Двадцать третья зима

      Он остался.       Дома временно нежилые, кроме того, что противоположен воротам. По попаданию в него расходились в разные стороны, как тропинки в лесу, узенькие коридоры наискосок. В стене правого коридора был камин из серого камня, некормленый, пока радушно-тёплая зима с мокрым лишь снегопадом под вечер позволяла (на самом деле только-только подбирался к финишной черте ноябрь). Над камином тикали громко часы и стояла пустая рамка для фотографии. Коридор провожал в кухню, та — в зал. Ближняя стена левого коридора представляла собой вытянутый стеллаж, который с каждым днём всё больше наполнялся книгами. Их словно бы был неиссякаемый запас. Коридор этот приводил в небольшое расширение, откуда одна дверь вела в танцевальный зал, другая — в туалет под лестницей. И если взобраться по ней, пахнущей свежевыкрашенным деревом, то натыкалась ты в первую очередь на... зал для кошек.       Джисон старался не совать свой нос, куда не следовало. Он свыше недели провёл в доме Хо, прежде чем неуклюже ступил на второй этаж. Но кошки мало времени проводили здесь. Подстать своему вредному характеру, они сновали по первому этажу, преследуя кто хозяина, кто Джисона. Высокие кошачьи домики, напоминавшие лабиринт берёз, и игрушки тут и там... «Самодельные», — понял Хан, рассматривая их внимательно. «Он, должно быть, делал их сам», — не мог не подумать он с нежностью, пока терпкость не зажгла корень языка.       Хо проснулся.       Это становилось очевидным по запаху кофе, крепкому такому, что поедал всё пространство вокруг. Джисон видел: в кухонных тумбах хранились целые ящики кофе, закупленные, кажется, на весь сезон. Однако содержимое их неумолимо сокращалось с каждым днём. Хо действительно любил арабику.       Хан поспешил спуститься вниз и прибежать на кухню. По мере приближения запах становился ярче и застревал на изнанке щёк тёплой горчинкой. Кошки грызли завтрак в мисках, борясь за то, кому достанется больше. Кардиган — несочетающаяся оранжевая и зелёная вязь — скатывался до парящих в процессе приготовления локтей, ибо он изрядно раздражал кожу и носился скорее из привязанности к вещи, чем из удобства. Джисон садился за кругленький стол и, поцарапывая его, прикрывал глаза. Его успокаивало просто находиться здесь в эти минуты.       Хо был на своей территории, потягиваясь от недавнего сна и выхаживая уже залитый водой кофе, греющийся в турке на венке из голубеньких огоньков. Сморгнув пелену от очередного голосистого зевка, отправленного в рукав, он размешал образовавшуюся пенку и склонился, чтобы втянуть насыщенный запах, но вдарился лбом в подвешенную тумбу и зашипел, совсем как подкипающее варево.       Джисон встрепенулся, обронил смешок и только затем обеспокоился. Однако с Хо всё было в порядке. Растирая ушиб, он наполнил чуть больше половины кружки подостывшим кипятком и ступнёй в белом носке отвлечённо пригладил Дуни, что упёрлась передними лапами (можно сказать, такими же белыми носочками) в плиту и приподнялась, ожидая угощения. Она очень любила поесть.       И Хан надеялся, что верно отличил её от Суни, что правильно запомнил животных. Суни, судя по ленности и сонности, была самой старшей. На неё, свернувшуюся в клубок, можно было наткнуться хоть в животе камина, но ночью она неизменно укладывалась у хозяина в ногах. Дуни была отстранённее других, и носик её был рыжий, а не белый, как у Суни — так приучил себя их различать Хан Джисон. Уровень активности Дори намекал, что она младшенькая. Она без устали скребла обои по ночам, порыкивая на Джисона, чтобы не выдавал её.       Именно она чувствовала призрака лучше остальных.       Когда плотная пенка в четвёртый раз выступила на поверхности кофе и вот-вот грозилась закипеть, Хо немедленно потушил огонь и со сплющившейся в напряжении переносицей влил напиток в кружку. Посыпал сахаром, размешал, испил и прилизал губы. Челюсть его при этом случайно и болезненно хрустнула, он скривился и подвигал ею немного.       — Уже лучше, — задумчиво подытожил сам для себя.       