была хорошего качества и выдержана в неяркой палитре, удобная, свободная и почти не отличающая от того, что Хан носил при жизни. Также было много книг. Действительно много, разнообразных и затёртых. Джисон не мог похвастаться знанием ни одного автора, однако дотрагивался до твёрдых обложек с осторожностью вора и благоговением ценителя.       Хо привёз с собой множество техники. Хан наобум вынул со дна коробки фотоаппарат и так поразился его видом, что быстро положил обратно. Он хотел... очень хотел попробовать сфотографироваться и в той же степени боялся что-либо испортить. Джисон погрыз пальцы, обошёл первый этаж восьмикратно и даже поднял книгу, что хозяин скинул в забытье, прежде чем вернулся к набитой коробке и взял снова фотоаппарат.       — Я сломал его, — обречённо сказал Джисон, но нет, он всего лишь включил громосткое устройство.       В высоком — цветном! — качестве на экране проявилась картинка. Задушенные восторгом восклицания Хан не мог сдержать, пока изучал комнаты через камеру. Всё вокруг делалось чётче, привлекательнее. Забывшись, на фоне камина Джисон развернул камеру на себя, смято улыбнулся и задавил самую крупную кнопку. Однако вспышки не последовало, не вылезла наружу фотография.       Хан не сдался. Словно пол мог скрипнуть под ним, он боязно шагнул к спящему хозяину, в забавной позе свернувшемуся на кресле, и направил экранчик на него, глупо хихикая. Кошка забралась мужчине чуть ли не на лицо и придавила рыжим клубком. Кнопка. Экран блеснул белым и вернулся в прежнее состояние.       — Таки сломал... — разочарованно протянул Джисон и, ругая себя, скорее запаковал предмет в коробку. — Воспользовался — возмести...       Так что он схватил тряпку, несмотря на жжение в конечностях после держания фотоаппарата, и взялся вычищать туалет под лестницей (значительное время тратя на то, чтобы потерять дар речи при виде интерьера).       Такой просторный и... безмятежный дом эти места ещё никогда не видывали. Оставшиеся от заброшенного поселения осколки домов, деревянные и промёрзлые, были недостойны остывать под слоями снега рядом с таким жильём.       Хан проснулся от дум только благодаря надрывному скрипу намываемой светлой плитки. В непроницаемом окошке над ванной понемногу светлело, утренняя голубизна сбрасывала предрассветную спесь на прозрачную штору с рыбками. Вернув тряпку на место, Джисон выскочил в коридор и на полпути застыл.       Музыка.       Джисон помнил тонкие, сорванные голоса уличных музыкантов, отчаянно зарабатывающих себе на пропитание. Он помнил, как одна соседская девочка уже в девять лет мудрёно компонировала клавиши басистого рояля. Помнил, как сам на подаренной малышом-Чаном самодельной флейте выдувал не особенно складные мелодии и как по пути домой запевал негромко всё, что приходило на ум. Помнил и любил.       Музыка, пожалуй, была его единственной дверцей к высшему искусству и не требовала взамен ничего, кроме умеющего слушать и пропевать эмоции сердца. Нынче, когда его не мог услышать никто, только вокал — высокий до свободоволия и сильный, с ветром по лесу гуляющий, — и спасал.       Ничто из слышимого при жизни не было сравнимо с тем, что доносилось из-за двери возле лестницы сейчас. Конечно, Хан сжался в предвкушении и, в сомнении перебирая пальцами ног, стал вслушиваться.       Его потянуло туда чей-то такой же невидимой, не терпящей возражений рукой. Толкнуло. С неприятными отголосками, сравнимыми с ударами тока, он преодолел закрытую дверь и очутился в освещённой сиятельным белым, свободной комнате.       Слева — диванчики, справа — тумбы и запутанная аппаратура, и всё как-то прижато и прибито, чтобы как можно больше центр расчистить. Противоположная двери стена была полностью зеркальной и, казалось, подрагивала вровень с рваными, мощными выстрелами музыки, набухающей эхом из кучи проводов.       А посередине Хо. Он танцевал.       Движения отточены, сильны. Взгляд в зеркало сосредоточенный, уверенно отслеживающий каждый чёткий и одновременно гладко струящийся по воздуху взмах. Мимика откровенно признавалась: Хо в танце целиком и полностью, он трудится, он работает. Он не был расслаблен и словно не был доволен собой; он и не был собой, пожалуй, вовсе, а ожившей статуей, тяжёло отбивающей по полу ритм.       Отражение не показывало ему незваного зрителя с восхищённо разомкнутым ртом.       Мужчина танцевал и танцевал (когда только проснуться успел?): структурированно, контролируемо-развязно и завораживающе. Джисон неловко припомнил, сколько раз давил матери ноги во время элементарного медленного танца. Но перед ним были не простенькие семейные пляски. Выгравированные движения перетекали из одного в другое, и тело, словно отделяясь от разума, становилось пластичным, текучим, плавленым.       Музыка прервалась. Хо протяжно выдохнул и упёрся руками в колени, его повлажневший вывороченный блонд свесился вниз. Хан не отрывался от него машинально, усталость от увиденного ненароком настигла и его. Стискивая потные волосы, мужчина поплёлся ковыряться в проводах.       — Красиво, — пролепетал без отчёта Джисон, от глухого голоса своего в реальность окунаясь.       Устыдившись собственной слежки, он поспешил покинуть комнату и, почти летя, преодолел коридор, чуть посветлевший от украдкой пробирающегося в дом рассвета. Тряхнув головой, чтобы не поддаться желанию обернуться, он сделал выпад к выходу на балкон и сожмурился, заслышав визгливое «мяу!»       Со стороны кухни к нему вразвалочку бежала серая кошка. Затормозила, присела — хвост бил по ковру то с правым, то с левым уклоном.       — Мне нужно идти, — прошептал Хан, присаживаясь и дружелюбно поджимая губы, не в силах игнорировать бодрую питомицу.       Он неосознанно зачесал колено — так хотелось пригладить напоследок разумное животное.       Кошка мявкнула и привстала, бесполезно пытаясь уловить запах Джисона. Прищурилась, заперебирала усами... Хан склонил голову, обезоруженный её очарованием.       — Дори, ты чего?       Протирая влажную шею полотенцем, вышел, припадая к стеллажу, Хо. Его всё ещё мучила одышка.       Игнорируя хозяина, кошка фыркнула на Хана и стала тихо-тихо мурчать. Хвост её требовательно взвился.       — Ты чего-о-о? — Хозяин, превращаясь из непреклонного мастера стихии танца в любвеобильного ребёнка, пригладил спину обеспокоенной питомицы и так близко к Хану опустился, что внимание того отстегнулось от Дори.       Хан уткнулся взглядом в колени. Задрожали белые ресницы.       — Могу я... остаться? — спросил он шёпотом у... кого? Самого себя?       Животное впечаталось макушкой в воздух.       — Стараешься показать, какая ты хорошая девочка? На улицу всё равно нельзя, даже не ду-у-умай. Оставайся-ка лучше дома, — запричитал Хо фальцетом, пощипывая серую шёрстку.       Хан оглянулся на входную дверь.