Что ж, Хо нравился Хану почти так же, как его кошки (они во многом были похожи). Каждое утро своё (всегда раннее, даже если ложился мужчина в позднюю ночь) после чашки кофе он встречал в танцевальном зале по часу как минимум. Много времени проводил с проводами в ушах, напевая, и за ноутбуком с загнутой спиной сидел изо дня в день, что-то кликая, что-то смотря, что-то создавая. Джисон на это качал головой и всё чаще порывался встрять да нарушить привычный уклад вещей. У Хо в паре шагов дожидалась природа, а он сидел безвылазно дома и зрение портил до нещадной слезливости. Вечером читал (на пару с призраком, в полночь дочитывающим те страницы, что не успел), с кошками игрался и заставлял себя пораньше ложиться — день за днём, день за днём, практически не выбиваясь из расписания.       Порою казалось, что одинокая монотонность дней истощала быстрее, чем экспрессивная загруженность графика.       Но, пока хозяин удовлетворял законы своего мирка, у Джисона появлялось время утихомирить свою придирчивую совесть. Он зазубривал привычки мужчины, запоминал, где обыкновенно тот забывал вещи, и тихонечко перетаскивал их на место, чтобы Хо далеко не ходить. Дом был большой, владелец — один, и за всем уследить было, увы, невозможно. Убираться Хо старался по возможности, однако кошачья шерсть наслаивалась на мебель скорее, чем возможности эти выдавались, так что да, Хан мирно протирал пыль на полках, возвращал кружки из-под воды в кухонные шкафы и регулярно проветривал помещение, чтобы Хо ненароком не скис.       — Таки скис, — проворчал он, вливаясь в кабинет. Он приучился большинство своих мыслей озвучивать, лишь бы не пропал навык речи (вот что странно: и знания, и воспоминания в нём содержались чуть ли не новы, и дышал он, казалось, ещё не меньше года назад). Никто всё равно не слышал его.       Он долго топтался в коридоре, потому что никогда не заходил в данную комнату. Кабинет казался местом особенно уединённым, так и говорящим, что мужчина собирается побыть один. Об этом твердило даже отсутствие явного входа: вместо двери, перегородки или арки туда можно было попасть лишь через отъезжающий книжный стеллаж — один из тех, что формировали стену левого коридора. Даже Суни, Дуни и Дори сюда было не пробраться.       Но Хан смог (спустя киноленты самосомнений, конечно же) и застыл на месте мгновенно. Хо спал.       Комната была треугольной формы, небольшая, с заснеженным окном над «г»-образным рабочим столом, заставленным техникой. По углам валялись подушки, а голые стены не давали мысли зацепиться за что-нибудь и отвлечься от работы. Джисон бы тоже тут задремал, если бы был способен, — от скуки.       Ноутбук жужжал и светился так резко, что отключившийся мужчина зарылся лицом в сгибы локтей, как под угрозой взрыва. Его спина расширялась, пропуская вдохи и выдохи, а скрипучий компьютерный стул опасно отъезжал туда-сюда от сонных подёргиваний.       — Перетрудился, вестимо...       Джисон неловко расчёсывал ключицу, сунув в раздумьях большой палец в рот. Что ему было делать? Это не первый раз, когда Хо засыпал не к месту, и всё время по пробуждению его били мышечные боли, отражавшиеся и на танцевальной практике (Джисон предпочитал её не смотреть, иначе некое странное, позорно-очарованное чувство копошилось в его грудине).       Постояв около трёх минут без дела, Хан сделал уверенный шаг вперёд. Второй же шаг был не таким решительным, третий — вовсе невесомым и будто припуганным даже.       Что уж говорить о том, насколько трусливо Джисон водрузил ладони на плечи мужчины.       Он сконцентрировался, чтобы они не прошли насквозь, а легли, прямо как человеческие. Температура чужого тела до Джисона не дошла. Наверное, он не был к этому приспособлен. Но мысли в тот момент занимало иное, предательски смущающее и обездвиживающее.       Нужно было просто его разбудить.       Сведя по старой привычке колени, Хан напряг кончики пальцев, и они подмяли под себя натренированную, но довольно податливую мускулатуру. Легонько раскачиваясь, как кормушка на ветру, Джисон бережно массировал плечи Хо. Нахмурился — ну и горб тот себе заработал.       — Просыпайся, засоня, — с доброй усмешкой тормошил мужчину он.       Он бы и сам покормил кошек, но лучше было Хо перелечь в кровать. Просыпаться, однако, тот не хотел. Буркнул что-то да повернул голову, кутаясь в кардиган плотнее. Джисон остановился, волнение дыхнуло ему в затылок. Если Хо ощутит прикосновение, то ничего хорошего из этого не выйдет. Будить требовалось осторожно, незаметно.       — Славно, попробуем... что-нибудь другое.       Как мама на день рождения будила. Щекотала, чего Хани терпеть не мог, и целовала накрепко лоб, предварительно подбирая с него волнистую шоколадную чёлку.       Потеряно оглядевшись, Джисон, не убирая рук, не придумал ничего лучше, чем подуть Хо на ухо. Тот нахмурился, велел Суни отстать и опять отвернулся.       Хан втянул верхнюю губу и запел нечто приставучее из того, под что Хо сегодня танцевал. Нервничал. Поперебирал пальцами по плечам чужим и, наконец, собравшись, оторвал одну руку, чтобы воздушно коснуться песочных волос, ниспадавших Хо на щеку и размеренно колышущихся от его глубокого дыхания.       Сойдёт за сквозняк.       На ощупь волосы были ломкими и измученными, но желание вплести ладонь в них оттого возросло — пригладить, убаюкать, как Дори после утомительной гонки за собственным хвостом.       — Это уж странно, Хан Джисон, — пробормотал он, ногтем проходясь по шву пробора и вторую руку за спину отводя в смятении перед самим собой.       Хо повёл плечами вдруг и — показалось, видать, — лбом по отлёжанной руке своей прокатился, чтобы голову ближе к касанию придвинуть. Джисон окоченел с подушечками пальцев в его волосах, мужчина же в свою очередь шепнул неразборчивое, и много, много времени прошло с тех пор, как Хан сумел отмереть и под задушенное своё «ну давай же» ущипнуть слабо волосяные корни. Затрепыхались ресницы, и сонно, довольно так Хо на секунду приоткрыл веки. Хан это заметил, заметил явственно, но руку не убрал — и потом ещё долго озадачивался этим своим поступком. Мизинец спал на шею и, как по струнам гитарным, по позвонкам быструю линию вывел, прежде чем Хо в себя пришёл, подбородок возвысил и, зевая неприкрыто, мутным ещё взором кабинет обвёл. Никого.       Никого, кроме Хана, трусливо прижавшегося к стене и потом ещё тихо следящего за тем, чтобы мужчина до кровати на втором этаже вяло добрался и лёг нормально спать, не удосужившись зубы почистить или хотя бы раздеться.       Он первый раз стоял в спальне хозяина. Ничего, впрочем, исключительного в ней не признавалось. Шкаф, комод, зеркало в полный рост, провода да розетки у кровати, скрипучей, среднего размера, впритык к окнам и у изголовья, и у боковины стоящей. На поверхностях теснились пустые горшки, шкатулки с резинками и карандашами непонятными.       Джисон не хотел уходить. Пока он измерял, насколько от одного до десяти превратился в извращенца, Хо уже засопел грудинно в зелёное одеяло, отодвинувшись на край, подальше от окна.       — Я просто... — приговаривал Хан, не поднимая взгляда, подходя, присаживаясь на пол возле постели. — Немного, ладушко?       Руки жарились от продолжительных касаний.       Закрыл глаза. Голубые тени лентами пробежали сквозь его лицо, помрачнела уж улица, со стороны которой стучалась в стекло изогнутая ветка цветом чернее дневного, и снег на ней полчаса как окрасился в синий. Прислушался к тишине дома. На первом этаже только скользили по полу когти Дуни — судя по типу шорохов, это была именно она, пустившаяся в редкий азарт. И... дыхание.       Джисон застенчиво положил голову на матрас вблизи живота Хо, к которому тот подогнул колени. Слушал помехи вдохов и сопливые немного выдохи, отсчитывал, пытался повторить. Живой, тёплый — хозяин дышал, как Хан уже не мог. Интересно, они бы подружились?       Видимо, изрядно времени потерялось за подсчётом человеческого дыхания, раз отворилась в спальню дверь и вбежала, мягко топая, Суни.       — Еств хочешь? — подпрыгнул на месте Джисон, застигнутый врасплох её появлением и значительно им же пристыженный. Мог бы краснеть — вскипел бы уже, зарделся вплоть до пяток.       Суни шмыгнула белым носиком и запрыгнула на кровать. Вытоптала себе местечко у подножия и легла, взирая при этом на призрака.       — Что?.. — зачесался Хан неуютно. — Я навсего... Тут это... Сидел.       Суни невпечатлённо моргнула.       — Хорошо, хорошо, сдаюсь, попрешница, ухожу, не смотри ты на меня так, — поднимался Джисон торопливо. — Я не... Ты не так всё поняла. Я не преследую его или около того, а... О?       Суни вытянула мордочку, прося её погладить.       Ничего Хану не оставалось, кроме как присесть на корточки и почесать её грудку с медленно расходящейся по швам улыбкой. Тоска подугасла на одну ночь, разгоняемая громким мурчанием. Мало кошке нужно было для счастья — всего лишь ласковая рука.       Джисону нужно было примерно столько же. Он поцеловал макушку питомицы и нехотя прикрыл за собой дверь.

* * *

      В целом, существование протекало поразительно нормально.       (Не считая того случая, когда Джисон, попятившись в испуге, что Хо пройдёт через него, смахнул кусочек блестящей плёнки на пол. Мужчина-то вышел по направлению в туалет, а вот Дори сорвалась с места и успела сжевать серебристый комок. Отходящий от стресса Хан признал это поздно, и страх новой волной накатил на него. Он был уверен, Дори умрёт. Скончается мучительной смертью по его вине, и Хо будет разбит, и под снегом хоронить её сложно, и фантик перед смертью вылезет из её рта, выдавая виновника убийства, и... Хан наткнулся к следующему рассвету на этот фантик. В лотке. Никогда он ещё не был так рад экскрементам Дори, особенно учитывая, как сильно они пахли и как этот запах воспринимался самим Ханом. Вернее, его рецепторами.)       В основном — неплохо, хорошо. Наступили первые дни декабря, заметающие окна и прикрепляющие кошек к ним. Те привставали на подоконниках и мечтали снежинки изловить со зрачками узкими, хищными.       — Ла-а-адно, — вздохнул Хо, закатывая глаза со снисходительной ухмылкой. Животные не сразу сообразили, что к чему, но заинтересованно окружили хозяина, когда он завозился в коридоре, застёгивая пухлую куртку до горла и выругиваясь на защемление кожицы на шее.       Он с милым раздражением подопнул дверь, что еле сдвинулась из-за навалившего снега.       — Давно я, — толкая её, пыхтел Хо, — не выходил.       Спустя минуту таких пыхтений проход на заснеженный балкон был открыт. Мужчина поставил руки на талию и пересёкся с тремя парами кошачьих глаз, смотревших на него, как на заговоривший камень. Хан смотрел так же.       — Ну? — Пауза затянулась, мужчина хмыкнул. — Вперёд.       И он первым вышел наружу. Прямо в тапочках и носках. В тот миг Джисон понял, что счастлив провести с ним целую зиму.       Следуя его примеру, со временем все кошки выбежали в день, радостные и подвижные. Рассеянные лучи кружились по двору вместе с ними. Хо, запрыгнув на стенку балкона высотой в половину его туловища, почему-то оставил дверь открытой. На пороге всё ещё мялся Хан.       — Лучше дам вам отдохнуть от меня, — сказал он непостижимой интонацией, словно к человеку обращаясь. Шлёпнул себя по губам и скрылся в недрах дома, уже привычно снимая с батареи тряпку.       Начинать уборку и доводить её до конца ему было в тягость, как и всякое обязательное дело. То ли пустота дома на нём так отразилась, распыляя непобедимую тоску, то ли человеческие черты взыграли. Сначала Джисон был счастлив вернуться к бытовым мелочам, но его старый характер брал верх. Несмотря на воспитанную установку трудиться, под натиском этой необходимости он к своим семнадцати был уже вымотан и часто не способен получать удовольствие от активной деятельности, руководствуясь сухим «надо» и переступая себя из раза в раз к самому последнему моменту, когда откладывать было уже опасно или непостижимо для его чувства долга. Он то и дело отвлекался с недовольным собою стоном, разнюхивая косметические средства, и был благодарен услышать, как дверь хлопнула через час или половину. Отряхнувшись, кошки понеслись ужинать, а Хо с подмёрзшими щеками не смел им отказывать.       — Дуни получит вкусняшку за находчивость, — гремел кормом он в необычайно светлом расположении духа. — М-м-м, как считаете?       — О? — вклинился Хан, и одна Дори метнула в него вниманием, прежде чем зарылась в свою полную синюю миску.       Причитания полушёпотом помогли понять, что Дуни обнаружила нечто за время прогулки. Джисон смог разобраться в ситуации лишь тогда, когда Минхо уселся на диван с согревающим кофе и стал изучать при домашнем свете украшение на большом пальце.       Кольцо. Тоненькое, имитирующее обвитый вокруг фаланги стебель розы с детальным бутоном. Серебристое, во множественных чёрных крапинках — отметинах времени. Кольцо было старым.       Точнее, ему было двадцать три года.       Джисон ахнул у плеча хозяина и так и остолбенел с отвиснутым ртом. И Хо мгновением позже обернулся, так долго, пристально смотря в его сторону, что Хан уверился — его видят. Волнение (и блокированная надежда) как током электрическим скатилось по спине. Но мужчина, помотав головой, отвернулся.       Кольцо было его, Джисона. Он умирал с ним на руках.